Текст книги "Журнал Наш Современник 2009 #3"

Автор книги: Наш Современник Журнал

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц)

с каждым днём становилась всё более невыносимой. Люди всё ожесточеннее судили друг друга, они заставляли судить и других. А я не могла. Порой мне становилось очень тяжело, ведь это длилось годы: люди всё о чём-то кричали, друг друга и всех во всём обвиняя. И чем громче они кричали, тем чаще я вдруг оказывалась рядом с тобою на наших золотых качелях.

Неслышно позванивали лёгкие качельные цепи, ты молчал, и молчала я, и небо, уже знакомое нам и нам родное, нас с тобою как своих принимало, и мы раскачивались, раскачивались, а Большая Медведица, улыбаясь, сверху смотрела на нас. Я в ответ ей всегда улыбалась, а кричащие люди вокруг вдруг замолкали и смотрели на меня как на безумную.

– Привет, – говорил ты, реальный, неожиданно всегда появляясь.

– Привет, – испуганно и недоуменно отвечала я, потому что меня рядом с тобою в эти мгновенья вовсе не было.

В эти мгновенья я одна сидела на наших с тобою качелях, мне было особенно больно и одиноко, ведь голос твой доносился до меня словно бы снизу и издалека. Я никак не могла понять, о чём ты говоришь со мною и что тебе от меня нужно, я отвечала тебе запоздало, лениво и невпопад, судила тебя, капризничала и грубила. Ты читал мне свои новые стихи, я не слышала их, но говорила, что они очень слабы. Ты обижался и уходил, а я заболевала на несколько дней. Порой, не вытерпев боли, я звонила тебе, чтоб услышать, быть может, про Большую Медведицу. "Не будь навязчивой", – ты этого никогда не говорил, но я всегда это слышала. А мне в такие дни нужно было непременно хоть кому-нибудь о ней рассказать, и о тебе, конечно. Не знаю, почему я шла тогда к Наташке, наверно, потому, что она тебя не знала.

– Наташ, я, кажется, влюбилась, – говорила я Наташке.

– Опять, – говорила она. – И опять безответно. – Наташка меня жалела. – Ну, расскажи.

И я рассказывала. Что может быть банальнее рассказов про человеческую любовь? Встретились он и она, и полюбили друг друга, но есть непреодолимые препятствия, которые им надо преодолеть, чтоб быть всегда вместе, иначе один из них, что означает – оба они, погибнут. Я очень красиво умела рассказывать, и Наташка верила мне, не догадываясь, что речь идёт всегда об одном человеке.

– И какие же теперь непреодолимые препятствия? – всякий раз спрашивала она.

– Они есть, – очень серьёзно отвечала я. – Мы с ним, как полагается, гуляли под звёздами, а он их не видел, он даже ни разу не вспомнил про Большую Медведицу. Чего можно ждать от человека, который не видит звёзд? – Мне становилось только хуже от своих рассказов, от этих разговоров, я каждый раз всё сильнее раскаивалась, зачем иду, зачем говорю.

– Ты ведь знаешь, что я тебе скажу, – говорила Наташка.– Главная твоя беда в том, что ты всё хочешь понять. А женщина должна жить сердцем. Сходи в церковь. Это очень опасно – видеть в звёздах больше, чем в них есть на самом деле!

– Ты всегда всех куда-нибудь посылаешь, не к астрологу, так в церковь, – судила я при этом Наташку и всё сильнее злилась, зная, что она права.

Она давно уж выбросила все свои книжицы про звёзды, окрестилась сама, мужа и детей окрестила, теперь они всей семьей соблюдают посты и другие православные обряды. Да ведь я-то крещена во младенчестве и знаю, как надо серьёзно, и строго, и чинно, безгрешно и чисто идти к церковь, меня этому учила мама. А я?

И я пошла. Вчера? Да, это было вчера. Я стояла в маленькой полутёмной церкви, холодной и бедной. Радостные старушки в толстых шалях истово крестились. Священник был молод, русоволос и светлоглаз. Наверно, он этого не читал в те мгновенья: "… и станут едина плоть, един дух…", он просто пел, высоко и легко: "величЕгт душе моя Госпо-ода… и возрадовася дух мой о Бозе Спасе моем…", обходя с кадилом наше небольшое собранье. Вот эта волна, ощутимая физически: и аромата, и воздушного движения, и звука, приблизилась ко мне, вот она меня коснулась…

И слезы мои были безмолвны, их было много, я их не прятала. Будто камешки или льдинки, скатывались они с души, как с горы, по моим много лет сухим щекам. И освободившая, пусть ненадолго, душа сама собою заговорила. "Господи, – говорила она. – Прости меня, Господи. Благодарю Тебя за то, что столько лет всё это у меня было. Благодарю Тебя, Господи, что всё это у меня есть".

– Привет, – сказал ты, когда я, выйдя из маленькой церкви и пройдя по морозной и тёмной декабрьской улице, свободная, радостная и лёгкая, как никогда прежде, вступила в жёлтый тёплый круг фонарного света на тропинке, ведущей к дому. – Где бродила та, что спит под Большой Медведицей? Где она бывала?

– Она бывала в церкви, – очень серьёзно ответила я и тогда только в голос заревела. – Оставь, пожалуйста, свои глупые шуточки.

И слезы уже не катились и не скользили по моим горящим щекам, они застывали на них, не пролившись. И ты в ответ ничего не сказал. Ты снял перчатку и тёплой ладонью убрал льдинки с моего лица, потом горячими губами гладил мои щёки, не давая образоваться на них новому льду и говорил:

– И вдохновенно будешь каяться… Молитву Господу творя… Смотря, как ангелы слетаются… На свет ночного фонаря…

– Когда ты это сочинил? – спросила я.

– Это было вчера, лет пятнадцать назад… – легко ответил ты и добавил вполне серьёзно: – Ты возьмёшь меня завтра в церковь?

А я не знаю. Я больше уже ничего не знаю: зачем это всё было и было ли оно: широкое поле, чёрный лес, и маленькое тихое озеро, и тёмное небо, и Большая Медведица, и Наташка, и страшный ветер. Я только знаю, что никакого времени не хватит, чтоб я успела тебе про всё про это рассказать.

ВАДИМ ТЕРЁХИН

«И НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИТЬ…»

КОСМОДРОМ

Я отчётливо помню суровый простор Казахстана, одинокое эхо и редкую тень, перспективу юной жизни сословия Марса, военного клана, обретающей навык секретный в песках терпеливо.

Там и солнце, слепящее днём, протекает сквозь крыши. Пыль безмолвия жёлтого гложет любые дороги. Бессловесные звёзды и царствие Божие ближе, и под ним Серафима по-прежнему ищут пророки.

Беспокойным трудом, результатом бессонных стараний привлечённых судьбою людей неумело и слепо запрокинул лицо из металла космический странник, очарованный промыслом тайным бездонного неба.

Он мучительно ждёт, но до срока спокойно и тихо во владеньях раздольных степного Аллаха и бая. Только дрогнет земля, и сего персонального лиха златотканый огонь в приходящую вечность сливая.

ТЕРЁХИН Вадим Фёдорович родился в 1963 году в пос. Песоченский Суворовского р-на Тульской области. Закончил Казанское высшее военное командно-инженерное училище Ракетных войск и Литературный институт имени М. Горького. Служил на космодроме Байконур, работал учителем, журналистом, специалистом по общественным связям. Член Союза писателей России. Автор стихотворных сборников «Прозрачное время», «Разочарованный странник», «Стихотворения». Живёт в Калуге

Над землёй муравьиной, завешенной пыльной позёмкой, растворённой неоновым светом умерших созвездий, ему хлынут распахнутой грудью потёмки ледяной тишиной, растворяя навек без известий.

Я отчётливо помню того человека в квартире, трепетание рук на погашенном чтеньем конверте от далёкой надежды, раздумья пустые о мире, удалённом в леса, о значении, смысле, бессмертье

заключённой на время души, донельзЯ упрощённой общим рядом надуманных тягот и сложных условий, в начинающей плоти, с ветрами и службой сращённой, находящей отличье от прочих в рифмованном слове.

Этот край, притянувший к себе, словно Мекка, фанатичных паломников, тщетно гоняющих бесы, бесконечное сходство исканий того человека и летающего в неизвестных пространствах железа.

* * *

Омытое водой в купели, Крещённое огнём и медью – Беспечно в детской колыбели Качается тысячелетье. И сотрясает мирозданье, Времён покорного слугу, Не осквернённое страданьем Живое, звонкое «Агу!» Куда влечёт его дорога? Не догадаться, погодя, Какого дьявола и Бога Упрятало в себе дитя.

* * *

Обрати внимание, прохожий,

Не на помрачение в народе,

А на то, что вечен образ Божий

В каждом первом встречном пешеходе.

Даже если он заочник ада, Ученик его кругов и петель, Пожалеть обиженного надо, Ибо в нём остался горний пепел.

И в тебе, прохожий, вечен тоже Свет, что неуклюже и нелепо Бьёт тихонько из-под тонкой кожи И обратно просится на небо.

* * *

Пропади оно и рухни – Всё, что время ниспослало. Утром ты стоишь на кухне В настроенье «всё пропало».

Всё пропало, мой дружочек, Только нам ещё осталось: Дочки тонкий голосочек, Мировая скорбь и жалость.

Нам дают, что мы не просим: Это поле, эти реки, Этот город, эту осень – Это всё уже навеки.

И о том, как в мире жили, К небесам взойдут проворно Даже из посмертной пыли Памяти живые зёрна.

Мы останемся по сплетням. С песней о царе Горохе, С человечеством последним Целой умершей эпохи.

А пока летят мгновенья, Я хочу хотя б звоночек Этого стихотворенья Вытащить за позвоночник.

Из того, что солнце рухнет, Из того, что счастья мало, Из того, что ты на кухне Говоришь, что всё пропало.

* * *

Моё лицо – моя свобода Жить в недовольствии собой И сгинуть с шалостью любой В холодной яме небосвода.

В благоразумном настоящем, Где горек наш насущный хлеб, В своём горении творящем Я наг, бесправен и нелеп.

Из векового мрака вьётся Творцу послушливая нить. И как-нибудь не обойдётся. И ничего не изменить.

/Г/ГУ/

АЛЕКСАНДР МАЛИНОВСКИЙ

ПЛАНЕТА ЛЮБВИ

РАССКАЗ

Английский язык в нашем седьмом классе преподавал Петр Петрович Саушкин. Вообще-то он был учителем немецкого языка, который постиг, как мог, на фронте. Пригодилось. Кроме Петра Петровича учителей иностранного языка в школе не было.

Говорили, что английский выучил он после ранения, когда лежал в госпитале. Еще говорили, что служил Саушкин в разведке и имел контузию. То, что учитель контужен, видно было сразу. У Петра Петровича постоянно тряслись руки.

асы с цепочкой он носил то в кармане пиджака, то в кармане светлой рубашки. И доставая их нетвердой рукой, всегда рисковал уронить. Все бы ничего, но он временами забывал, на каком языке говорит.

Так случилось и в этот раз. Учитель заговорил по-немецки, который половина из нас раньше учила. Но был-то урок английского.

Первым не выдержал Колька Ракитин.

– Во дядь Петя шпрехает! – громко, нисколько не стесняясь, удивился он. – А на каком языке говорить нам?

Учитель, не закончив фразу, перешел на русский:

– Ракитин, не мешай работать остальным, если тебе не интересно.

– Не… Не интересно! – звонко согласился Ракитин. – Зачем нам немецкий? Гитлер капут!

МАЛИНОВСКИЙ Александр Станиславович родился в 1944 году в селе Утёвка Нефтегорского района Самарской области. Окончил Куйбышевский политехнический институт по специальности инженер химик-технолог. Прошёл путь от простого рабочего до генерального директора крупных нефтехимических заводов. Доктор технических наук. Заслуженный изобретатель России. Автор десяти книг прозы и пяти поэтических сборников. Член Союза писателей России. Живёт в Самаре

И тут учитель, не вполне оценив характер Кольки, строго сказал, мотнув не совсем послушной рукой:

– Тогда марш из класса! Чтоб я тебя через минуту не видел! Фигляр! Лучше бы учитель не говорил последнего слова "фигляр". Да еще так

презрительно.

Кольку оно задело. Он завелся. Сначала дернулся, но тут же, овладев собой, вежливо поинтересовался:

– Какой футляр?

Раздался смех. Кажется, учитель не расслышал, что сказал Колька. Но требовательности в голосе прибавил:

– Немедленно вон из класса!

– Ага, сей момент. Ван минитс, так сказать. Только засеку времечко! Сказав так, Колька, поднявшись за партой, стал изображать, как Петр

Петрович достает часы. Медленно, подергивая кистью, занес он правую руку так, как это зачем-то делал учитель, над головой, как бы приветствуя кого-то. Потом медленно и судорожно опустил ее к подбородку и тут быстро двинул вниз, и тотчас два пальца упали в оттопыренный карман рубашки. Вскоре пальцы вернулись из кармана и явили воображаемые часы.

В классе неуверенно захихикали, озираясь то на Кольку, то на учителя.

– А где футляр? – невинным голосом спросил Ракитин.

Артистичен Колька, но уж больно беспощаден. Петр Петрович, побледнев, бросился к ученику. А тот, будто ожидая того, легко перескочил на другой ряд парт.

– Выйди, я сказал! – визгливо пронеслось уже на заднем ряду. Кольке не хотелось выходить. Но куда деваться. Он уже прыгал по пустым партам вдоль стены к раскрытому окну около учительского стола.

– Догоню, по стене размажу! – неслось ему вслед.

Последняя фраза учителя явно была преувеличением физических его возможностей. Однако преследуемый решил избежать лобового столкновения.

– Пока! – приложив ладошку к виску, спокойно произнес Колька и выпрыгнул в палисадник.

Как ни странно, учитель английского, подойдя к столу, довольно спокойно продолжил урок. Большинство же из нас сидело, опустив головы. Переживали за Петра Петровича. Но и за Кольку тоже!

В тот день случился еще один "выгон", как мы называли укоренившуюся манеру учителей выпроваживать из класса провинившихся.

* * *

Учебный наш день заканчивался географией. Ох, уж эта география!

Когда учительница географии Елизавета Кирилловна входила в класс, мне казалось, что являлась сама скука. Учительница была почти всегда в светло-коричневом строгом костюме. В белой блузке с большим отложным воротником. Глаза и волосы темные. Лицо бледное, малоподвижное. Даже не бледное лицо, а белое, без оттенков. И все непременно строгое: прическа, голос, взгляд.

И такая фамилия: Бескровная…

Мы уже начинали догадываться, почему она такая. "Она, наверное, в чем-то несчастна, – думали мы, – ей где-то в чем-то очень важном для человека не повезло". Но мы не знали, в чем. Учительница была приезжая. Жила на квартире.

"Она отрабатывает положенный ей срок, – так понимали мы, – никак не дождется своего дня. А отработает – и исчезнет. Что ей такой здесь делать? Еще молодая, а у нас инвалиды кругом да старики… Мы ей в тягость, надоели, как горькая редька. И местные учителя, которые держат коров, овец. У них грубые руки и усталые лица. Они ей со своей жизнью неинтересны. Мы для нее как папуасы".

Может, она нам казалась скучной от того еще, что было с кем ее сравнивать.

То ли дело учитель географии в восьмом классе Борис Григорьевич Курганов! Он давно – живая легенда в школе.

Он, как слон, добродушный и гороподобный, заслоняет всех, кто рядом. Выходит из учительской, и все преображается в коридоре. Пока он идет до нужного ему класса, успевает кого-то остановить и потрепать за чуб, кому-то погрозить пальцем.

А знаменитая его привычка: брать двумя пальцами за ухо! При этом он обязательно приговаривал что-то вроде:

– Что же ты, голубчик, ногти не постриг? Я тебе второй раз замечание делаю. Кумекаешь?

Он делал строгое лицо и пыхтел при этом. Казалось, вот-вот рассердится так, что мало не покажется

А порой он ловил ухо провинившегося бедолаги всеми пятью пальцами, горстью, в которой могла запросто поместиться голова любого самого крутолобого нашего отличника. Не забывал он в такие моменты слегка покручивать ухо туда-сюда, для острастки.

Были у него и свои любимчики, которым он крутил ухо чаще остальных. Те, кто попадал под внимание Курганова, даже как бы гордились таким расположением учителя географии. У многих ребят в школе отцы не вернулись с войны. Не хватало мальчишкам мужского общения, потому и отзывчивы были на внимание взрослых.

Ребята из восьмого класса рассказывали нам, что учитель географии не требовал никогда на уроке тишины. Громко сам кашлял, сморкался в большущий платок. Шуму больше было от него. Тишина устанавливалась как бы сама по себе, когда ей это надо было.

Когда же это случалось с задержкой, он мог искренне удивиться. Сказать что-нибудь такое:

– Что-то вы сегодня расшумелись у меня! Как индейцы у костра! А ты вот, вождь краснокожих, – он направлял свой огромный полусогнутый указательный палец на кого-нибудь из особо резвых, – угомонись, пятки обжечь можешь… Зря я тебе на прошлом уроке пятерку с плюсом поставил, под настроение попал…

Все замолкали, ждали, что учитель скажет дальше.

Нет, учитель географии в восьмом классе намного интереснее, чем у нас, в седьмом!

…Первым в тот день отвечать урок Елизавета Кирилловна подняла Женьку Карпушкина. Женька урок явно не выучил. Он пробовал что-то рассказать. Но ему это не удавалось. В классе воцарилась тягучая тишина.

И тут учительница задала наводящий вопрос:

– Что влияет на развитие географической оболочки? Я вам рассказывала про Вернадского. Кто он такой? Чем занимался, особенно в войну?

Женька молчал. Потом как бы пожаловался или попробовал удивиться:

– О Вернадском? Вы давно говорили. Это. Он был… Он про насекомые организмы всякие…

– Насекомые организмы? – повторила Елизавета Кирилловна. – Это как в огороде бузина, а в Киеве – дядька.

Карпушкин, поежившись, замолчал.

– Верзила какой, – вполне искренне удивилась географичка, – а двух слов связать не может! Не стыдно?!

Может, Карпушкину и было стыдно, но все равно он не помнил, кто такой Вернадский, да и при чем он здесь.

И тут поспешил на выручку друга отчаянный голубятник, хитроватый Витька Говорухин, по-уличному – Ширя:

– Елизавета Кирилловна! – он выпрямил высоко над головой свою

длинную руку.

– Тебе чего? – спросила подозрительно учительница. Витька встал:

– Мне это, надо очень…

Раздался сдавленный смешок: "Приспичило".

– Не туда, куда думаете, дураки, – отреагировал, ни на кого не гля-

дя, Ширя. И, взглянув просительно прямо в лицо Елизавете Кирилловне, продолжил:

– Мне корову надо подоить. Мамка в поселок уехала. Катька с битоном ждет.

Снова раздался смешок.

Кто-то с задней парты поинтересовался:

– Чью корову-то?

– Выдумываешь, чтобы выручить дружка своего, – это раз, – строго произнесла учительница. Мельком взглянув на Карпушкина, которому наверняка уже подсказали ответ, как бы мимоходом, что было обиднее всего, наставила нерадивого:

– А ты, если думалка есть, думай! И уже Говорухину:

– А во-вторых, не битон, а бидон! Ясно? Витька нехотя сел, пробубнив:

– Меня Петр Петрович отпускал, а вы… бидон… И про Вернадского в учебнике нет.

Похоже, ему действительно надо было идти в стадо на дойку. Вспомнив про Карпушкина, учительница спросила:

– Отвечать будешь? Тот молчал.

Во мне смутно росло несогласие с происходящим. Словно кто-то толкнул меня. Негромко, но внятно я произнес:

– И чего она прицепилась? Женька – партизан еще тот! Не выдаст своих. Тем более Вернадского. Чем он занимался!

В классе раздался громкий, дружный хохот.

– Ватагин, встань! Вернадский – великий ученый, а ты паясничаешь! Все ясно, веры в мою серьезность у нее не было никакой. И откуда

взяться этой вере, если на предыдущем уроке, рассказывая у доски об открытиях европейцами Памира, Китая и намереваясь произнести имя великого итальянского путешественника Марко Поло, я ни с того ни с сего ляпнул: "Хрущев". И остолбенел, не понимая самого себя. С чего бы это? Зачем здесь эта фамилия? Ее на радио хватает.

Хохот в классе был посильнее сегодняшнего. Но материал я знал и получил в тот раз четверку. Сейчас под грозную команду учительницы я встал.

– Что ты себе позволяешь? Шутовство на уроке? Ставлю тебе единицу! – воскликнула она. И, кажется, обрадовалась своим словам: впервые с начала урока на ее лице появилась улыбка.

– За что? – вырвалось у меня.

– И ты не понимаешь, за что?

– Нет.

– Выйди из класса, тогда поймешь!

Когда я уже подходил к двери, Колька встал из-за парты:

– А ты куда? – последовал окрик учительницы.

– Я тоже уйду, – произнес Ракитин, – не привыкать…

Кажется, учительница растерялась. Последовала пауза. Колька уверенно пошел к выходу. Но когда поднялся Говорухин, она встрепенулась:

– Ты?

– Я тоже уйду.

– Всем сидеть! – опомнившись, скомандовала Елизавета Кирилловна. – Всем оставаться за партами.

Она чего-то испугалась.

Когда мы с Колькой оказались на улице, он спокойно предложил:

– Давай бросим школу. Долбилы эти… Я опешил:

– Мне нельзя.

– Почему?

– Если из школы уйду, то из драмкружка выгонят.

– Сдался он тебе! – удивился Колька. – Кружок! Я промолчал.

Участие в постановках, те роли, которые мне доверяли играть, было для меня самое важное в школе. Все говорили, что у меня талант. И я начал с замиранием сердца верить в это. Я тайно мечтал стать настоящим артистом. Первым из нашего села!

На следующем уроке Елизавета Кирилловна подняла первым меня.

– Что вы знаете, Ватагин, о странах Восточной Африки, в частности, об Эфиопии? – Ее "вы" ничего хорошего не обещало.

Я читал в учебнике про Эфиопию, но все, что теперь делает учительница, мне казалось неправильным, не таким, каким должно быть.

– Я не буду отвечать.

Взгляды наши встретились. В ее темных глазах вспыхнул огонек, как мне показалось, какой-то радостный даже. Пока открывала журнал и искала мою фамилию, она скороговоркой произнесла:

– Вот и ладненько! Ставлю единицу. Вторую, Ватагин! Заметь, несмотря на то, что все говорят мне, что ты способный.

Дневник она у меня не потребовала. Очевидно, догадалась, что я не дам его. Из принципа. Хотя дома его у меня никто никогда не проверял.

По классу прошелестел шепоток. Она быстро его погасила, подняв для ответа нашу круглую отличницу Нинку Милютину.

И поплыл над головами четкий, уверенный голосок:

– Эфиопия находится в Восточной Африке. Столица – город Аддис-Абеба…

Я не знал, что будет дальше, но уже понял: отвечать я и в следующий раз не буду.

После урока Колька одобрил мое решение.

…Вскоре в журнале против моей фамилии стояли уже три единицы.

Когда всем в классе стало ясно, что меня "заклинило", я не сдамся, отличница Нинка Милютина предложила идти всем вместе к директору школы. Я наотрез отказался. Решили идти без меня. Но сложилось по-другому.

Перед очередным уроком географии меня пригласила к себе завуч Анна Трофимовна.

– Владимир, ты понимаешь, что делаешь? – строго спросила Анна Трофимовна. Она стояла, положив руку на телефонную трубку.

"Если я отвечу, что не понимаю, она будет куда-нибудь звонить, – подумалось мне, и я невольно усмехнулся своей нелепой мысли, – в милицию, пожарку? Или моим отцу с матерью, которые телефонную трубку-то ни разу в руках не держали?".

Я молчал.

Завуч продолжила:

– Хочешь быть всех умнее? Какой пример ты подаешь остальным? – голос у завуча начал звенеть. Она убрала руку с телефона. Села за стол.

– Давай договоримся: ты отвечаешь на уроке Елизавете Кирилловне. Не менее трех раз. Иначе будет двойка за четверть. Понял?

– Руку поднимать я не буду. Спросят, отвечу, – заявил я.

Поднимать руку в классе я действительно не мог. Я воспитывал в то время свою волю. Дал себе еще в шестом классе зарок: отвечать только тогда, когда спросят. Так я, молча, противостоял нашим отличникам. Мне не нравилось, как они тянули руки.

* * *

Вскоре рядом с тремя единицами по географии в журнале против моей фамилии красовались три пятерки.

– Видишь, – наставительно говорила мне Нинка на репетиции в драмкружке, где она всегда была на вторых ролях и нисколько, кажется, не тужила на этот счет. – Если не своевольничать, можешь стать отличником.

А я не видел такой перспективы.

Ходить в школу расхотелось. То, что получил три пятерки по географии, мне не казалось победой. Я бредил сценой, и эта история с единицами, а по-

том пятерками казалась мне глупым спектаклем, на котором меня прилюдно высекли.

Мы перестали с Колькой Ракитиным ходить на уроки.

Не каждый день, но всё чаще оказывались на речке. Родители думали, что мы уходим в школу, в школе мы говорили, что заняты с родителями по хозяйству. Помощь родителям считалась вполне уважительной причиной, особенно для учителей, имеющих свое хозяйство.

Вскоре у нас появились и удочки на речке. Их мы домой не носили, прятали в зарослях шиповника.

Рыбак из Кольки оказался никудышный. Я впервые видел, чтобы на рыбалке сидели и читали. И кто? Колька Ракитин! Он носил с собой потрепанную книжку.

– Откуда она у тебя? – удивился я.

– Помнишь, жил учитель на квартире у бабки Ваньковой? Когда уезжал, оставил на память… А ты знаешь, отчего бывает солнечное затмение? – сходу огорошил он вопросом.

– Нет, – произнес я.

И Колька начал рисовать прутиком на мокром речном песке Солнце и Землю. С этого дня я стал познавать азы астрономии. Колька был неистощим.

– А телескоп, знаешь, как устроен! – восклицал он.

– Нет, – отвечал я.

– Посмотри схему, тут есть.

Я откладывал в сторону удочку и принимал в руки драгоценную Коль-кину книжку.

Если бы даже приятель и не признался, что хочет быть астрономом, все равно это было ясно. Но он сказал мне об этом. И я почувствовал под его напором собственную слабость. Желая стать артистом, я никому не говорил об этом. Таился. А он вот так, безоглядно: "Буду!" – и все!

– Знаешь, Венера в полтора раза ближе к Солнцу, чем к Земле, – рассказывал Колька. – Значит, там тепло! А если тепло, то есть и жизнь. Эта жизнь должна быть похожа на земную. Мы не одни, понимаешь?

… В другой раз, лежа на песке и обратив лицо к небу, Колька рассуждал:

– Утром и вечером Венера всех ярче на небе. Мне кажется, что Земля и Венера раздумывают, как сблизить свои орбиты. Когда-нибудь Венера приблизится настолько, чтобы на Земле потеплело. И тогда в самых зимних широтах зацветут сады.

– Как же это она приблизится? – удивлялся я.

– А так! – Колька смотрел на меня пристально, как географичка. – Все, что вокруг нас, кем-то создано. И продолжает совершенствоваться, улучшаться. А на Венере разумные существа. Это совсем другое дело. Венера – планета любви. Земле необходимы тепло и красота. Чтоб кругом цвели сады и пели птицы. Ты понимаешь, тогда какие люди будут!

– Какие? – спросил я, поражённый размахом Колькиной мысли.

– Какие-какие? – рассердился отчего-то Ракитин. – Не такие, как географичка Елизавета Кирилловна.

* * *

О запуске первого спутника Земли из-за пропуска занятий в школе мы узнали только вечером дома. На другой день, когда мы с Колькой шли в школу, он тормошил меня:

– Вот теперь, Володька, началось настоящее!

– Что настоящее-то? – допытывался я.

– Как что? Будем осваивать космос! Нельзя остаться в стороне! После его слов и я поверил, что в школе теперь творится небывалое.

В стране вон какие дела!

Борис Григорьевич, как ледокол, легко рассекая разноцветный ребячий поток, шел по коридору. И улыбался. Шедшие навстречу ему ученики тоже

невольно улыбались. Некоторые из них не забывали при этом прикрывать на всякий случай ухо ладошкой. Помнили его цепкие пальцы.

Никто не говорил о немедленном освоении космоса.

Вчера с утра объявили о запуске спутника. Вчера все и радовались. А сегодня в школе не было ничего "такого". Все шло своим ходом.

* * *

Уже и берега нашей речки украсились желто-янтарным румянцем осиновых и березовых колков. И пролетных птиц не стало, а лето далеко не уходило. Было тепло и уютно.

Я потерял интерес к удочкам. Быть на реке и не рыбачить!

Частенько и подолгу, запрокинув голову, глядел в небо, такое же, как и летом, с причудливыми перьями облаков, разбросанных кем-то сверху над серебристой рекой. Глядел в хрустальную синеву, неведомо как и кем созданную. Я смотрел в бесконечность, которую стал чувствовать и к которой начинал привыкать.

Октябрь баловал нас. Он как бы дарил нам то, что мы, ребятишки, недополучили летом, связанные по рукам и ногам постоянной нехваткой времени из-за необходимости помогать родителям по хозяйству.

…Покров день прошел, уже не видно грибников в лесу. Прозрачный, щемяще нежный день держит нас в плену. И сегодня мы одни на берегу. И вновь никто нам не помеха. Как не хочется думать, что надо возвращаться туда, где со всех сторон очерченное правилами поведения пространство, где как бы постоянно моросит нудный осенний дождь, и бесстрастный звонок из раза в раз загоняет всех, в том числе и учителей, в маленький, словно вырубленный в теле большого увлекательного мира, узкий колодец. Этот колодец – школьный класс…

* * *

Саманная избенка Ракитиных в самом конце улицы. А улица упирается в луговое раздолье. С ильменьком, наполненным, как водится, всякой живностью – и плавающей, и летающей.

Мне не было особой нужды ходить на дальний конец улицы. Наш дом посередке, а школа – почти рядом. Но там, где заканчивалась улица и распахивалась широкая желто-зеленая луговина, над головой было особое, звездоносное небо! Одно для всех. И для нас двоих с Колькой.

Возможно, эта луговина и ильменек уберегли нас от громкого скандала, связанного с нашими отлучками на речку. Мы чаще стали приходить после школы сюда, в этот необъятный класс, являющий собой часть таинственного, бесконечного мира, название которому Вселенная…

А вечерами Колька рассказывал мне о звездах, которым древние люди давно уже дали названия. Какое множество этих названий и созвездий! Они теснились в моей голове, не давая успокоиться. Созвездия Большой и Малой Медведицы, Волопаса, Гончих Псов, Медузы, Персея, Орла, Лебедя и Лиры… Я никогда раньше не слышал о таких звездах: Ригель, Сириус, Вега, Альтаир! А Колька говорил о них, не заглядывая в книжку.

* * *

У моих родителей отношение детей к школьной учебе было, как к работе. Работы и забот дома по хозяйству всегда много, но если я сидел за учебниками или шёл в школу – этому всегда отдавалось предпочтение. В школу они ни по какому поводу не ходили, оказав мне и учителям безусловное доверие.

Пропуская занятия, я чувствовал себя как мелкий воришка.

"Это все Колька, – мысленно старался я оправдать себя. И тут же недоумевал: – Но мне с ним интересно! Во всем! Его астрономия! Он может стать ученым… А с Нинкой Милютиной интересно? – почему-то возник вопрос. – Интересно, – согласился мысленно я. – Но она девчонка! И это ее стремление к пятеркам! Кроме уроков, ничего не знает. Слова роли, когда репетируем, декламирует, как стихи. Как швейная машинка, строчит, и только. Во всем правильная. Где только этому научилась?"

Однажды Колька сказал мне, что больше не будет учиться в школе:

– Матери становится все хуже. Говорит, если загнется, мне с двумя сестренками не вытянуть… Она уже переговорила с кем надо. Меня берут в поселке учеником в автомастерскую.

– А астрономия? – вырвалось у меня.

– Телескоп можно и в слесарке сделать…

Что я мог сказать? Мне и верилось, и не верилось в Колькин оптимизм.

* * *

Вскоре я тоже решил уйти из школы. Главный довод: сменился художественный руководитель в клубе. Драматический кружок, который он вел, перестал существовать.

"Буду учиться в каком-нибудь училище в городе, начну заниматься где-нибудь в драмкружке", – так выстраивал я свои планы на будущее.

Но сказать такое родителям я не мог. Большинство наших ребят после школы уходили в мореходку, в летное училище. А я – в артисты?