Текст книги "Журнал Наш Современник 2009 #3"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 33 страниц)

2

Впереди грозы, особенно сильной, всесотрясающей, обязательно идет ее предчувствие. Или духота навалится, или тревожно станет, неуютно.

Точно так же надвигаются грозы душевные. Ни с того, ни с сего вдруг как-то нехорошо становится, не по себе, тягостно. Человек разумный тотчас же начинает мысленно вокруг себя озираться, обдумывать происходящее и, глядишь, хотя бы почувствует, догадается, откуда удара ждать. Но ведь иногда и ждать ясно откуда, и направление удара известно, но человек взял да и ослабился, угасил в себе остроту, называемую предчувствием, выпустил из сознания своего нечто неосязаемое, труднообъяснимое – и эту грозу пропустил.

Так и с Глебкой произошло. Уж ему ли про Хаджанова забыть – а забыл.

Да, забыл, отпустил не из обычной бытовой памяти, а из той, что посложнее, называемой сознанием или даже подсознанием.

В общем, однажды мама прибежала с работы, и глаза у нее были с маленькие чашечки. Платок сбился на затылок, она едва дышала, ноги не держали, и, припав на краешек стула, она не спросила, не удивилась, не воскликнула, а почти равнодушно сообщила, что и ударило Глебку в самый поддых.

– Сегодня Хаджанов объявил, что это ты сжег его киоски, пять или семь. Это было давно, но он закончил свое расследование. Есть свидетели. Предлагает. Или заплатить за них деньги. По две тыщи долларов за каждый. Или подписать бумаги об отказе от квартиры. Той, Маринкиной.

Глебке каждая фраза казалась булыжником. И этими булыжниками били по голове. Он раскрывал рот, хватал воздух, намеревался что-то крикнуть, но не давал себе воли, понимая, главное – промолчать. Потом вытащил из себя слово:

– Неправда.

Стал его повторять маме. Она заплакала и высказала, может быть, самое главное:

– Ты, наверное, не понимаешь. Хаджанов у нас главное лицо. Не начальник санатория, никто. Он. И он сказал, что уволит меня. Ты понимаешь?

Сволочь! Вот оно – словечко, точное и нужное в этот миг. И гром, и молния сразу, в одном выражении. А ведь должен был он, Глебка, обязан был предчувствовать и предвидеть, откуда придет поганая гроза в его дом.

Хаджанов! Улыбчивый майор. Борин наставник и тренер, человек, решивший целую судьбу. А как он восклицал и плакал тогда, на кладбище, когда все думали, что хоронят Борю. И как можно было хоть какое обвинение предъявить ему в неискренности? Но как он строил дом, купив землю покойной Яковлевны? Как размножался бесчисленными своими земляками по всему городку? И потом эти киоски, лавочки, магазинчики! Всё как-то разом сомкнулось и закоротило в его сознании – и мамин встрепанный вид, растерянный и беззащитный перед всесилием Хаджанова, и смутная собственная вина, и этот несправедливый расклад прилавков, продуктов, денег и владельцев, а еще и Борик, снова сгинувший невесть куда, и пожар, в котором дотла исчезла даже, кажется, память о нем и о его Маринке. И собственная Глебкина ненужность, незнание, чего и как делать.

– Сволочь! – ещё раз громко выдохнул он, и в этом возгласе все слилось сразу.

Он выскочил из дому, накинув курточку. В кармане лежал паспорт, на всякий случай, а в нем, под пластиковой корочкой с гербом державы, солидно тиснутым золотой фольгой, между ним и карточкой, прятались пятьсот баксов, которые Глебка предпочитал таскать с собой на всякий пожарный. Пожарных случаев, по счастью, пока не случалось, но знание, что у тебя есть деньги, если и не помогало, то укрепляло.

Глебка думал было кинуться в санаторий, но эта идея не оказалась серьезной, а значит, устойчивой. Погодки сдать его не могли, но ведь никто, кроме них, и не указал бы на него. И вот что странно – сколько месяцев назад это было? Зимой. Быльем поросло. Нет, бежать к Хаджанову – значит признаться, и вообще здесь что-то явно не то!

И Глебка двинулся к братьям. Часа полтора ушло на то, пока они соберутся к домашнему очагу, каждый из них учился по вечерам, хоть и в одном институте, но на разных курсах, а днем – уже не подрабатывали, а втяж-кую работали в родительском хозяйстве. Добились своего старшие Горевы – они-то теперь отдыхали, а магазином, и теперь не одним, правили сыновья. Главный, ясное дело, Петр, и из каждого получился справный управитель, то есть менеджер – в их подчинении ходило теперь десятка два-три разных помощников, от продавцов до снабженцев и грузчиков. И ничего: "Подворовывают, – говорил Петр, – но терпеть можно". Однако все-таки стеснялись они своей работы. Чаще говорили просто, что они студенты, и все. Что дальше будет – не знали. Хотя чего тут знать?

Подобрался вечер. С каждым из троих своих давних и старших друзей Глебка переговорил и вдоль и поперек – сначала с Петром, потом с Ефимом, потом до дому допылил Федька, все ведь – старше его… И суть не в том, что каждый в розницу и все оптом божились и клялись, будто ни разу и никому не проговаривались. В конце-то концов, если дело не имеет последствий и совершенно безопасно, почему бы и не прихвастнуть надежным дру-ганам, разделяющим твои устои? Но в том и суть, что хоть поджоги были не ахти какими, подобные шуточки, ясное дело, могли иметь и последствия – да еще какие! И, само собой, не были безопасны: Хаджанов владел если не целой армией своих земляков, то уже давным-давно немалой силой – от мальчонок вроде тех наглецов до парней в силе и в соку.

Да, они тихо и мирно работают на рынке продавцами или вежливо взвешивают гречку в магазинчике с издевательским названием "Русь". Красавцы! Черные волосы топорщатся из распахнутых рубах, не менее волосатые руки так и играют силой, черные лакированные усы и усищи топорщатся на улыбчивых лицах. Вежливые, ничего не скажешь, образцово дисциплинированные, отличные выпускники школы Хаджанова – только сколько искренности в этой вежливости, а сколько презрения и непочтения – какой весовщик завесит?

Разобрав дело, рассказав о матери, о хаджановской угрозе, опять предупредив старших другов, почем может быть расплата, Глебка ни с того ни с сего предложил ребятам поехать в город. Просто так, протряхнуться. В родных кварталах они всем видимы и всеми узнаваемы, а собираться вместе сейчас, может, не самый раз, не самое подходящее время.

Братья охотно согласились. Завели свою "газель" и поехали.

Что-то все-таки удивительное было в их отношении к Глебке. Школьник не то чтобы командовал тремя старшими парнями, а легко их соблазнял. Или чувствовали в нем продолжение Борика? Слегка опасались? По крайней мере, уважали…

В столице местных земель, городе, несомненно, более значительном и крупном по сравнению с Краснополянском, но все же неопрятном, обтерханном и в высшей степени поношенном за счет массовых когда-то построек из серого силикатного кирпича, выделялась собою разве что пустынная в старые времена площадь, ныне опять же обставленная по кругу фанерными разномастными киосками.

К площади этой примыкал недлинный старинный бульвар с вековыми липами и прохожей аллеей посередине, где и происходило главное человеческое оживление. Когда-то вдоль бульвара, с обеих сторон, двигался транспорт, но теперь машины тут не ходили, и ничто не стало мешать пешеходам шляться как по бульвару, так и по двум асфальтированным, хотя и нешироким проездам, да еще же и по двум как раз широким тротуарам – так что народу тут всегда пребывало множество. На тротуары выползли столики разнообразных кофеен и ресторанчиков с тентами, с зонтиками, с белыми заборчиками, а еще множество, один за другим, было тут торговых сооружений, не то чтобы, конечно, столичные бутики, но уподобляющиеся им заведеньица.

Глеб разменял сотняшку – здесь в обменниках девицы даже головы не поднимали, просвечивали купюры синим светом, выкидывали деньги, чек, поддельно торопясь, хотя торопиться ровным счетом было некуда, не то что во времена слухов и паник.

Присели в уличной кафешке, он заказал по бокалу колы со льдом и пластиковой соломинкой. Кайфовали вчетвером за железным квадратным столиком на железных же, в белый цвет покрашенных стульчиках. Жестко, неудобно, но славно почему-то, хорошо, потому как непривычно и празднично.

Ни говорить, ни думать про Хаджанова, про зимние дела не хотелось, вообще ничего не хотелось, вот только так сидеть, помалкивать, почмокивать, балдеть, таращиться по сторонам – на чужих девчонок, идущих мимо, на мужиков, на женщин с сумками и пакетами, которые семенят мимо, идут, чего-то где-то накупив на этом коротком торговом бульваре. Как будто с ума люди посходили – все возбуждены, сосредоточены, взвинчены – или наоборот, плетутся расслабленно, будто достигли счастья – радости, удачи, утехи. А всего и делов-то – покупку либо задумали, либо уже совершили. Кофту там, например, или туфли. Можно подумать, без этого жизнь остановится, обломится, бессмысленной станет… Одно слово – рынок!

Меценат Глебка заказал еще по бокалу колы, велел кинуть туда по дольке лимончика. Малолетка-официантка, наверное, лет пятнадцати, все исполнила беспрекословно.

– Помните, парни, – спросил Глебка, и радуясь и печалясь, – как мы у вас в детстве на бревнышках вот так же сидели? И вы нас с Бориком, и с Акселем, и с Витьком Головастиком этой заразой в банках досыта угощали?

Выросшие, возмужавшие братишки загалдели возбужденно, принялись спорить, когда было лучше – тогда или сейчас. Пришли к выводу: "Сейчас!" Тут все-таки лед, соломинка и лимон. Глеб не согласился.

– Тогда Борик был, таким, как я, – не согласился Глеб. – Тогда было лучше!

Парни, почти мужчины, сочувственно закивали.

– И еще была наша деревня Горево, – добавил Глебка, – город ее еще не сожрал. Ну, и народу столько вокруг не было, – кивнул на шныряющих, бегущих, стоящих, движущихся людей разного возраста.

– Там это там, – многозначительно произнес Ефим. – Тогда это тогда. А тут это тут.

– Точно, – восторгнулся старший брат Петя. – И здесь это здесь. Наконец-то расхохотались.

4

Все, что произошло дальше, потом казалось Глебу эпизодом киносъемки – он видел похожее по телику: стремительно и непонятно.

Впрочем, это можно было бы сравнить и со стихийным бедствием, вроде обвала, только не в горах каких-нибудь, а прямо среди людей, в городе, на площади, ярко освещенной фонарями.

Они вышли с бульвара на площадь, довольно пустынную, по крайней мере в сравнении с торговой улицей, и пошли по ее краю – просто так, не спеша.

Сзади послышался топот, какие-то вскрики, они обернулись и увидели, как прямо на них несутся человек пятнадцать одетых в черное людей.

Именно это запомнилось вначале – одетых во все черное. Они гнались за двумя людьми такого же примерно роста. Двое что-то гортанно вскрикивали время от времени, а черные молча гнались за ними. Вся эта свора выскочила с торгового бульвара, скорее всего, из ресторана, который сиял иллюминацией прямо на углу площади. Оттуда раздался крик, шум, свист, что-то замелькало синим – это вспыхивали проблесковые маяки вылетевших на площадь милицейских патрульных машин. Черные, вместо того чтобы разбежаться, стали лупить тех двоих. Тогда только Глеб немного разглядел драчунов – они были еще и бритыми. Скинхеды!

Били они каких-то неизвестных хотя и кулаками, не палками, не говоря уж об оружии, но лупили зло, без жалости, с какой-то непонятной яростью.

Минуты через три только Глеб услышал, как звал его издали старший, Петр:

– Гле-е-ебка!

Он сообразил, что братья отбежали, дистанцировались, надо и ему отсюда убегать, и побежал, но было поздно. Из-за угла вывернули менты, причем в модерновых круглых касках, опять же как в кино, и скорей Глеб сам врезался в них, чем они поймали его.

Его огрели палкой сбоку, под ребро, он хотел объяснить, что совершенно ни при чем, но дыхание перехватило. Ему скрутили руки, потащили к арестантскому "газику". Глеб слышал, как братья кричали ментам:

– Он не виноват! Мы просто шли!

– Вот мы и узнаем! Куда вы шли! – ответил хриплый голос. – Да и про вас узнаем! Ну-ка, ребята!

За ними кинулись, это Глеб скорее почувствовал, чем увидел, но парни оторвались.

Его затолкали в машину, он не рвался, не сопротивлялся, только покряхтывал. В полумраке сочувственный голос спросил:

– За что же вы их? Глеб сказал:

– Я прохожий, я ни при чем.

– Зачем же тогда бежал? – усмехнулись ему в ответ.

Потом дверка несколько раз открывалась, и в машину запихивали черных и бритых. Вернее, стриженых. Они были как угорелые. Орали:

– Привет, Вовка!

– Россия, вперед!

– Не отдадим черножопым русских девок!

– Эх, пацаны, – сказал им при тусклом свете немолодой мент. – Да эти ваши девки сами вас отдадут.

– Не смейся, дядя! – крикнул отчаянный мальчишечий дискантик. – Вы отдали, мы вернем!

Время как-то спрессовалось, превратилось не в минуты, а в блоки. В первом блоке вокруг Глебки кричали, матюгались черноодетые бритоголо-вики, возбужденные так, будто наширялись наркотой. Все они, понятное дело, знали друг друга и возбужденно переговаривались о чем-то понятном только им, однако из этих пустопорожних, в общем, восклицаний следовало, что они "дали", что "отмылили", даже за что-то отомстили, и наперебой очень хвалили друг дружку за смелость и отвагу.

Среди них был и старший, к нему обращались чаще и его звали Влас, наверное, командир. Лампочка, защищенная сеткой, светила кое-как, и Глеб не мог разглядеть лиц этих мальчишек, но сосчитать-то вполне: кроме него, тут помещалось пятеро.

Пятеро возбужденных бойцов его, шестого, так и не заметили. Это был первый блок.

Во втором их всех, одного за другим, провели от дверцы машины к грязной заплеванной лестнице, потом еще через сколько-то шагов засунули в клетку – из того же телика он знал, что она называется "обезьянник". Перед тем как толкнуть туда, каждого обыскали. На всех шестерых был один изъятый предмет – Глебкин паспорт с деньгами. Остальные оказались пус-

ты вчистую: ни монетки, ни завалящей какой-нибудь скрепки или хоть автобусного билета.

От машины к "обезьяннику" их вели по два мента, значит, на шестерых двенадцать человек, явный перебор, и все эти мужики столпились перед ба-рьерцем, за которым сидел дежурный капитан, гомонили возбужденно, победные интонации слышались в голосах, будто они банду убийц скрутили и привезли или до ушей вооруженную шайку, а не мальчишек школьного возраста.

В этом разноголосье Глебка попробовал сказать капитану, что его схватили невзначай, он просто стоял на площади, и вот его паспорт, и тогда капитан крикнул:

– Кто брал этого? – Раскрыл документ. – Горева? Никто не откликнулся.

– Я просто прохожий! – повторил Глеб.

– Следуй в камеру, разберемся.

Менты, на минуту утихшие, загомонили снова, и Глеб услышал, как кто-то из них сказал:

– Там, наверное, остались! Задержавшие этого!

В "обезьяннике" было, конечно, получше, чем в машине, по крайней мере, светло, а к стенам приделаны широкие скамьи, чтобы можно ночью лежать. Глебка огляделся. Это был второй блок.

Все, что случилось, казалось абсурдом, а он все-таки верил в справедливость.

– Вот те на! – проговорил, наконец, парень по имени Влас. – Гляньте, пацаны, с нами попалась случайная птаха!

Он не издевался, не ерничал, наоборот, сочувствовал. Протянул руку:

– Я Влас. А ты?

Глеб назвался, вздохнув, рассказал, как было дело, и эти пятеро недружно рассмеялись. Похоже, здесь, в "обезьяннике", их спесь и боевой дух быстро, на глазах, испарялись. В речах засквозила неуверенность. Трое из пятерых отводили взоры в сторону, зевали, жмурились, примолкали. Только Влас разговаривал, да еще один высокий и чернявый по кличке Воронок. Похоже, Влас сразу ощутил падение духа своих бойцов, пытался их оживить и выбрал для этого разговор с Глебкой.

Выяснив случайность его залёта, он не этим, похоже, вдохновлялся, а тем, что Глеб казался спокойным, не нервничал, был уверен в том, что всё обойдется. Это и так следовало – обойдется. Но Влас своих возбуждал:

– Глядите, пацан с нами залетел! Вот видите! Разве есть справедливость? У нас-то ничего с собой, а у него паспорт, и все равно его виноватят. Глядите! Приучайтесь! Думайте!

Глебка спросил:

– За что же вы двоих-то? Целой толпой?

– О-о! – глубокомысленно протянул Влас. – Это долгая история! Обнаглели совсем эти черножопые!

– Да чего там, – вздернулся Воронок, – она же сама, сучонка! Трое длинношеих завздыхали, заворочались, и Влас махнул рукой:

– В общем, у нашего дружка невесту снасильничал. Совратил. Отбил… Один из этих. Да и вообще, ты видишь, что творится? И твой Краснополянск уже переименовать пора. Знаешь как? – Он засмеялся. – В Чернополянск.

Глеб не собирался говорить тут лишнее, пусть даже этим перепуганным и, в общем, не отвратительным ребятам. Вздохнул, покивал головой. Еще один блок.

А дальше в дежурке послышался не то чтобы шум, но оживление. Глебка узнал голоса Петра, Федора и Ефима. Сначала, перебивая друг друга, а потом, уступив место басовитому голосу старшего, троица объясняла дежурному, кто таков Глеб, что его захватили случайно, и все они вообще из другого города – Глеб учащийся, а они студенты и все трое являются свидетелями.

Менты, доставлявшие шестерик нарушителей, уже уехали, в дежурке было малолюдно, и капитан, судя по всему, неплохой мужик, выслушав

Петра, велел им написать общую бумагу, указав все свои адреса, фамилии-отчества, а углядев, что все они братья, удивился, рассмеявшись довольно дружелюбно. Потом Глеб услышал, как, приблизившись к дежурному впритык, Петька что-то такое говорил ему тихим, не слышимым сюда, гулом, на что капитан удивленно воскликнул:

– Слыхал!… – Потом прибавил: – Да ну?

Заскрипел пол, капитан приблизился к обезьяннику, задумчиво вгляделся в мальчишечьи бледные лица, безошибочно выбрал Глеба, кивнул ему.

– Ты Горев?

– Я, – встал он.

Капитан помолчал, потаптываясь. Потом неохотно, почти извиняясь, объявил:

– Придется потерпеть до утра. Нет дежурного следователя. А раз ты оказался в этой компании, велено разобраться с каждым. Что я начальству скажу, если ты уйдешь?

И без передыху спросил:

– А где твой брат?

Глебка сильно смутился. Ему и в голову не приходило, что вот так в лоб

его будут про Борика спрашивать. Ответил четко:

– В отъезде.

– Ну, до утра, до утра! – сказал капитан, разворачиваясь к погодкам. – И вы поезжайте. Телефоны написали? Мобильники, или так…

И это был последний за вечер отрезок времени. Блок.

Ночь прошла без сна. Мальчишки разлеглись на лавках и заняли почти все пространство, а Глебка, когда понял, что он тут старше других, кроме, может быть, Власа, как и он, лишь сдвинулся в угол, давая меньшим пространство для отдыха.

Сны все же посещали его. Короткие и сумбурные, которых хватало, пока голова опускалась, выключаясь, а тело, прижатое к холодным прутьям, не валилось набок, и он просыпался. Конечно, он видел Бориса, но очень странного – он не мог его таким никогда знать. Боря был маленький, лет, наверное, трех, стоял перед их домом, сзади бревенчатая стена, почерневшая от многих тысяч дождей. Бориска маленький, но вполне узнаваемый. Потом было крохотное тельце птички, птенца малиновки, убитого на берегу теми мотоциклистами, – даже не ими, а грохотом их машин. Еще ему показалось лицо той блондинки в мотоциклетном шлеме – одни глаза, а не лицо. Глаза смотрели не зло, и хотя ее рот был прикрыт выступающей вперед частью шлема, было ясно, что она говорит. Но – что?

5

И сон оказался в руку. Окончательно проснулись они часов в семь, просили у капитана покурить – но этого в «обезьяннике» не полагалось. В восемь произошла пересменка, капитан ушел, ни с кем, ясное дело, не попрощавшись, – кто они для него? – и забыл, конечно, передать сменщику, тоже капитану, хоть какие-нибудь слова про Глебку. Так ему показалось.

В девять где-то за кулисами дежурки появился следователь. Даже не взглянув на сидящих в "обезьяннике", он через дежурного, на основании коротеньких объяснений, взятых от нарушителей накануне, стал всех по очереди вызывать. А Глебку с его самым простым делом не трогал.

Команда Власа мгновенно раскололась – трое малахольных крикунов вернулись с бегающими глазками, перебирали всякую муть. Только Воронок взорвался, вернувшись. Из двух-трех его реплик стало ясно, что ищут предводителя, чтобы завести на него дело, и что эти трое слабаков хотя и не назвали Власа впрямую, но о том нетрудно догадаться, если следователь не выберет его, Воронка.

– Ищет совершеннолетнего, – подвел он итог. – Чтобы навесить всерьез. Но ведь все мы еще – ни-ни!

– Может, ты, пацан? – спросил вдруг Глебку Влас. Глеб искренне удивился:

– А я-то при чем?

– Ну, мы на тебя покажем, а дальше долго расхлебывать будешь.

Влас усмехался. Шутка ничего себе. Не слабенькая. Глебка помотал головой, отмахиваясь, есть же свидетели, в конце концов, три взрослых брата Горевых, и они встанут, если надо, мощной стенкой, ведь и заявление их имеется.

Позвали его где-то уже к обеду. Вошел в комнату, попробовал подвинуть стул, но оборвал ногти: он был привинчен.

И сразу бросилось в голову: где-то он видел этого следователя. Где? Когда?

Был это не очень уж и молодой парень, точнее-то, конечно, мужик, в штатской, с галстуком, одежде, худощавый, лицо вытянутое, очки в оправе под золото. Пиджачок серовато-голубой, по-летнему тонкий.

Поздоровался, представился, и Глебка сразу все понял: это был тот парнишка, у речки, которого Борик когда-то толкнул с обрыва, куражась, просто так, а оказалось, у него в автокатастрофе погибли родители, и он плакал там один.

Бог ты мой, но ведь Глебка был тогда совсем малым! По всем правилам жизни он должен был забыть ту стародавнюю сцену, и начисто забыл вот до этого самого мгновения.

Он глядел на следователя вытаращенными глазами, и хотя встретил в ответ взгляд уравновешенный, даже чуточку усмешливый, понял, что и тот знает, кто он такой.

Допрос был сух, состоял из вопросов и ответов, совершенно не сложных: фамилия-имя-отчество, где зарегистрирован, проживает, работает или учится, как оказался на месте происшествия и как связан с остальными.

Следователь на Глебку не смотрел, писал, заполнял какой-то бланк, спрашивал спокойно, даже доброжелательно. Но что-то дрожало в нем, этом почти щеголе, какая-то спрятанная нотка! Может, обиды – старой и неотмщенной. Может, превосходства – вот он сидит и допрашивает. Да и вообще, он – следователь, а кто ты перед ним? И где твой отчаянный когда-то братец?

Деликатно скрипнула дверь, кто-то вошел за спиной у Глебки, и следователь встал – именно встал, а не вскочил, и вежливо произнес:

– Добрый день, Ольга Константиновна!

Глебка полуобернулся, тоже вставая, раз в комнату вошла женщина, и чуть не взорвался от полной и совершенной неожиданности.

Это была она. Мотоциклистка. Светлые, средней длины волосы, огромные голубые глаза, полные, припухлые губы и ямочки на щеках – издеваясь, можно было бы заметить, что почти полный пупсик, но это совсем не так.

Она была красива. Да просто прекрасна. Только оказалась старше. Не девушка никакая, а взрослая женщина. И одета как будто на вечеринку: вишневые туфли, вишневое же платье с тонкой ниточкой жемчуга. Что она тут делает?

А мотоциклистка медленно, вежливо поздоровавшись, обошла Глебку, который рухнул на привинченный стул, и внимательно вгляделась в него. Немножко поморщилась и улыбнулась:

– Припоминаю. Защитник земель и трав. Мальчик с оружейным маслом. Зачем оно вам?

Как кролик перед удавом, он кое-как проговорил:

– У нас в городе есть тир!

– О-о! – удивилась она. – Хаджановский, возле санатория? Только ведь он масла не получил.

Глебка даже не сразу понял, что она сказала. Будто раздела его. И смотрела на раздетого, любуясь своей работой.

– В общем, Андрей Николаевич, все тут несовершеннолетние, кроме, – она заглянула ему через плечо, – Горева Глеба Матвеевича. – Потом посмотрела Глебке в глаза и сказала совершенно невероятное: – И он бы мог. Но он ни во что не замешан. По крайней мере, во вчерашнее. Ведь так?

Это она не следака спросила, а Глебку, и он, опять как завороженный кролик, просто кивнул. Она тряхнула головой, сказала уже следователю:

– Оформляйте освобождение.

И пошла к двери. Поравнявшись с Глебом, остановилась.

– Его брат герой, Андрей Николаевич, – сказала она, обращаясь к следователю, но глядя на Глеба. – Со странной и страшной судьбой.

И опять, как тот капитан, полюбопытствовала:

– А где он сейчас?

Глеб потупился. Он мог ответить скоро, потому что не раз репетировал

этот ответ для всех подряд. Но сейчас на него смотрела эта женщина, эта красавица, мотоциклистка, которая, оказывается, еще и следовательница, что ли, да непростая. Он встал и даже, кажется, принял стойку смирно, как учили их на уроках физры.

– В отъезде, – сказал строго, чтобы обойтись без расспросов.

– Удач ему, – произнесла она серьезно, даже, показалось Глебке, тревожно, – и вам, защитник земель и трав. Не попадайтесь на ерунде!

Она легко рассмеялась и вышла.

Следователь встал и еще стоял некоторое время после того, как она вышла, – смотрел сквозь Глебку на дверь, а лицо его было покрыто красными пятнами. На Глеба, как на взрослого и опытного, вдруг снизошло простое понимание: да он влюблен в нее, этот Андрей Николаевич! И ему вот теперь вовсе не до Глебки, не до этой бумаги, по которой он водит гелевым роллером "Кроун", произведенным в Корее.

Глеб сказал ему негромко:

– А какой у нее мотоцикл!

– Это не ее, а бойфренда! – ответил тот машинально, осекся, спохватился, бросил свой роллер, схватился руками за виски, не сказал, а проскрипел:

– Ну, что ты, в самом деле!

Потом подвинул Глебу бумажку с галочкой, где расписаться. Глеб чиркнул раз, и два, и три, и уже стоя, чтобы рвануть через мгновенье на свободу, сказал этому молодому мужику:

– Вы извините! Тогда было детство.

Это он за речку извинился, за Борика, за их безмятежное и дурацкое прошлое.

Следователь закрыл глаза, попросил, изнемогая:

– Иди, Горев!