Текст книги "Голубое марево"
Автор книги: Мухтар Магауин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 44 страниц)
12
– Будет вам, вы уж чересчур схватились, – сказал Халел.
– Ничего, ведь это всего-навсего слова… – успокоил Бердибек.
– И надо же, мясо, как назло, подоспело… Жалость-то какая, – сказал Ануар.
– Этот молодой человек вообще, я вижу, против истории как науки, – вздохнул Мухамед-Шарип.
– История – моя любимая наука, – произнес Едиге. – Я против плохих историков – только и всего.
– Плохим историком ты считаешь, конечно, моего Бердибека, – сказал Ануар.
– Дело не в твоем Бердибеке, – ответил Едиге мрачно.
– И даже не в плохих историках, – усмехнулся Халел.
– Все равно, парень, ты слишком много на себя берешь, – возразил Бердибек. – Мы не хуже твоего разбираемся в своей специальности.
– Какую из своих специальностей он имеет в виду? – съязвил Ануар.
– Ну и змей! – рассмеялся Кенжек.
– Перестань корчить шута! – разозлился Бердибек на Ануара.
– Чувствую, мне пора на кухню. – Ануар бочком двинулся к двери, делая вид, что испугался Бердибека. – Мойте руки и готовьте желудки!
– Мы знаем свой предмет, вы – свой, – уточнил Бердибек сказанное прежде. – Ведь я не говорю, что лучше твоего смыслю в литературе. И ты не спорь, когда дело касается истории.
– Все равно будет спорить, – возвел глаза к потолку Мухамед-Шарип. – По-моему, этот парень сразу и филолог, и философ, и социолог, и историк. Еще немного – и он овладеет ядерной физикой и физической химией.
– Едиге закончил школу с золотой медалью, – сказал Кенжек. – Так что, дорогой, он тоже мог бы стать химиком, и не хуже тебя. Что-то пока мы не слышали о твоих открытиях в химии.
– А ты уже совершил какое-то открытие?
– Все мы что-нибудь откроем, – сказал Бердибек. – И добьемся в науке своего. Только надо при этом рассчитать свои реальные возможности. Каждый сверчок да познает…
– И какие, по-твоему, у тебя возможности? – перебил Едиге.
– Уж не меньше твоих. Мы ведь тоже успели кое-что прочитать…
– И по литературе тоже, – вставил Мухамед-Шарип.
– Речь идет об истории…
– Что касается истории, – оборвал Бердибека Мухамед-Шарип, – что касается истории, то, как выразился наш универсально образованный друг, это – алхимия двадцатого века. Он, как я замечаю, полагает, что все историки – невежды, зато всякий невежда – историк…
– Ну, нет, это уж слишком, – загорелся Бердибек. Его спокойствие как рукой сняло. – Сколько он будет затуманивать наши мозги своими глупостями?.. Уж с твое-то мы знаем! – повернулся он к Едиге. – И побольше твоего!
– Если ты про себя, то – нет, не знаешь, – сказал Едиге.
– Как не знаю? Почему?..
– Почему – на это я не отвечу. Просто – многого ты не знаешь, вот в чем дело. Слышал ты, например, поговорку: «Перерублена шея верблюда – Бердибек встретил свою смерть»?..
– Конечно, слышал!
– А когда, при каких обстоятельствах она появилась?
– В боксе это называется – удар ниже пояса!
– Спроси лучше у своих филологов, – поддержал Бердибека Мухамед-Шарип.
– Ты что-нибудь читал об Абулгазы?
– Абулгазы…
– Абулгазы-багадур, жил в семнадцатом веке…
– Абул… Абилхаир… Абул… – Лоб у Бердибека покрылся испариной и заблестел. – Абул… Абиль…
– Ты, наверное, имеешь в виду другого Абулгазы? – усмехнулся Едиге. – Того, который был ханом в Хиве?
– Да, да, верно, – торопливо согласился Бердибек. Достав из кармана носовой платок из голубого, в полоску, штапеля, он вытер лоб, высморкался. – Просто я занимаюсь более поздней эпохой, а ханов – мало ли их было, всех не упомнишь… Но Абулгазы я знаю… Как же, в Хиве… Такой был жестокий, кровожадный хан…
– Браток, такой Абулгазы пока еще не значится в истории, – не моргнув глазом, продолжал Едиге, с жалостливой усмешкой наблюдая за Бердибеком. – Хорошо, не стану тебя мучить. Так вот, у Абулгазы-багадура, о котором я говорю, есть классический труд, известный всякому мало-мальски сведущему специалисту. Я говорю о «Шежре-и-тюрк» – «Родословной тюрков». Там ты и найдешь историю, связанную с твоим именем. Ну, а теперь хватит спорить о моих знаниях. Я не только тебя – и твоего профессора посажу в калошу.
– Что-то не по душе мне гонор этого юноши, – сказал Мухамед-Шарип, покачивая головой. – Ох, не по душе! Если так надуваться, ведь и лопнуть недолго…
– Не согласен, дружище, – возразил Кенжек. – Ведь еще Архимед утверждал…
– Эй, страждущие и жаждущие Архимеды, готовьте стол! – Распахнув дверь ногой, в комнату ввалился Ануар. На вытянутых руках он нес большую эмалированную кастрюлю. Ее некогда белые бока потемнели от копоти, сбежавшей пены и потеков жирного бульона. – Обед Шыгайбая перед вами, хотя не пропило и пяти месяцев…[3]3
Шыгайбай – сказочный персонаж, скупой и жадный бай, моривший гостей голодом. Закладывая в котел мясо, он приговаривал: «Варись, мое мясо, пять месяцев…»
[Закрыть]
То ли подействовал аромат, распространяемый сочной кониной, то ли всех утомил затянувшийся спор, но перепалка оборвалась. Пар, клубившийся над кастрюлей, дразнил ноздри.
– Я пойду, – сказал, вставая, Едиге.
– Что такое? Вы его обидели? – удивился Ануар.
– Нашел тихоню, которого можно обидеть, – сказал Мухамед-Шарип. – Наш эрудит сам хоть кого обидит…
– Перестань, Едиге, – попросил Ануар. – Если мы после каждого спора будем так расходиться…
– Не глупи, – подхватил Бердибек. – Садись, ведь еда готова. И ничего такого не случилось, чтобы нам ссориться…
– Извините, – сказал Едиге, взглянув на часы. – У меня свидание.
– Свидание?.. По-моему, еще вчера у тебя не было никого, кто мог бы тебе назначать свидание, – возразил Ануар.
– Ты знаешь, сколько всяких событий происходит в нашей стране за одну минуту? – спросил Едиге, заставляя себя улыбнуться.
– Каких событий?
– Например, сколько пар обуви шьют за одну минуту?
– Шестьсот пятьдесят тысяч восемьсот девяносто семь! – отчеканил Ануар, вытянувшись, как солдат перед командиром.
– Вот видишь. А со вчерашнего дня прошли целые сутки. То есть двадцать четыре часа, и в каждом – по шестьдесят минут. Кенжек, сколько минут в сутках?
– Тысяча четыреста сорок, – не задумываясь, сообщил Кенжек.
– Помножь это на шестьсот пятьдесят тысяч восемьсот девяносто семь – так, Ануар?..
– Шестьсот пятьдесят тысяч восемьсот девяносто семь… Тысяча четыреста сорок… Четыреста сорок… Итого – девятьсот тридцать семь миллионов двести девяносто одна тысяча шестьсот восемьдесят!
– Сочиняешь? – спросил Ануар.
– А ты проверь.
– То-то же, – сказал Едиге. – Сутки – это много, во всяком случае их вполне достаточно для того, чтобы встретить девушку, которая, кстати, существовала задолго до нашей встречи и разгуливала по этой земле.
– Аргументация железная, – согласился Халел.
– Он, и правда, вернулся поздно, – сказал Кенжек. – Часа в два ночи.
– Ой, молодец! Сколько можно ходить в монахах? – обрадовался Бердибек, уже приступивший к исполнению роли хлебосольного хозяина. – Только ты все равно садись. Девушка подождет, им это бывает полезно.
– Не задерживай человека, – сказал Мухамед-Шарип. – Пусть идет.
– Не обижайтесь и не поминайте лихом, – сказал Едиге. Он и вправду чувствовал себя неловко перед ребятами.
– Апыр-ай, как-то нехорошо получается, – вздохнул Ануар.
Едиге вышел.
– И я пойду, – сказал Кенжек.
– Эй, а это что за новости? – возмутился Ануар. – Что с вами творится?
– Тоже к девушке торопишься? – со злостью спросил Бердибек.
– Решил взглянуть, какая девчонка у его дружка, – сказал Мухамед-Шарип.
– Мне надо в институт, – ответил Кенжек. Он не мог выбраться из-за стола, потому что никто из сидящих не тронулся с места, чтобы дать ему пройти.
– Ты, видно, на ходу спишь и дремлешь, – сказал Ануар. – Сегодня твой институт закрыт.
– А?.. Да, верно… – Кенжек смутился, покраснел и, не находя подходящих слов, начал теребить свой чуб.
– Ладно, потом поговорим. – Не поднимаясь со стула, Халел положил руку на плечо Кенжека и заставил сесть.
– Не надо было удерживать и этого, – сказал Мухамед-Шарип.
– Что-то не нравится мне сегодня твое настроение, – сказал Халел.
13
…И постиг всемогущий Аллах, создатель всего живого – и птиц, и рыб, и зверей, и букашек, – что трудно ему будет управиться с таким обширным хозяйством и что не обойтись ему на земле без хорошего, толкового помощника-заместителя. Но просто сказать и легко сделать, а вот каков он должен быть, этот заместитель?.. Думал день многомудрый, думал ночь, лишился покоя и радости. Наконец, идея созрела. Выбрал он глину высочайшего качества, размял ее, как следует, не жалея босых ног, и приступил к творческому акту. А творил он, как настоящий художник, в порыве высокого вдохновения, не замечая ни минут, ни часов, ни суток; творил без отдыха и малой передышки, пока не вышло из рук его в законченном виде удивительное создание, не похожее ни на одно из уже населявших землю существ. И дал ему Аллах глаза – чтобы видеть, уши – чтобы слышать, язык – чтобы говорить. Поставив его на задние лапы, освободил передние и назвал их руками. Потом дунул в ноздри – и вдохнул в него жизнь.
Однако тут же понял всезнающий свою ошибку. В погоне за прекрасной формой он пренебрег содержанием. Увлекся – и забыл о цели, поставленной перед собой! С виду, пожалуй, новое существо, по имени Человек, выглядело неплохо, зато на что оно годилось?.. У слона – сила, у крокодила – зубы, у льва – отвага. Куда с ними тягаться Человеку! Даже быстроты в ногах, чтобы убегать, у него не оказалось, даже шерсти, чтобы спастись от морозов, даже голоса, громкого и грозного, чтобы отпугивать врагов.
Вдохновенье – отличная вещь, но неопытного художника оно иной раз приводит к ошибкам. Аллаху же опыта явно не хватало: он впервые затеял подобный эксперимент. Впрочем, боги не отступают от задуманного. И не разрушают своими же руками сотворенного. Аллах приступил к усовершенствованию Человека – и, надо признать, кое-чего добился. Ведь недаром он был, как положено богу, талантливейшим из талантливых, мудрейшим из мудрых. Он трижды поцеловал Человека в лоб, и зыбкое сероватое желе, наполнявшее его черепную коробку, пропиталось Разумом.
Результаты не замедлили сказаться. Из сердца Человека улетучился страх, он уже никого не боялся. Напротив – теперь его боялись. И он заставил служить себе силу сильного, быстроту быстрого, из косматых звериных шкур сшил для себя одежду, из костей смастерил наконечники для стрел, из камня – топор; кто мог пригодиться ему – становился его рабом, в ком он не нуждался – тех подвергал истреблению. Все живое на земле забыло прежнего бога и поклонилось новому, которого звали – Человек.
Аллах увидел, что создал себе конкурента. Кто его знает, куда повернет дело, если предоставить всему идти своим чередом?.. И провел он тыльной стороной ладони по груди Человека и вложил в нее недобрые свойства: ненависть и зависть, предательство и жестокость. Лишился Человек былого совершенства и стремительно стал превращаться в скота, которому неведомо чувство долга, любви и благодарности. Теперь он жил ради собственного удовольствия, вдоволь ел, сладко спал, и все, что ни происходило во Вселенной, было ему трын-трава. Лишь бы его не затрагивало. А затронь – тут и проснутся в нем все недобрые свойства… Но разве о скоте мечтал Аллах, творя Человека?..
Кончилось для Аллаха прежнее беспечальное житье, хлопоты сменялись хлопотами… Однако выход и тут нашелся. У солнца взял он тепло, у радуги – краски, у горного воздуха – свежесть, смешал и вырастил семя цветка жизни – не увядающего, не опадающего. И провел своей ладонью по тому месту, где у Человека сердце, и вложил в него чудесное семя.
Три стебля взошло из того семени, а на них распустились три цветка. Первый – самый крупный и яркий – был цветок благодарности (Аллах предназначал его для себя). Второй цветок, на стебле прочном, защищенном надежно шипами, был цветок любви к родной земле, родному народу. Третий цветок был невелик, но нежен красками и запахом, а форма его лепестков, ни с чем не сравнимая, изысканностью очертаний поражала глаз. То был цветок любви к женщине и всему, что есть живого на земле.
«Уф!» – вздохнул Аллах. И вздохнул с вполне оправданным облегчением. Наконец-то с основными заботами было покончено, пришла пора отдохнуть, обрести покой и любоваться с небес превосходно устроенными земными делами. Ведь едва расцвел в сердце Человека цветок Жизни, как тот сразу же начал меняться. Не то чтобы отрицательные качества сами собой пропали, нет, но теперь, когда разум и сердце соединились, Человек научился управлять своими страстями, а заодно и всем остальным в мире, живым и неживым, огнем и водой. Слеза умиления выкатилась у Аллаха из глаз и, не достигнув земли, превратилась в облако, полное благодатного дождя…
Как известно, даже гении в период своего раннего творчества допускают просчеты, которых стыдятся в дальнейшем. Господь не был исключением. И лишь спустя миллионы лет после начала своего творческого пути осознал несовершенство первых созданий. Могучие динозавры, которых он считал когда-то красой и гордостью всего сущего, вымерли, не оставив потомков. Зато ничтожные микробы, не видимые глазом, созданные из праха и пыли, вместо того, чтобы сгинуть спустя несколько дней после создания, как ни в чем не бывало размножились и заполнили землю. Что делать?.. Случались и совсем нелепые промахи, вроде летающих ящеров или сухопутных рыб. Впоследствии они исчезли, тем самым ошибки были исправлены. Хуже обстояло с Человеком… И когда первоначальная радость и умиление собственной мудростью схлынули, Аллах понял, что совершил нечто такое, за что ему придется расплачиваться головой.
Во-первых, незачем было вообще создавать Человека. Гораздо лучше обходиться без себе подобных. Ведь это существо, испорченное гордыней и спесью, заметив свое отражение в лоне реки, тут же может решить, что оно тоже – бог! Это совершенно ни к чему. Внешнее подобие – это все, чего господь добивался. Но сходство в остальном?.. Нет уж, увольте!
Во-вторых, для чего было одарять его умом? Разум – свойство чисто божественное. Недостойное существо, именуемое Человеком, сейчас же возомнило, что может тягаться со своим создателем! Впрочем, тут еще можно найти средство, чтобы его обуздать.
Самой непростительной была третья ошибка. Цветок Жизни, подаренный Человеку! Вот в чем она заключалась…
Едва он расцвел, как способности человеческие стали возрастать с каждым днем, без границ и меры. Человеку открылись новые искусства, новые науки, неведомые и самому Аллаху. Вера в свои силы помогла Человеку раздвинуть самые отдаленные пределы… И вполне естественно, что однажды он сказал себе: «Я – Человек! Нет ничего, что мне было бы не подвластно. Я все могу, все умею. Я летаю в поднебесье, как птица. Плаваю в воде, как рыба. Я превратил камень в огонь, я зажег рукотворное солнце. Захочу – польет дождь, ударит молния, взовьется вихрь к самым тучам. Я все сделал на земле, что задумал. Теперь моя дорога ведет к звездам… Чем я хуже бога?.. Нет, я равен ему. Равен?.. – Он подумал немного и воскликнул: – Я выше, выше!.. Так отчего же он, бездельник, сидит в небесах и делает вид, будто правит миром? Миром, созданным моими руками, моим разумом? По справедливости, Человек – вот кто ныне сделался богом, разве не так?.. А господь, похваляющийся тем, что в давние времена, в ту эру, которая была задолго до нашей эры, совершил будто бы нечто выдающееся; господь, засевший за мемуары, достоверность которых в связи с отсутствием свидетелей весьма сомнительна; господь, которому век за веком воссылали молитвы и поклонялись (хотя, в сущности, бог знает почему), – этот господь, говорю я, состарился, одряхлел и того гляди впадет в детство. Пускай отправляется на пенсию. Пора!..»
Конечно, кому приятно слышать подобные слова? Аллах расстроился. Он, естественно, вовсе не считал себя достигшим пенсионного возраста. И вообще – по какой-такой инструкции он, как-никак – господь бог, обязан уходить на пенсию? Где она, эта ваша инструкция? Покажите!.. Но увидел Аллах, что не в инструкции дело, а просто увял и засох в человеческом сердце цветок благодарности и любви к обитающему на небесах божеству…
И покинул господь Землю, и отправился в иные миры, в иные галактики. Там он, по слухам, в отместку земному человечеству и с учетом прошлых ошибок создает Анти-Человека, мечтая когда-нибудь отправить его на мятежную планету и поквитаться с нею за старые обиды.
Так ли это?..
Поживем – увидим.
На Земле же, между тем, люди, соперничая с богом, поднялись в космос, достигли Луны, потянулись к Венере и Марсу. И без всякой божественной помощи, надеясь только на свои собственные силы, крепла здесь могучая, великая держава, которая раскинулась на просторах, занимающих одну шестую часть всей суши. И был среди многих народов, населяющих ее, народ, живущий с давнишних пор в бескрайних степях. И родился у этого народа – между многих его сыновей – один, которого назвали Едиге. Мы узнали его в то время, когда сердце окутано мечтами, а возраст не достиг еще двадцати трех лет. Вся жизнь перед ним открыта, и благородная цель впереди, и нет препятствий, которых не одолел бы он на пути к этой цели. Потому что все лучшее, что создал когда-то творец, замышляя Человека, и в нем заложено от рожденья. И живет он в счастливой стране, где все люди равны, и у всех – единое светлое будущее, и одна ведущая к нему дорога…
14
Он вернулся к себе в комнату и прямо в одежде повалился на кровать. Он устал – как если бы целый день работал. Рубил дрова или перетаскивал камни.
И надо же было ввязываться в этот дурацкий спор! – думал он, глядя на лампочку под потолком, висевшую на длинном проводе, залитом известкой, – следы летнего ремонта… Тусклая, маломощная лампочка. Кенжек обычно надевал на нее взамен абажура лист белой бумаги, с прорезью посредине. Тогда свет концентрировался на столе. Сейчас бумага обвисла и с одного бока прогорела, пожелтела. – Все это ни к чему, – думал Едиге. – Чаще всего мелют языками те, кто ничего не делает. Не способен сделать. Им только дай поговорить!.. И я тоже орал, кукарекал, как неоперившийся петушок. Какая глупость! Не умею сдержать себя… Но ведь молчать постоянно тоже нельзя. Невозможно. Раз промолчишь, два промолчишь, а на третий… Нет, иногда полезно – дать себе выкипеть. Если не раскрывать рта и только стискивать зубы, то в конце концов они раскрошатся. Тоже глупо. Зачем же позволять… Что ушел – это правильно. Раньше следовало уйти…
Едиге почувствовал, что сильно проголодался. Взглянул на часы – девять. И буфет в общежитии, и столовые поблизости – все уже закрыто. Приподнялся с кровати, заглянул в тумбочку. Пусто, если не считать двух кусочков курта, – остатки посылки, присланной недавно из дома. В тумбочке у Кенжека, на верхней полке, ничего, кроме каких-то старых учебников с ободранными обложками да граненого стакана с застывшим на дне натеком сахара и присохшими к стенкам чаинками. Зато на нижней полке обнаружилась початая банка клубничного варенья и полбуханки серого хлеба за шестнадцать копеек.
Едиге с отменным аппетитом поужинал, запил варенье холодной водой из-под крана, Потом тщательно умылся, причесался и, надев новую рубашку, повязал шею галстуком, затянув его модным – широким – узлом. Облачась в новый костюм и недавно купленные туфли, он поднялся на четвертый этаж. Номера комнаты он вчера не заметил, но это не важно, Едиге запомнилось – крайняя комната, в дальнем углу. Вот она. Четыреста двадцать седьмая.
Он занес было руку, чтобы постучать, но сообразил вдруг, что не знает ее имени. Не знает имени той, с которой целовался прошлой ночью, которой шептал (откуда что бралось!) такие нежные, смешные, нелепые слова, и потом уходил раз десять и снова возвращался, и уже в постели до рассвета не сомкнул глаз, все думал, вспоминал и не мог понять, сон или явь – эта девушка, эта тропинка в глубоком снегу посреди безлюдной, заснувшей улицы, эти поцелуи… «Любимая», – так называл он ее про себя, и это было для него все равно что «невеста». Но – «я имени ее не знаю…»
Едиге не знал, смеяться ему над собой или плакать. Вот он постучит. Откроет незнакомая девушка. «Вам кого?» – «Я к своей знакомой». – «Кто она?» – «Моя любимая». – «Как ее зовут, странный вы человек!..» – «Простите, но я не могу ответить…» – «Тогда – будьте здоровы! У меня нет охоты слушать ваши пошлые шутки!» Хлоп – и дверь на задвижку. В самом деле, что за положение! Как же все-таки быть?.. Он постоял еще немного в нерешительности, потом – была не была! – собрался с духом и хотел постучать, но тут за дверью послышались негромкие шаги. Послышались и замерли. Пропали. Потом кто-то, ступая несмело, подошел к двери. Щелкнул ключ, поворачиваясь в скважине. И дверь, тонко и протяжно скрипнув, медленно отворилась.
Вначале перед ним возникли лучистые карие глаза под излучинами пушистых бровей, уходящих к вискам. Потом он увидел знакомые смоляные волосы и свежее, будто росой умытое лицо. Но дверь лишь приотворилась – девушка так и не перешагнула порога Едиге заметил, как в ямочках на ее щеках заструилась улыбка, легкий румянец покрыл все лицо. Не надолго, впрочем. Он тут же схлынул. Улыбка осталась. И с каждым мигом проступала все явственней – прокрадывалась к глазам, играла на губах. Рубашка в коричневую клетку с подвернутыми почти до локтей рукавами и голубые, узкие в бедрах брюки подчеркивали стройность маленькой, ладной фигурки. Волосы, чуть подстриженные, были улажены по-новому и благоухали. Пряди на висках, прикрывая уши, падали на щеки двумя серпами. Едиге казалось, будто их острые кончики щекочут его сердце.
– Не смотрите так, – сказала она, застенчиво потупясь.
– У тебя красивая прическа…
– Сегодня утром придумала. – Она мягким движением коснулась волос, как бы проверяя, все ли в порядке. – Специально…
«Специально для меня», – подумал он, ликуя. Но вслух ничего не сказал, продолжая с жадностью разглядывать плавный изгиб черных бровей, опущенные вниз густые ресницы, маленький прямой нос и губы – по-детски припухшие и по-девичьи свежие… «Все это мое… – подумал он. – Мое!..»
– Не смотрите так, – опять попросила она.
– Ты такая красивая…
Ее щеки снова вспыхнули.
– Я знала, что вы придете, – сказала она чуть погодя.
– Ты умница.
– Все девочки ушли гулять. А я осталась. Только уже начала бояться, вдруг вы не придете…
– Разве я мог не прийти?
– Я ваши шаги узнала.
– Ты очень красивая. Ты самая красивая девушка на свете. И самая умная, самая хорошая. Поэтому я и люблю тебя. Но я все равно бы любил – будь ты и не красивая. И неумная. Любил бы, потому что ты – моя судьба…
– Не смотрите так…
– Буду смотреть. И когда-нибудь, наверное, растерзаю тебя и съем. Вот так…
– Не надо… Не надо, милый…
– Наконец-то я отыскал тебя… Теперь никуда от меня не денешься. Никуда тебя не отпущу…
– Я всю ночь не спала. Все думала, думала… И плакала. Сама не знаю, отчего.
Дверь напротив распахнулась и тут же отрывисто захлопнулась. Немного погодя она снова открылась, пропуская трех девушек, по виду – старшекурсниц. Дружно стуча каблуками, они прошли по длинному коридору, затем оглянулись, одна за другой хихикнули и, свернув к лестнице, исчезли.
– Как зовут мою невесту? – спросил Едиге, смеясь и не выпуская из своих объятий девушку, которая старалась освободиться от его рук с того момента, как открылась соседняя дверь.
– Мое имя… Имя вашей невесты – Гульшат…
Он поцеловал ее несколько раз, едва касаясь губами ее губ, и только потом развел руки и отступил на шаг.
– А имя жениха моей невесты – Едиге. Едиге Мурат-улы Жанибеков. Такова современная молодежь, – сказал он, снова приближая к ее лицу свое. – Совершенно испорченная молодежь. Как это так – сначала встречаются, влюбляются, клянутся, что веки-вечные будут вместе – и уж затем только знакомятся, называют друг другу свои имена…
