Текст книги "Журнал Наш Современник 2009 #3"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 33 страниц)

6

Всего-то и прошло – вечер да полдня, как Глебка в отрыве от дома прожил, а будто бы неделя проскочила, самое малое. Яркая, зарешеченная лампочка в «обезьяннике», табачное зловоние дежурки, десятки разнотонных голосов мужицких, в разных словах и интонациях, а главное, смена чувств – от неожиданности, от возмущения, от жажды противиться до тайного страха, до понимания – захоти они, эти люди, соединенные серой формой, которая всех их делает одинаковыми, одинаково подчиненными какой-то воле, – и они с тобой запросто все что угодно сотворят.

Теперь, выбравшись на улицу, Глебка понял, что этого, затаясь, ждал. Ведь столько про такое писано и сказано – про это ментовское мастерство ломать всех и вся, но почему-то с ним ничего не произошло. Может, могли, но не захотели? Затащили чуть не волоком, перли, как каких боевиков закоренелых, а засунули в "обезьянник" и будто бы сами расслабились. Почему? Потому что попались им мальки? Детвора, с которой все равно ничего не поделаешь, а если сломаешь кому что, так греха не оберешься – ведь не ясно же совершенно, что у них за родители, родня – и это только для начала. А всякие телевизионщики, газетчики, правозащитники скандальные? Сейчас на такие чудеса напороться можно – только гляди!

А может, мельком подумал Глеб, все это разговоры. Или другое – когда враз и слишком много действует людей, они начинают себя окорачивать: всегда найдется, кто покажет на тебя, если ты даже в форме.

Все эти мысли не были глубоки и серьезны. Они как-то проскакивали в Глебке – такими пунктирами, будто красными очередями, но чем дальше он отходил от милиции, тем дальше они отставали.

Жизнь возвращалась к нему!

Во всем ее отчего-то неправдоподобном необыкновении: лето в самом цвету – в кружевах сирени, в ярой зелени тополей. А как птицы-то рады всему, хоть бы и грязненькие воробьишки возле бесчисленных ларьков на улицах и автостанции – им, беднягам, и искупаться-то тут негде, но ничего! Они не унывают, молодчики, так чего же Глебке киснуть!

А самое главное – совсем взрослый Петр, совсем недавно просто Петька, который шел рядом и, сам себя перебивая, захлебываясь словами, рассказывал, как братья устроили дежурство перед ментовской частью, и сперва, оставив младших, он уехал домой, явился домой к Глебке и упредил маму с бабушкой, чтоб не волновались, потому что они уходят в ночь. На налимов их позвали взрослые мужики в какое-то тайное местечко, и что будто бы Глеб уже там, не успел заскочить, потому что шла машина, днем они все воротятся. А потом дома поел и даже прикорнул, и последними авторейсами он с братьями разменялся – они отправились домой, старший остался.

Глебка слушал его, посмеивался, удивлялся: "Какая в этом нужда?", странно, но никогда с ним еще такого не случалось за всю его, в общем-то, вольготную жизнь! Никогда он на стороне не ночевал, не терялся. И вот что любопытно, женщины не встрепенулись, не испугались, значит, неплоха, как нынче говорят, кредитная история. Из доверия не вышел. Бабушка только мельком спросила, будет ли есть? Что за вопрос! Будет! Еще как! И с Петром на пару.

Пока они наворачивали кислые щи, бабушка, хитровато улыбаясь, сообщила, что раза два за нынешний день сюда наведывался Хаджанов.

– И ласковый такой! Обходительный! Лис лисом! Хвостом метет! – ворчала она и всплескивала руками. Она, конечно, злилась на майора за мамины недавние расстройства. Ведь, ирод, аж выгнать с работы грозился – а вот теперь-то что?

Мельком Глеб подумал, не привязан ли хаджановский визит ко вчераш-не-сегодняшнему, ведь Ольга эта красивая будто раздела Глебку, сказав, что оружейного масла майорский тир не получал. Впрочем, разве разберешь этого хитрована? А ей что за дело?

Едва они из-за стола встали, без стука вошел Хаджанов. Глебка еще поразился: шагов его они не слышали, подполз аки змей. Завелся с ходу, за-приговаривал, запричитал, но Глеб глядел на него строго и холодно, и тогда он осекся, поманил Глебку на улицу.

– Дело есть, разговор серьезный, один на один.

Глеб Петру сказал, что он попозже к ним заглянет, – ведь они магазины свои побросали, шутка ли, – и двинулся с Хаджановым рядом – тот повел к березовой рощице, по дороге, ведущей к речке.

Едва миновали деревню, Хаджанов резко переменился – не частил, не суетился, не заискивал, а стал серьезным и даже важным. Они двигались не быстро, спокойно, и майор говорить начал так же, но речь его была петлиста и кривовата.

– Понимаешь, Глеб, – начал он свое сообщение, – жизнь, она и есть жизнь. Не все просто, как поначалу кажется. Много чего в глубине. В тайне, не всем известной.

Глебка заметил себе, что майор за годы, прожитые здесь, стал ещё лучше говорить по-русски.

– Вот вы два брата, – излагал человек, называющий себя майором, – а два разных человека. Один сразу поверил мне и стал героем.

– А может, покойником? – холодно проговорил Глеб.

– Погоди, дорогой, – запротестовал Хаджанов, – это мрачная история, она, слава Аллаху, давно миновала и забыта…

– Да? – удивился Глеб.

– Ну, конечно, но появились новые, – вроде даже обрадовался Гордеевич, – да я же, понимаешь, поэтому тебя и искал. Новости есть! И хорошие новости.

Глеб насторожился, здесь следовало держать ушки на макушке:

– Какие?

– Мне сказали, понимаешь? Новость про Бориса. Глебка остановился.

– Ну?

– Да-да, дорогой, вот видишь, мы же с тобой заодно. Вместе за Бори-ка переживаем. В общем, от него весточка.

– От него или про него? – начинал злиться Глебка. – Скажите прямо.

– Сейчас вот уйдем в березки, и я скажу. А пока послушай такие мои

слова. Я не знаю, где Боря. Не знаю, где Марина. Не знаю, врать не стану, живы ли они.

Они вошли в рощу и шли уже быстро и нервно, как будто, миновав ее, что-то увидят или узнают. Так и произошло. На берегу Хаджанов полез во внутренний карман пиджака, вытащил розовую бумажку и подал Глебу.

– Возьми, – сказал он, – это тебе или маме, как хотите. Только сильно не рассказывайте. Лучше совсем помолчать…

– Что это? – разглядывал Глеб листочек с вписанными на компьютере фамилией, именем, отчеством Марины.

– Ордер на ее квартиру. Дом, ты знаешь, еще не достроен, но скоро накроем крышу, к концу лета сдадим под отделку.

– Ну, а дальше-то что? – не понимал Глебка.

– Это еще не все, – опять заволновался Хаджанов и стал доставать из боковых карманов плотные пачки долларов – две из правого и две из левого. Протянул их Глебу.

– Эти деньги вносил Борик и твоя мама, помнишь?

– Еще бы не помнить.

– В общем, дана команда вернуть, понимаешь. Бери, бери, – это мне приказ. Почему не веришь?

Глеб смущенно принял деньги, глядел удивленно – ему и положить-то их некуда: в джинсы не влезут, а у легкой курточки кармашки разве для сигаретной пачки, не больше.

Хаджанов повел Глеба к краю речки, они сели. Как когда-то сидели здесь горевские мальчишки всем своим комариным воинством, свесив ноги с обрыва. Они помолчали, и, вздохнув, Хаджанов проговорил:

– А теперь слушай самое главное. Повторяю, мне неизвестно, живы ли они и где. Однако мне велено отдать деньги за квартиру. И ордер отдать. Выходит, что живы, да?

– Выходит, – согласился Глебка. И как же радостно и обнадеженно затрепыхало его сердце.

– Но мне велено сообщить тебе или твоей маме еще кое-что. Не думаю, что приятное. Хотя для меня – так это лучшая весть… Только дай слово, что примешь ее спокойно. Не психуй. В конце концов, это решение самого Бориса.

Глебка выдохнул воздух, опустил голову, как перед палачом, кивнул согласно.

– Ничего особенного. Просто он теперь наш.

– Что это значит? – не понял Глеб.

– Там, в плену, давно, понимаешь, он принял мусульманство. Глебка вздрогнул.

– Не дергайся, – взял его за руку Хаджанов. – Ему было невыносимо трудно. Его товарища казнили у него на глазах. Тогда много было жестокости, что делать! Но некоторым предлагали: прими мусульманство, женись, живи с нами. Согласишься, будешь жив, а нет… Он принял. Его зовут теперь Муслим, значит, мусульманин. А жениться он не стал и жить в горной деревне – тоже. Сбежал.

Глебка слушал, потрясенный, будто это про него говорили, а не про Бо-рика. Он не знал, что сказать, как поступить, какими словами разговаривать дальше.

– Видишь, к нему и относятся как к своему, ты меня понял? Глеб кивнул.

– Это не просто так, нетрудно догадаться. Значит, Борис в строю. Значит, он выполняет задания.

И тут он высказал, как выдохнул, самое главное:

– Раз ему платят зарплату, значит, он на работе. И жив!

Они сидели на берегу речки и молчали. Слушали ли они журчание воды или сухой стрекот стрекозиных крыльев? Конечно, нет.

Хаджанов продолжил, наверное, стараясь утешить Глеба:

– Тех, перед которыми он принимал веру, пожалуй, давно уже нет. Исчезли и те, кто убивал, расстреливал, издевался, я думаю. Или лица свои переменили, понимаешь? Но на умение Борика всегда есть спрос. Тайный. Невидимый. И его обязательства могут вместе с ним переходить. Совсем не к мусульманам. К кому угодно. За деньги. За большие. За страх. За жизнь, в конце концов.

Они долго молчали, и Глебка, как в полусне, думал, что делать. И не знал. Не мог сообразить.

– Я знаю, – задумчиво проговорил Хаджанов, – ты недоволен мной. И не только ты. Все думают – чего это он активничает в нашем городе. Разве нет у него своей родины? Родительского дома? Ах, милый! Всё есть. Но есть у нас еще страшное правило – кровная месть. И я бегу от этой мести. И свою родню хочу выручить. Но кому я могу об этом рассказать? Только тебе. И только потому, что мы про Борю узнали. Нет, я его не осуждаю! Я ему сочувствую и понимаю. Ты знал?

Глебка помотал головой.

– Тогда не говори бабушке и маме. И про деньги можешь не говорить. Скажи только маме, что я извиняюсь. Мол, ошибся. Но я и сам извинюсь, ты не думай.

Хаджанов посидел с Глебкой еще минут двадцать. Молча. Больше не о чем говорить. Уходя, заметил Глебу, чтобы он не забыл деньги. Прошуршала и затихла трава под его ногами. Глебка опрокинулся на спину. Слезы текли из глаз и щекотали где-то возле уха.

Его не сотрясали рыдания, нет. Он лежал как будто спокойно, а в душе рушилось все-все-все…

7

Неожиданное богатство, оставленное майором, принадлежало не Глебу, а Борику по имени Муслим.

В карманы оно явно не влезало, и Глебка сунул его в рубаху, разложил над брюками, затянул пояс. Получился то ли пояс смертника, то ли патронташ. Прошел мимо дома погодков, нельзя было светиться, в огороде поработал лопатой, привычно зарыл сокровища. Вечером зашел к братьям.

Они ликовали, все еще переполненные своим подвигами у милицейского участка, историей захвата и мирного освобождения Глебки, и он, с их точки зрения, вел себя сейчас совершенно геройски. То есть на все их восклицания скромно отмалчивался, кивал или мотал головой, отделывался междометиями.

Не понимали, бедняги, что жизнь может так развернуться, когда какие-нибудь десять минут все собой способны застлать, переиначить, перевернуть. И бывшее не только главным, а просто потрясающим – впечатления, слова, события запросто стираются всего одним разговором.

Глебка перед ними сидел. И совсем не Глебка – другой. А они думали – ему все произошедшее по фигу. Так ведут себя серьезные мужики, вот что. И они думали о нем именно так, сильно ошибаясь.

Ночью Глебка долго не мог уснуть, хотя устал до изнеможения – все гудело в нем, все перемешалось, и он не мог ни за что мысленно зацепиться.

Перед тем как лечь, долго бродил по интернету и первый раз подумал, как безумно чужд ему этот заэкранный мир, где что-то сообщают, чем-то торгуют, про все подряд высказываются. Бурлит сильно, будто кипит гигант-

ский всемирный гейзер – но вот его, Глебку и Борика, который неизвестно где, все это оживление совершенно не задевает.

Весь следующий день Глеб слонялся без дела. Сидел в огороде, повесив голову, лежал на диване, опять рылся в интернете, потом, неожиданно для себя, неизвестно чем влекомый, отправился в тир Хаджанова.

Они встретились сдержанно, только кивнули друг другу, и Глеб просто присел на скамеечке, смотрел, как упражняются в стрельбе мальчишки-черныши, совсем сопляки. Правда, были среди них два-три светлоголовых крас-нополянца, ему неизвестных.

В какой-то момент Хаджанов сам поднес Глебке знаменитый свой чайный стаканчик с манжеткой и блюдечко с колотым сахаром, самый его высокий знак уважения. Присел рядом. Молчал, ни разу не улыбнулся. Когда Глебка допил чай, заметил вскользь:

– Правильно, что зашел. Все будет хорошо. Маленько потерпи.

Зачем он сюда пришел, Глебка бы не объяснил. Ведь все аргументы были известны. И Хаджанов ничего не добавил нового. Может, хотел убедиться, что ему вчерашнее не примлилось?

К вечеру отправился на речку. Было, наверное, часов семь, вовсю еще полыхало солнце. Он задумался, погрузился в невидимое ему существование Борика там, в плену, да и потом, когда он был рядом – руку протяни, и все-таки совсем не здесь, в тайных событиях, неведомых ни младшему брату, ни, тем более, матери – взрослая, таинственная, опасная жизнь…

Вдруг рядом, будто огромный шипящий примус – не пронесся, а пролетел нездешний мотоцикл.

Глебка пришел в себя, вгляделся – неужели! Это же машина Ольги Константиновны! Обернулся назад – следом никакой стаи сопровождения, что же, она одна? Он прибавил шагу, даже побежал. Когда выскочил на прибрежную луговину, было тихо, чисто, ясно, и в воздухе никаких признаков мотоциклетного выхлопа. Направо, налево поглядел – пусто. Уж не показалось ли?

И тут услышал совсем тоненький звук. Сначала принял его за птичий распев, потом понял – тонкий плач. Догадался, подбежал к берегу, куда сходила забытая дорога, и увидел, что в неглубокой их речушке лежит на боку полуутопленный шикарный мотоцикл, а на его модном блестящем багажнике, неудобно пристроившись, скинув шлем, а ноги опустив в воду, сидит красавица следовательница и плачет.

Глебка, не снимая кроссовок, кинулся к ней, дотронулся до плеча, воскликнул:

– Да вы не плачьте! Ерунда! Сейчас вытащим!

Ольга взглянула на него как на пришельца, даже отдёрнулась – но это был лишь миг. Пораженно проговорила:

– Опять ты, мальчик?

Слезла со своего облучка. Они с трудом подняли мотоцикл и с надрывом – тяжеленная все-таки тачка – поперли его в крутой подъем.

Наконец-то проснулось в Глебке всё – вся его уже недетская энергия, новая, совсем мужицкая сила. Он пер эту тяжелую чушку вперед и вверх, сильно напрягаясь ногами, пихая плечом, а Ольга скорее только держала руль, правила им. И вот – они выбрались на противоположный берег.

С мотоцикла текло, и с красавицы тоже – она походила теперь на не очень молодую курицу. Он поглядел на свою мечту, представил со стороны и самого себя, и вдруг радостно, освобожденно расхохотался. И Ольга Константиновна засмеялась. Ольга.

"Вот дурочка, – подумал о ней Глебка вполне снисходительно, – и чего реветь-то было! Встань да дойди до деревни, ведь начальница милицейская!"

Тут же сообразил: "А может, не из-за мотоцикла плакала, и он – только повод?"

И все-таки они хохотали. Она спросила, успокаиваясь:

– Ну, и что теперь дальше? Я-то сухая, мои кожаные штаны влагу не пропускают, есть специальная подкладка. Только ноги. А ты совершенно мокрехонек.

– Тоже ноги! – воскликнул Глеб. – Остальное – ерунда. Лето ведь! Они сняли обувь – он легкие свои кроссовки, она тяжелые мотоциклетные бутсы, выжали носки. Ольга его оглушила:

– Хочешь прокатиться? Ведь это моя прощальная прогулка.

– Почему? – удивился Глебка.

– Да потому, что прощаюсь я со своим Росинантом. Возвращаю его в стойло хозяина. Ты знаешь, кто такой Росинант?

Нет, не мало начитал Глебка за свои школьные годы, а этого почему-то не знал.

– Конь Дон-Кихота! А кто такой Дон-Кихот?

Глебка подергал плечами, мол, слыхал, да что-то в данный момент призабыл. Ольга не удивилась, выразилась странно:

– Может быть, это ты! Понимаешь? Глебка не понимал.

– Ну, со временем, – туманно прибавила, улыбаясь. – Так прокатимся? А то вдруг я опять куда-нибудь залечу! В речку или прямо в трясину!

– Здесь трясины нет, – сказал Глеб, опять не очень понимая, – луга да поля!

– Вот и хорошо.

Она подошла к мотоциклу, что-то там нажала, будто была совершенно в нем уверена, и он, действительно, чихнув, выплюнув немного брызг из выхлопной трубы, зарокотал, зашипел, заработал, как будто самолет, готовый к взлету.

– Садись, – велела Ольга, надевая каску, и они тронулись. Сначала как-то неуверенно, нескоро, будто пробуя свои силы, потом приемисто рванув.

Они летели едва видимой в траве тропой, пунктиром, по которому Глебка когда-то вместе с Бориком шли, засучив штаны, – по луговине, усыпанной добрыми цветами, от одной березовой куртины к другой.

Воздух забивал легкие своими пряными ароматами. Он был вообще-то недвижим, но мчались они, воссевшие на многосильного зверя, и это они разрывали пространство и тишину, они набивали свои легкие ветром и запахами цветущей, все терпящей и всех прощающей земли.

Сумерки облегали землю, а в пока еще светлом небе появилась первая звезда.

Наверное, ее-то и зовут Полярной, со стыдом подумал Глебка, опять, как с Дон-Кихотом, боясь осрамиться.

Но почему так радостно мчаться за спиной у этой женщины по ласковым полям, между березовыми рощицами, играя в странную и счастливую перебежку от одного леска к другому. Что он, разве не бывал здесь прежде, не хаживал тут с малых лет, сперва за спиной у брата, а потом…

Его словно шибануло: за спиной! Тогда у Борика, теперь у нее. Как хорошо за спиной, за спинами, но когда-то и ему надо стать чьей-то спиной… Или как?

Этот волшебный бреющий полет над чудными вечерними полями занял, может быть, минут сорок, или вовсе даже полчаса, а Глебке показалось – целую вечность. Они ехали уже в полутьме, и водительница включила фару, похожую на яркий глаз нездешнего циклопа, – она светила не только далеко, но еще и широко. И в этом освещенном пространстве навстречу им неслись прозрачные мотыльки, бабочки, сияющие жучки, невесомая, из одной мелькающей тени состоящая мошкара. Пронзенная яростным лучом света, вся эта крохотная живность влетала в него, ударялась в фару, в каску мотоциклистки и даже тюкала в лоб Глебку, если он высовывался слишком вбок от впереди сидящей Ольги Константиновны.

Когда они, совершив круг по полям, вновь подъехали к речке, к опасному, как выяснилось, броду, Ольга притормозила своего Росинанта, попробовала его мощь на холостом ходу – и он взревел и раз, и два, будто подтверждая, что теперь-то он не подведет, не боится, что дело только за ней.

Она крикнула себе: "Ну!". И кинула мотоцикл в речку по крутому съезду. Железный конь взвыл, разметал в обе стороны воду, будто какой-нибудь

скоростной катер, надрываясь лишь слегка, и вынес их на другой, более пологий берег.

Ольга крикнула: "Ура!". И выключила двигатель.

Тишина на них упала, будто молчаливый ворон. Зазвенело в ушах.

Глебка спрыгнул с мотоцикла, и Ольга сказала ему:

– Давай здесь простимся. В городе, на улице, не очень поговоришь. Он кивнул – а что оставалось? Попроситься, как малышу: "Тетенька, довези"?

Ольга продолжала:

– Так что прощай, мальчик. Утром уезжаю, навсегда. Я родом из Петербурга, у меня там родители. Возвращаюсь домой. Меняю профессию. Здесь ловила, там буду защищать, стану адвокатом. Кто-то должен же заступаться за таких, как ты. Ну, или как те воробьи в нашей милицейской клетке. – И она как-то горько прибавила: – Неприкаянные. Бедные дети бедных родителей.

– Слётки, – неожиданно для себя сказал Глебка.

– Кто? – не поняла она.

– Ну, знаете, птенцы слетают из гнезда, а силенок пока нет. Вот их и гробит кто попало…

– Слётки, – задумчиво повторила она и кивнула. – Верное слово.

– Их всё наш Борис охранял, этих слёток, – прибавил Глеб.

– А! Твой брат. Ну, привет ему. Сильная личность. Как он там во Франции-то? Звонит? Пишет?

Опять Глебку будто кто в поддых шарахнул. В который раз за какие-нибудь два последних дня.

– Почему во Франции? – спросил он, чувствуя, что холодеет.

– Да у нас на него запрос был. Он там гражданство получал. Теперь можно иметь двойное гражданство, понимаешь? Консульские запросы, то-сё, обычное дело. Подтвердили его геройское прошлое. Постой! А ты что, не знаешь?

Глеб молчал. Надо остановиться и подумать, что ответить. Но все-таки сломался, это же была Ольга. Покачал головой.

– Не проблема, – успокоила она, – наверное, не хочет тревожить, пока дело не решено. А служит он во Французском легионе! Это-то, надеюсь, знаешь?

Глебка кивнул, завороженный.

– Поразительная история! – воскликнула она, заводя мотоцикл. – Прощай, Глеб! Вернее, до свидания! Глядишь, когда-нибудь и где-нибудь!

Она поддала газу и исчезла. А Глебка как стоял, так и сел в траву. Борик во Французском легионе!