Текст книги "Журнал Наш Современник 2009 #3"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 33 страниц)

Такая смута – вокруг и в душе, такое неверие ни во что, такая апатия. И все понимают, что власть бессильна что-нибудь изменить, Ельцин допускает одну ошибку за другой, а Гайдар, Бурбулис – всё это мелкая рыбёшка, заурядные личности, ни на что серьёзное не способные. Очень страшно, когда не чувствуешь за спиной власти, которая думает о тебе, помнит о тебе и хочет помочь. Что-то будет с моей бедной многострадальной страной и со всеми нами, если ничего не изменится? Что-то могут изменить к лучшему истинные патриоты, любящие свою страну, образованные и умные, каким был Столыпин. Но где взять таких людей, они, наверно, по тюрьмам сидят, едят свою баланду.

6 июля 1992 г. В стране – смута, митинги, забастовки. Беженцы затопили Москву, появились и в Черкизове, ходят, просят хлеба, воду, говорят, что убежали от войны. Что же грядёт?

Была почти месяц страшная засуха, наш огород – спасение и надежда, совсем захирел, не росла картошка – наша главная надежда, потом прошёл дождь, мы сразу окучили картошку, чтобы удержать влагу. Растут кабачки, тыква, свекла, всё остальное или не взошло или очень хилое.

Мы пока держимся, спасают заказы и салаты из нашего двора: одуванчики, подорожник, сныть, крапива, мята, зелёный лук – и всё это с подсолнечным маслом.

Живу лишь творчеством, вырываюсь в Москву и как сумасшедшая занимаюсь своими панно, никуда не хожу, одолеваемая страстью творить. Порою довольна результатами, порою – нет. Так у меня проходит лето 1992 года.

* * *

12 апреля 1993 г. Не писала давно, почти год, задавленная заботами о Даше, замученная бытом. В стране – полнейший раздрай. Скоро референдум, которого добивается Ельцин. За кого голосовать – не знаю, видимо, всё равно за кого, ведь никто пока не может вытащить страну из трясины.

Читаю "Дневники" Пришвина. Давно ни одна книга не была столь ценной для меня, как эта. Жизнеутверждающая, объясняющая тайны творчества, дающая точный анализ происходящего вокруг. Вот кое-что из "Дневника" Пришвина: "Нужно, чтобы каждый человек нашёл для себя лично возможность жить жизнью высшей среди скромной и неизбежной действительности каждого дня". "Культура – это дело связи народов и каждого народа в отдельности с самим собой". "Хоть бы минутку побыть с самим собой и собраться с силами – вот это нужно человеку, иначе он вывёртывается весь наружу и в своих делах не узнаёт себя самого".

14 апреля 1993 г. Не помню такой сумрачной весны. Солнце было только в феврале. Уныло, холодно, серо всё вокруг. И вдруг посреди всего этого – старое корявое дерево, какое-то лишнее и даже портящее вид, покрылось белыми пушистыми шариками и сразу всё окрасило вкруг, вселило надежду на весну. Это расцвела старая ива. Так и пожилой человек – немощный и слабый – вдруг заговорит, и мы забываем о его возрасте, а только любуемся им и внимаем его мудрым речам.

30 апреля 1993 г. Была в музее М. Н. Ермоловой, там состоялась встреча с чтецом И. Н. Русиновым, который давно и прекрасно читает папины стихи. Он сказал, что впервые о Кедрине услышал в Норильске от приятеля-актёра, тот прочитал ему отрывок из поэмы «Зодчие». «Кто это?» – спросил Иван Николаевич. "Поэт Кедрин, а поэма называется то ли «Строители», то ли «Зодчие»… Вспомнил Иван Николаевич и знакомство с мамой, говорил о том, какая она была удивительная, живая, энергичная. Рассказал он о 28 ян-

варя 1962 года, когда состоялся его первый сольный концерт, посвящённый Дмитрию Кедрину, а мама не пришла. После первого отделения концерта Иван Николаевич позвонил маме и узнал, что у Дмитрия Кедрина родился внук, которого тоже будут звать Дмитрием. Фурор был потрясающий. У меня до сих пор висит над папиным столом афиша об этом вечере.

1 мая 1993 г. В Москве произошло кровопролитие у Калужской заставы (площадь Гагарина). Собрались партии, несогласные с правительством, и решили устроить шествие (первомайскую демонстрацию). Власти послали ОМОН. Один убитый, 70 раненых, четверо – тяжело. Очень страшно. Не начало ли это гражданской войны? Говорят, что 9 мая может быть заваруха.

9 мая 1993 г. Подхожу к прилавку в магазине, цены чудовищные: заграничная чечевичная закуска в пакете 3120 рублей, тут же – луковая приправа, такая же дорогая. Рядом старушка, обескураженная ценами, спрашивает меня: «Это что за лукавая приправа?» – «Луковая, бабушка». – «А чечевицу у нас в деревне бедняки ели, а тут три тыщи стоит». – «Да, бабушка, всё для богатых». – «А нам-то, милая, чего кушать?» – спрашивает старушка. «Не знаю», – отвечаю я, потому что действительно не знаю.

9 мая ждали каких-то неприятных событий, но обошлось, так как демонстрантам дали идти там, где они хотели. Они несли портреты Ленина, Сталина, лозунг: "Вся власть Советам!"

Какое тяжёлое время, а у нас – малышка, тянуть её ещё и тянуть. Одна надежда на то, что всё как-то утрясётся.

30 мая 1993 г. Познакомилась с пожилой дамой в парке, ей 80 лет, и 50 из них она проработала в Кремлёвской больнице. Получила звание заслуженного врача, какие-то ордена. Часто видела Сталина, измеряла ему давление. Они вместе с профессором Виноградовым приходили к нему почти ежедневно. Сначала их вели в большую комнату, где был накрыт стол, на котором были расставлены разные яства: фрукты, вина, пирожки. Сталин целовал руку Нине Ивановне (имя я изменила): приглашал к столу, наливал вина, предлагал фрукты, потом она измеряла ему давление и уходила.

Видя Сталина, испытывала невероятный трепет, нечто родственное гипнотическому состоянию, потом она не могла вспомнить, что говорила, какие вопросы он ей задавал. Все окружающие – прислуга – его боготворили. Держался Сталин исключительно вежливо, сдержанно, дружелюбно.

Василий – сын Сталина, был её пациентом. Каждый раз перед вызовом к отцу два дня она приводила его в чувство после беспрерывного пьянства: он лежал под капельницей, пил лекарства. Василий носил грубое солдатское бельё, даже немного поношенное. И он, и Светлана, и Сталин в быту были очень просты и непритязательны. Василий жаловался Нине Ивановне, которую иногда называл своей второй матерью, что он очень одинок после смерти матери, семья их фактически распалась.

Я вспомнила, как моя мама – Людмила Ивановна Кедрина – дружила с Анной Сергеевной, сестрой жены Сталина, после её возвращения из лагерей. Помню, как они с мамой собирали посылку для Василия Сталина в казанскую тюрьму, где он сидел при Хрущёве. Почему-то долго не могли найти какую-то любимую Васину колбасу. Посылку собирали у нас дома, а потом несли на ближайшую почту.

Ещё я помню, как на каком-то вечере в ЦДЛ Анна Сергеевна сидела на ступеньке в светлом платье в цветочек, все места были заняты.

Светлана Сталина много раз пыталась устроить свою семейную жизнь: Мороз (отец развёл), Жданов (сама развелась, ссылаясь на то, что его мать – Салтычиха), Каплер… Светлана была одинока и металась.

Берия все ненавидели и знали, что он – чудовище, считали, что все беды в стране – от него.

Видимо, многое помнит эта женщина и может рассказать, но она больше в парк не пришла, может быть, жалеет, что была со мной столь откровенна.

* * *

15 июня 1994 г. Мы дошли до точки: нет денег на продукты. Витамины едим только в Черкизове – мой салат из трав, благо – бесплатный. Но Наташа его не признаёт. «Что я – коза, что ли?» – с возмущением говорит она.

Однажды утром мы обнаружили, что у нас нет денег даже на хлеб. Я тут же сообразила, что можно продать возле детского магазина "Смена" Дашины ботиночки – заграничные, в хорошем состоянии, кем-то подаренные нам. Можно ещё кое-что собрать из детской одёжки. Сейчас же вещи были собраны, и мы с Георгием отправились к магазину "Смена". Там со своими товарами уже стояли женщины. Как только они замечали милиционера, мгновенно сметали свои вещички в большие сумки и стояли с независимым видом. Я пристроилась рядом с ними, разложила Дашины вещички, её беленькие с синим ботиночки, туфельки, из которых она выросла. Все проходили мимо моего товара, а одна женщина презрительно бросила: "Ношеное продают!" Георгий устроился неподалёку на железной трубе и курил, курил без конца.

Вдруг показался милиционер, и женщины мгновенно упрятали свои товары, я же, растерявшись, продолжала стоять. Милиционер подошёл ко мне и сказал: "Пройдёмте, гражданочка, в отделение". И вдруг я взорвалась: "Да, да, давайте пройдём! Только я не виновата в том, что меня довели до того, что я продаю вещи своей внучки, хотя имею высшее образование. А вон мой муж сидит, он – участник войны! Ведите, ведите нас в отделение!" Милиционер посмотрел на Георгия, на меня и пошел дальше. Женщины вновь разложили свои товары, а одна спросила меня: "Ты что, сунула ему что-нибудь?" У нас всё-таки купили ботиночки и мы, радостные, кинулись в магазин, купили хлеба, масла, молока, колбасы и сигареты для Георгия. Когда пришли домой, девчонки кинулись к нам: "Мам, что продали?" – "Ботиночки". В этот день у нас был пир на весь мир.

Унизительное чувство своей ненужности в этой жизни, которая выкинула тебя на свалку, охватило меня и долго не отпускало. И только творчество ещё держит, не даёт сдаться. Россия губит свой народ, вернее – власть, неумелая, бездарная, бесчувственная.

19 июня 1994 г. Мы познали самую настоящую нищету: больше недели вставали утром и не знали, на что купить хлеба. И тут я вспомнила стихи папы, написанные во время войны, в ноябре 1942 года, называются они

"Ущерб":

Соль – на исходе.

Масло в банке тает. Махорки -

горсть осталась про запас. Муки – в обрез.

Картошки не хватает. И керосина в примусе – на час! Чай вышел весь.

Крупу и сахар съели… Верь иль не верь,

А, видно, в самом деле Тебе конец приходит, белый свет!

Оказавшись на фронте, папа продолжает волноваться о нашем материальном положении. В одном из писем он пишет маме: "Мне стыдно здесь питаться, как в мирное время… зная, что ты с ребятами там голодаешь".

Никогда не думала, что такое может повториться, да ещё в мирное время.

Мы с Георгием Ивановичем совсем оголодали, отощали и спали с лица. Хорошо, что Даша в яслях, хоть её там кормят. Отец её алименты не платит, собес куда-то переехал, Дашино дело затерялось, и мы живём на наши 150 тысяч (такие стали деньги) вчетвером. Наташа пишет статьи, но денег надо долго дожидаться, и платят гроши. Нас с мужем в это лето спасли грибы: было их в лесу великое множество. Мы жарили целую сковороду, а потом ели или с лапшой, или с кашей. Находила грибы я, а срезал их муж, осторожно, ножиком, чтобы грибницу не потревожить.

Я совсем "охляла", как мама говорила, есть только одно желание – лечь на кровать и не вставать, а дел невпроворот. Встаю и делаю всё, что нужно. Тут у писателя Ивана Васильева прочитала: "В магазинах пусто, российские власти грозятся через неделю отпустить на волю цены, и что нас ждет?" Действительно – что нас ждёт? Только одному Богу известно.

* * *

23 января 1995 г. Я где-то прочитала: «Самый счастливый человек тот, который принадлежит себе». Но не всем это нужно, некоторые не переносят одиночества. Я же много лет мечтаю о том, чтобы никому не быть обязанной, хоть недолго, хоть полгодика, но не получается, всё время что-то находится важнее моего творчества, моих стихов, прозы, моих панно, и я покорно, как лошадь, впрягаюсь в новый воз. Сейчас главное – Дашенька, её здоровье, её развитие и воспитание. Она уже в ясельках, дедушка приходит за ней, а она тащит ему маленький детский стульчик, чтобы он сел, дедушка объясняет ей, что он маленький, и тогда Даша несет ему второй маленький стульчик. Нянька смеётся, говорит: «Даша – сто умов». Так что этот человечек для меня самое главное на свете. И когда мы с дедушкой везём Дашеньку на саночках домой, я думаю о том, что наступит когда-нибудь лучшее время, когда мы сможем покупать в магазине самые лучшие продукты и самые необходимые для Даши вещи, и Даша пойдет в школу, а Наташа встретит свою любовь. Жизнь не может не измениться, а коли я живу, значит – не всё исполнила в жизни, что мне предназначено: работать мне ещё и работать, растить внучку, выпускать папины книги, издать мою книгу о нём, а может быть, и мой сборник стихов. Жизнь продолжается.

ВАРВАРА ЖДАНОВА

ПРОПАВШАЯ ГРАМОТА

Павел Басинский «Русский роман, или Жизнь и приключения Джона Поло-винкина». – М.: Вагриус, 2008; Илья Бояшов "Танкист, или «Белый тигр»: Роман. – Спб.: Лимбус Пресс, ООО «Издательство К. Тублина», 2008; Александр Иличевский «Пение известняка»: Рассказы и повесть. – М.: Время, 2008; Владимир Костин «Годовые кольца»: Повести и рассказы. – Томск: ОАО Издательство «Красное знамя», 2008; Владимир Шаров «Будьте как дети»: Роман. – М.: Вагри-

ус, 2008.

Издания – финалисты Национальной литературной премии "Большая книга" (2008 год).

Поднял я тогда с земли камень, сунул в карман и думаю: «Ну, погоди, проклятый Санька. Это тебе не Германия. С твоим-то фашизмом мы и сами справимся».

А. Гайдар "Голубая чашка"

"Чуден Днепр при тихой погоде", – когда-то заметил Н. В. Гоголь, описав далее природу со свойственной ему легкостью пера. С тех пор мастерство русских писателей окрепло и упрочилось, в чём легко убедиться, заглянув в нарядно оформленную книжку современного литератора:

"Теперь на реке мне покойно, и взор обращен напротив к верховью, к пониманию того, что река и года, и тысячелетия прежде так же текла в ровном бесчувствии, постигая забвение от края до края…" (Александр Иличевский. "Пение известняка", рассказ "Старик".) Как будто не совсем грамотно. Пожалуй, редактор советских времён и не пропустил бы такое "проявление индивидуального стиля".

Из той же книги:

"В одном из мест я вышел на поляну, заросшую маками. Пространство пылало вокруг от этих нежных, уже отцветающих растений". (Рассказ "Горло Ушулука".) "Аркадий, не говори красиво", – предостерегал своего друга Базаров. А проза современного литератора пестреет яркими красками, как прилавок на барахолке.

В названных книгах преуспевающих нынешних писателей находим отсылки, декларирующие якобы преемственность по отношению к русской классической литературе.

Между тем свойство творчества современных авторов, которое можно назвать "принципиальной дегуманизацией", означает потерю всякой сущностной связи с наследием классики.

Одушевлённый вещный чувственный мир агрессивно вытесняется фиктивной страшновато-весёленькой "реальностью".

Полнокровные человеческие образы подменяются условными фигурами, абстрактными единицами, не действующими, а, скорее, кривляющимися по авторской прихоти.

В авантюрном романе Павла Басинского обнаруживаются обрывочные нити сюжета, масса непрописанных характеров, аляповатые стилизации под классику. Грубо заявляет о себе кровавый детектив, а шутки вызывают почему-то томительную скуку.

При этом "Русский роман, или Жизнь и приключения Джона Половинки-на" – произведение, почти неуязвимое для серьёзных критических претензий. Вряд ли автор замахивался на шедевр. Этот роман – литературный продукт, сработанный профессионалом на продажу. Всё подчищено, гладко, легко и бессмысленно, как болтовня. Физиономию писателя не разглядишь. Автор абстрагируется от своего творения и одновременно отстраняется от развращённого и развращаемого читателя.

"Роман требует болтовни", – шутил Пушкин о "Евгении Онегине". Сегодня болтовня заявляет своё требование считаться искусством, мимикрирует под роман.

Автор ловко "расфасовывает" по разным главам действие своего романа. Но там, где описываются целые, не осколочные картины, сразу заметна слабость: характеры, которых не бывает, движения, которым не веришь, неправдоподобие ситуаций.

Насквозь выдуманным выглядит вечер молодых постмодернистов, с тонкопровокационными, как считает автор, а на самом деле скучно-утомительными воплями о ниспровержении классики. Небольшая вставная новелла, заявленная как имитация Достоевского, на самом деле отдаёт вычурной фантастикой. Тут автору откровенно изменил вкус.

Концовка романа намеренно ироническая: Джон Половинкин становится совсем русским с другим русским именем, остается в России, бросает прежние сектантские заблуждения, женится, становится православным священником.

Не так уж важно, хотел ли автор иронически намекнуть на судьбу Пьера Безухова, чьи масонские умонастроения развеялись под воздействием простой жизни среди народа и нашедшего счастье в семейной жизни; намекает ли автор на тургеневские корни в образе Аси, невесты героя – он лишь пробегает по поверхности, захватывая верхи жизни, не заглядывая в глубину.

Характеры героев романа – это, на самом деле, не характеры в их жизненной полноте. Это – имидж, умело подновленный и отреставрированный. Таковы, например, образы милиционеров, образы писателей из богемы. Такие милиционеры, из старого анекдота, у всех на языке.

Профессор русской литературы Барский – пожилой плейбой и кутила – это не сам профессор, а представление о нём. Тиражируемый образ успешного научного работника, нашедшего своё место в современной действительности.

Образ главного героя, русского американца Джона Половинкина, расплывчат и пуст. Отчетливой характеристики героя нет.

Невеста Джона – Ася. Этакая бойкая и нежная современная девочка. По идее автора. Но читаешь – и так и видится публичная девка, которую мудрый сутенер уверил, что ей идёт притвориться наивной и трогательной.

Всё это обличья, а не лица. В "Сорочинской ярмарке" Гоголя нечистая сила заявляет о себе неожиданно и нагло: "…Страшная свиная рожа выставилась, поводя очами, как будто спрашивая: "А что вы тут делаете, добрые люди?" Нынешняя действительность выпирает огромной свиной мордой тупо и злобно, а современный писатель придает этой морде выражение значительности и шутливости.

Роману Павла Басинского предпослан эпиграф из пушкинской "Пиковой дамы": Томский говорит с бабушкой-графиней о книгах, о "русских романах". Эпиграф подобран вроде бы умело: с целью придания энергетического заряда книге. Но отсылка к "Пиковой даме" – чистая формальность.

"Пиковая дама" – опорное произведение для многих поколений русских писателей в обосновании темы нестяжательства. Идеология сегодняшней культуры враждебна идеям "Пиковой дамы". В сознании Германна игра вытесняет живую жизнь и любовь Лизы, погоня за богатством приводит его к ка-

тастрофе. Современный писатель-профессионал, благоразумно желая преуспеть, напротив, только и должен толковать читателю: деньги и игра, игра и деньги…

Эпиграф из "Мастера и Маргариты" предпослал своему роману "Танкист, или "Белый Тигр" Илья Бояшов. Воланд софистически рассуждает о свете и тени. Но опять же полусказочное зло, романтическая любовь, дарованный в награду Дом – мало интересуют современного писателя. Ему только хочется намекнуть, что зло – обаятельно и правдиво, перенять некоторые стилистические приёмы.

Действие романа Ильи Бояшова происходит в годы Великой Отечественной войны. Написать исторический роман – весьма сложная задача, даже для человека, отлично знающего эпоху. Современный писатель обходит эту задачу с лёгкостью: он набрасывает абстрактные декорации, как в компьютерной игре, и играет себе "в войнушку".

Ни малейшей доли патриотизма нет в этой книге. Страха, боли, героизма прошлого будто вовсе и не существовало для автора. Он начинает с чистого листа, у него нет исторической памяти.

Надо отдать должное: начало романа, где явлен главный герой, – яркое, с ёмкой ритмической структурой. Автор показал умение использовать метафоры (подчас вспоминается метафоризм прозы Ю. Олеши).

Но это – единственное достоинство книги. Кульминации нет. Следует ряд осколочных сцен, необязательных описаний, отдельных деталей – и действие торопливо оборвано в финале. Роман, по совести говоря, оказывается не написанным, не состоявшимся. Это, скорее, заявка на роман, эскиз глав, набросок сюжета.

Трудно определить момент, когда повествование безнадёжно разваливается. Может быть, это эпизоды вторжения в Германию.

Кажется, автор, заигравшись и забывшись в своих фантазиях, не понимает всего масштаба клеветы, возводимой им на советские войска, которые якобы, как полчища варваров, заполонили Германию в конце войны.

"Комом слипались за "Т-34" раздавленные лошади, фолькштурмовцы и младенцы".

"Оставляя пятна на месте детских колясок", "перемалывая" "обезумевших женщин и детей", советские танкисты врываются в чистенькие тихие городки, мародерствуют и творят повальные насилия (это подаётся с разухабистым юмором).

"Стонал за ними ещё один изнасилованный городок – ни в чём не повинный средневековый Цорбен. Пожары врывались в окна, а из окон навстречу огню летели шкафы, стулья и зеркала: буйствовала в залах и комнатах каждого дома, истребляя чужой ненавистный уклад, свирепая русская пехота".

"Женщины потрошились ими, как куры". В огромном количестве запасается награбленное добро.

Показывая, как начальство (почти безуспешно) пыталось справиться с разбоем, или осторожно указывая в комментариях, что разбоем занимались, в основном, разложившиеся тыловые части, автор, в сущности, ничего не меняет, нарисованные клеветнические картины не тускнеют. А мародёрство описывается так:

"Специальными тросами крепились мешки с самым разнообразным имуществом, включая мыло, консервы, рулоны ситца, сапоги, ботинки, женские чулки и даже реквизированную пару соломенных шляпок с кокетливыми розочками. Кончилось тем, что вся эта гора, облепившая танк со всех сторон, стала мешать повороту башни". И далее: "…Количество рассованного по противогазным сумкам золотишка приближалось чуть ли не к килограмму".

Мародёрствующие советские солдаты напоминают отступающее наполеоновское войско в изображении Л. Н. Толстого в "Войне и мире". Вот здесь, может быть, имеет место невольная, мертвенно искажённая реминисценция образного строя классического произведения.

Склонность к героизму, тяготение к подвигу, неудержимое преодоление препятствий… Всё это стремится спародировать Илья Бояшов в своём романе. К чему? – как бы говорит автор. Лучше прикопить деньжонок и похвастаться перед соседом новеньким автомобилем. Подвигу нет места в современной действительности. Что же делать герою? Разве купить "Запорожец" и протаранить чей-нибудь лимузин.

И показательно, что в книге о Великой Отечественной войне Ильи Бояшо-ва советский солдат и фашист могут, в принципе, даже поменяться местами. "Ты за ту команду болеешь или – за эту?" Автор не спешит определить фашизм, как мировое зло. Этот идейный аспект затушёвывается.

Не следуя совету Булгакова, что героев своих надо любить, Илья Бояшов не любит персонажа своего романа – сумасшедшего русского танкиста, потерявшего память. Он его презирает.

Автор сравнивает своего героя с Башмачкиным из "Шинели" Гоголя. Почвы для сравнения нет: Гоголь бесконечно сочувствует своему "маленькому человеку", любит и понимает его.

Роман "Танкист, или "Белый тигр" – вещь неудавшаяся, но созданная, чувствуется, со страстью, упорством, замкнутой сосредоточенностью. Эти качества автора угадываются, они роднят его с персонажем романа. Вопреки стремлению автора подвергнуть в этом образе осмеянию "чуждый элемент", беспамятный танкист – более всего отражение душевных качеств самого автора, резко и навсегда разорвавшего связи с христианской гуманистической великой культурой.

Идеология романа Ильи Бояшова весьма поверхностна. И он сам как писатель нуждается в том, чтобы выйти за пределы эстетики компьютерной игры с её потусторонней, саморазрушительной, безумной жестокостью.

"Зачем бередить будущее символом опустошения жизни – простором?" – такой риторический, полный меланхолии вопрос обращает к читателю Александр Иличевский – автор книги "Пение известняка" (рассказ "Перстень, мойка, прорва").

Рассказы, лишённые композиционной основы, рассыпаются на ряд бессмысленных и жестоких картин. В них нет завязки, сюжетного развития, финального аккорда. Увы, автору нечего сказать, да и рассказывать истории он не умеет. Чему бы он ни подражал: медленному и точному языку А. Платонова, романтической отчуждённости лирики Лермонтова, обаятельной мужественной прозе Хэмингуэя – ничего ему не даётся, всё выходит убого, вяло и ужасно смешно. Так, повести "Горло Ушулука" предпослан эпиграф из "Героя нашего времени". Но герой Иличевского, забредший в какую-то странную местность, где цветут маки и бегает непуганая дичь, являет собой уморительную, невольную со стороны неумелого автора пародию на Мцыри – лермонтовского романтического беглеца.

Между тем из аннотации к книге узнаём, что Александр Иличевский (родившийся в 1970 году) – лауреат премии "Большая Книга" (2006); финалист Бунинской премии 200б года (серебряная медаль), а также – лауреат премии "Русский Букер" 2007 года за роман "Матисс".

Ну что ж, как в гоголевском "Портрете", воскликнем, подчиняясь обстоятельствам: "Хвала вам, художник! Вы вынули счастливый билет из лотереи".

Изобилие сцен жестокости и насилия, демонстрация уродств и смертей – всё это находим в сборнике Александра Иличевского. В рассказе "Горло Ушу-лука" появляется двойник героя, которого тот успешно убивает, утопив в речке. В рассказе "Улыбнись" молодая женщина оказывается в параличе после родов и кончает самоубийством – отравившись. В рассказе "Медленный мальчик" нам демонстрируется ребёнок-даун. В рассказе "Перстень, мойка, прорва" парень скрывает труп красотки, который ему подбросили…

И вершиной творческой мысли автора следует признать сюжет рассказа "Случай Крымского моста". Повествование ведётся от имени бесплотного духа, летающего меж людей (слава Лермонтова – создателя Демона, как видно, не дает автору покоя). Пьяная драка. Двое хулиганов поздней ночью попадают в метро. Последний поезд. Пустые вагоны, только одна женщина, которая рожает. Она рожает девочку и умирает. Взяв ребенка, один хулиган выходит на улицу, другой погибает в тоннеле. К утру девочка умирает. Держа на руках мёртвое дитя, хулиган заходит в "Детский мир", покупает ребёнку игрушки, в том числе игрушечный катер. Он кладет ребёнка на катер и сплавляет тельце по Москве-реке. Он стоит на мосту. Бесплотный дух толкает его в грудь, хулиган летит в реку, где и тонет.

Корявая риторика заполняет книгу Александра Иличевского. Сюжеты теряются среди неуклюжих ретроспекций и лирических отступлений. Автор весьма щедро и равномерно сдабривает тексты скабрезными сценами и описаниями.

В повести "Бутылка" он переходит на фельетонный стиль изложения (затасканный, истощенный, бесцветный язык). Поведение во время пьянки, грязь, глупость, бессмыслица в беспутной голове – вот область смешного, достойная пера автора, счастливо обнаруженная им. Ничего не помню, но веселюсь, а задумываться много нечего – вот мораль повести.

В рассказе "Воробей" автор обращается к временам голода в деревне в 30-е годы. Вроде бы формально обличает "сталинщину", но циничное лицемерие автора поистине ужасает.

В фельетоне А. Аверченко "Рассказ для "Лягушонка" редактор так критиковал автора: "Милый мой! Если бы существовал специальный журнал для рабочих городской скотобойни – ваш рассказ явился бы лучшим его украшением". Детальное описание в рассказе Александра Иличевского, как воробью, залетевшему в избу, оторвали голову, как он закатывал глаза и обливался кровью, или упоминание о том, как крестьяне спрятали от начальства тёлку в подполье, а чтобы она не мычала, вырезали ей язык и надрезали губы, – такое чтение, может быть, доставило бы тихую радость заслуженному работнику скотобойни, но читателю, не посвященному в таинства подобных профессий, становится, представьте себе, неприятно и тяжело на душе. И одновременно возникает желание написать донос в Общество защиты животных: уж очень "правдивые" и смачные вышли картины.

Впрочем, думается, именно ощущения тревоги и апатии старается автор вызвать у читателя, разбрасывая в текстах множество таких, например, умозаключений: "Одиночество затягивало как смерть".

Как будто проза Владимира Костина (сборник "Годовые кольца") может напомнить о ровном течении слога и скучноватой добротности произведений советских писателей брежневской эпохи. Но язвительно-глумливый взгляд автора – явление современной действительности, времени небывалого торжества обывателя на лавочке у подъезда.

Героям Владимира Костина не суждено совершить взлёт над однообразной повседневностью. Напротив, такой взлёт чреват неприятностями и туманной опасностью. Своим подопечным автор определяет подобающее скромное местечко, и уж с него – ни ногой!

"От первого до последнего класса Вера, пионерка и комсомолка, росла безупречной девочкой. Красивая, опрятная, волевая, отличница, слово у неё никогда не расходилось с делом".

По этой показательной цитате из повести "Музонька" видно, что автор тяготеет к описаниям скорее масок, а не лиц. Биография человека и биография маски – две разные вещи. Повороты в судьбах героев книги не отличаются правдоподобием, и автор нередко закономерно сбивается на несложный анекдот.

В маленьких рассказах – привычная атрибутика и знакомые чудачества затянувшегося анекдота.

В повестях "Бюст" и "Музонька" автор, наверно, не представляя, как дальше поведут себя персонажи-маски, попросту топит героя первой повести, а Вера – героиня второй повести, заболевает манией преследования.

Неестественность судеб бьёт в глаза, и поэтому сложно сопоставить, как этого, видимо, желает автор, "Музоньку" Веру и чеховскую "Душечку" (героиню одноименного известного рассказа Чехова, которая умела виртуозно проникаться идеями своих избранников). Оживить свою героиню Владимир Костин не в силах.

Композиция – самая уязвимая сторона построения произведений Владимира Костина. Так, распадается повесть "Рожок и платочек", полифонизм структуры автору не удаётся при всём желании. Повествование ведётся от имени едва ли не десятка действующих лиц. Характеры и манера речи так и остаются неопределёнными.

Неправдоподобна идиллическая до приторности любовь Володи и Ляли, сладенькая, как в дешёвой песне, наскоро сочинённой на погибель дурачков и дурочек.

В этой же повести на финальных страницах, чтобы – на видном месте, находим небольшое историко-социальное исследование морального облика воспитанниц Смольного института (героиня повести – старуха Агафья вспоминает прошлое). Чёрная клевета, наряженная в кукольное платьице:

"Нинетта… подвержена была нимфомании, добивалась меня долго и, ко-

нечно, безутешно. Потом она сошлась с одной девочкой-малюточкой, не в ущерб нашей дружбе".

Вот теперь можете подражать! Изящества-то, изящества… Куда Бунину с его "Легким дыханием"!

Апогей мутного бездумья – рассказ о психологических комплексах цыпленка, съеденного к Новому году, – тоже находим в повести "Рожок и платочек". Как много наболевшего включил автор в своё произведение!