Текст книги "Голубое марево"
Автор книги: Мухтар Магауин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 44 страниц)
9
В небе слабо мерцают редкие звездочки. Оно словно раздвинулось, стало выше. И улица вместе с ним, и весь мир – всюду как будто сделалось просторней, светлее. Лишь стволы дубов по-прежнему чернеют угрюмо, слегка заиндевелые от мягкого морозца, которым сменился только что кончившийся снегопад. Но даже могучие столетние дубы, прочно уйдя в зимний сон, в эту ночь обновились, помолодели. Так, по крайней мере, казалось Едиге. Он полной грудью вдыхал прохладный, пахнущий снегом воздух и с удивлением озирался по сторонам – будто все видел впервые. Целый мир обновился и помолодел – за несколько часов!..
Наверное, и девушка рядом с ним испытывала то же радостное чувство.
– Какая ты маленькая! – заметил он, улыбаясь.
Она рассмеялась.
– Мне и папа всегда так говорил. Только когда после школы аттестат получила, сказал: «Ну, вот, теперь ты стала большой!»
– Все равно, ты и сейчас маленькая.
– Какая же маленькая – всего чуточку ниже вас.
– Разве? Давай померяемся… В самом деле.
– Я же говорю.
– Но ты смотри, не расти больше. Девушке ни к чему быть чересчур высокой.
Некоторое время они шли молча.
– Я до восьмого класса очень плохо росла, – заговорила она. – Прямо крошкой была. Потом в секции стала заниматься баскетболом, это помогло. Просто на глазах вытянулась. А после баскетбол забросила.
– Насовсем?
– Что – насовсем?
– Баскетбол забросила?
Ему хотелось, чтобы она повторила это словечко – такое детское – «насовсем». Ей очень шли такие слова. И еще, например, «честное-пречестное» или «честное пионерское»…
– Честное пионерское, – сказал он.
– Что – «честное пионерское»?.. – насторожилась она.
– Нет, просто так. – Едиге рассмеялся: до того приятно у нее это получилось. – Продолжай. Так чем же ты занялась после баскетбола?
– Лыжами.
– И сейчас катаешься?
– Нет. Мне папа посоветовал налечь на учебу. Ну, я и записалась в группу по общей физподготовке. Хожу два раза в неделю. Времени-то совсем мало… – Она вздохнула. – Только вот сейчас так захотелось на лыжах покататься! Девочки из соседней комнаты в прошлое воскресенье в горы ездили, рассказывают, до чего же там хорошо… А вы любите лыжи?
– Когда-то хаживал. В первом классе, по-моему, – усмехнулся Едиге.
– А каким спортом теперь занимаетесь?
Как она серьезно спросила… Так уж ей важно знать, каким спортом занимается Едиге…
– Угадай.
– Вы боксер, – сказала она.
– А может быть – борец?
– Нет.
– Или штангист?
– Не похоже.
– На борца – не похож. На штангиста – не похож. На кого же я похож?
– Не знаю, – сказала она. – Вы странный. Вы ни на кого не похожи.
– Ого! – подумал Едиге.
– Я занимаюсь фехтованием, – сказал он, возвращая разговору прежнее русло.
– Правда?.. Как мне сразу в голову не пришло! – обрадовалась она. – Конечно, вы фехтовальщик. Я даже видела у вас значок мастера спорта.
– Мастера я получил по стрельбе.
– По стрельбе?.. Почему – по стрельбе?.. – удивилась она.
– Потому что все великие писатели были хорошими охотниками.
– А-а… – Она растерялась. – Это правда, Тургенев, например. Или… – Она искала, кого бы еще вспомнить.
– Хемингуэй, – помог он.
– Да, да, я о нем слышала… Слышала, только не читала. Не могла достать.
– У меня кое-что есть, возьми.
– Спасибо…
– Между прочим, как раз он-то и занимался боксом.
– Хемингуэй?
– Да. И бросил боксировать только после того, как ему чуть не перебили нос. А нос у него был крепкий, у меня, к сожалению, нет такого носа… И характер у меня робкий. Вот и выбрал фехтование, чтобы мне ничего не сломали. Рапира – дело безопасное.
– И сейчас…
– Да нет, месяца два походил на тренировки, не выдержал и бросил.
– Как же вы, – огорчилась она, – надо было выдержать до конца.
– Зачем? Я знал, толку все равно не получится.
– Все-таки…
– Но моя фехтовальная карьера на этом не оборвалась, – утешил ее Едиге. – Было продолжение. Года через два-три приглашают меня в деканат. Оказывается, некого выставить на межфакультетские соревнования. Не выставим – пять штрафных очков. «Да что вы… – говорю. – Да я же…» А мне в ответ одно твердят: «Не выполнишь общественное поручение – слетишь со стипендии». Тут не откажешься… Вот я и провел восемь поединков, – а среди противников были перворазрядники, даже мастера, – во всех проиграл, со счетом пять-ноль, и добыл для своего факультета последнее место.
– И то хорошо. Вы правильно поступили, – она с живостью одобрила его, не рассмеялась, как ожидал Едиге.
К чему я столько болтаю? – подумал он. И спросил, останавливаясь:
– Ты не замерзла?
Она тоже остановилась.
– Нет.
– Дай руку, погрею. – Стянув перчатки, он сунул их в карман пальто.
Она несмело протянула ему левую руку.
– Так не годится, – сказал он и снял с ее руки варежку. Пальцы у нее были теплыми.
– Давай другую руку.
Она покорно протянула правую. Он и с нее стянул варежку.
– Теперь без положенного вознаграждения обратно не получишь. – Едиге обе варежки спрятал к себе в карман.
– Пора домой, – сказала она. Но таким тоном, будто сама предлагала: «Постоим еще немножко».
– Сначала погрей мои руки. Видишь, я замерз.
– Как я согрею? Они такие большие.
– Тогда вначале правую.
– Почему правую?
– Потому что весь мой ум в этой руке. А если хочешь знать точно, то вот в этих трех пальцах.
Они стояли, смеясь, и она перебирала его пальцы, притрагиваясь к каждому с таким любопытством и осторожностью, словно пыталась разгадать тайну. Потом потянула Едиге за собой – идем…
Фонари светили ровно, не мигая. Снег под ними весело искрился, поблескивал. Скользя на поворотах и взвихривая свежую порошу, мимо пробегали юркие такси с зеленым кошачьим глазком. Загорались и гасли разноцветные неоновые надписи вдоль всего центрального проспекта. Обыкновенный будний вечер, но после снегопада всегда кажется, что в городе праздник…
На тротуар хлынула густая толпа – люди громко переговаривались, звучал смех. В кинотеатре закончился последний сеанс.
Вдвоем, словно избегая встречных, они повернули в тихую боковую улицу. И сразу будто перенеслись в какую-то странную, романтичную местность, где доселе не ступала нога человека: большие и маленькие, высокие и низкие дома по обе стороны улицы, заснувшие, с темными окнами, заметенные снегом, – это седоглавые горные хребты; деревья, дремлющие вдоль тротуара, – это лесная чаща в лощине; дорожка, проложенная кем-то по пушистому, доходящему до самых щиколоток снегу, – звериная тропа. Чем дальше они шли, тем глуше делалось вокруг, пропадали приметы привычной жизни, улочка суживалась… Зато мир, казалось, распахивался перед ними все шире, безмерней.
Может быть, это сон?.. – мелькнуло у Едиге. Девушка шла по недавно протоптанной тропке, он держал ее под руку, ступая рядом и оставляя глубокие следы на рыхлом снегу.
– Мы правильно идем? Не заблудимся?..
Она искоса посмотрела на него, вопросительно и вместе с тем шаловливо.
– А в каком общежитии ты живешь?
– В четвертом.
– Университетском?..
– Да.
– Вот оно что!.. Так ведь и я тоже в нем живу!
Она кивнула молча. И – заметил Едиге – чуть усмехнулась, прикусив нижнюю губу.
Слишком уж все удачно складывается, – подумал Едиге, внезапно начиная испытывать какое-то непонятное смущение. – Или на самом деле мне все только снится?.. Ведь и правда – все как сон… Вот идет она, быть может, та самая, о которой я столько мечтал ночами, которую искал столько лет, придумывал, создавал в воображении. И вот она рядом… Скольким девушкам я протягивал руку, надеялся, верил, что это и есть – Она. Но проходило время, и я видел, что снова обманут. Образ, который вынашивал я в себе, становясь явью, всякий раз уплывал, как мираж, таял в тумане… Где же ты? – думал я снова и снова. – Тебя нет… Тебя нет…
– Где же ты?..
– Я здесь.
Не отнимая руки, она шла теперь по другую сторону тропинки, распадавшейся на боковые стежки и уже еде заметной.
– Смотри, наберешь снега и ноги промочишь, – сказал Едиге.
– Ну и пусть.
– Простудишься, глупая.
– Ну и пусть. – Она еще дальше отступила от тропинки, будто нарочно искала, где поглубже.
– Не балуйся, – сказал он, смеясь.
– Буду баловаться…
– Говорю тебе, простудишься.
Она все-таки послушалась и придвинулась к нему поближе.
Тропка впереди совсем исчезла. Снег на тротуаре лежал сплошным настом, а вверху с обеих сторон сплетались дубовые ветви. Они двигались внутри светлого туннеля.
Едиге казалось, он слышит – и совершенно отчетливо – биение ее сердца. Кончики пальцев, зажатых его ладонью, вздрагивали при каждом толчке. Теплая волна, возникая в них, поднималась выше, выше и разливалась по всему телу. Он еще не испытывал чувства, подобного тому, которое сейчас властно, неодолимо завладевало им. Наверное, так возвращалась бы жизнь к мертвому, буде ему суждено воскреснуть…
– Наверное, так возвращается жизнь к мертвому, буде ему суждено воскреснуть, – повторил он то ли вслух, то ли про себя, как в бреду.
Он потянул ее за руку, остановил. «Она должна быть моей, – подумал Едиге. – И будет, будет!» Он был словно пьяный. Еще миг – и он упадет, не удержавшись на слабнущих ногах. Неловким движением, как бы ища опоры, он притянул к себе девушку и обхватил за талию. Глаза их встретились на секунду, он увидел, какие острые у нее ресницы, взгляд был их продолжением. Она что-то сказала, Едиге не расслышал. Не понял. Только почувствовал – она что-то сказала… И еще – что сопротивляется она слабо, слишком слабо и нехотя его объятиям. Он ее не выпустил. Прошло несколько секунд, может быть, – минут. Она сдалась. Копья ресниц сомкнулись. Он осторожно поцеловал ее в приоткрытые губы. Горячие, влажные. «Моя!» Он целовал ее, и она, казалось, вот-вот растает в его руках.
– Ты моя. – Он видел ее глаза как бы сквозь туманную дымку.
Она не ответила.
– Моя, – повторил Едиге, наклоняясь к ней. – Хоть я и мизинчика твоего не стою. Как же ты стала моей?..
10
– Надо было и девушек наших пригласить, – предложил Кенжек.
– У них в комнате никого нет, – сказал Бердибек.
– Мы их искали, но не нашли, – подтвердил Ануар. – Халима, наверное, отправилась в гости к сестре. А Батия, конечно, в лаборатории. Она ведь не признает ни суббот, ни воскресений.
– У нас в ауле тоже была Батия, – вспомнил Бердибек. – Первая красавица, сколько джигитов за ней увивались. Ну и что же?.. Сидела-сидела дома, да, видно, пересидела. Так и осталась на всю жизнь в девках Вот ведь как бывает…
– Чего не случается на свете! – согласился Ануар.
– Вот-вот, – вздохнул Бердибек. – А какая была красавица…
– Наша Батия – тоже сила, – сказал Кенжек. – Дай боже, что за девчонка!
– Только так и надо работать, как она, – поддержал Халел.
– Конечно, – сказал Бердибек. – Я и не спорю. Однако не грех иногда подумать о земных усладах…
– Прикуси язык, – сказал Ануар. – Если станешь продолжать в таком духе, то совратишь с пути праведного наших малышей… Лучше шагай-ка на кухню. Сними там накипь с мяса, пока не разошлась…
– Разве теперь не твоя очередь, Ануар?..
– Кто староста в этой комнате? – возразил Ануар. – Я староста. Значит, на кухню идти тебе – и в первую, и во вторую очередь.
– Ну и ну, – грустно закрутил головой Бердибек. – Угораздило меня поселиться в этой комнате.
– Когда мясо будет сварено, порезано и поставлено перед нами на стол, сможешь прилечь отдохнуть, – утешил его Ануар. – А пока исполняй свой священный долг. Я все равно не умею варить мясо. Еще испорчу.
Бердибек покорился своей участи.
– Лично я пришел к выводу, что эксплуататоры долго еще не переведутся, – сказал Ануар. – Приятней эксплуатировать чужой труд, чем трудиться самому.
– Ничего, Бердибек своего нигде не упустит, – сказал Халел. Он уже вытащил откуда-то свою трубку с длиннейшим чубуком и начал уминать в ней табак.
– Досадно все же, что нет девчонок, – сказал Кенжек.
– Да тебе-то что проку, есть они или нет? – усмехнулся Ануар. Поддразнивая Кенжека, он приглаживал упавшую на лоб челочку.
– С ними веселее, – сказал Кенжек.
– Ну, а вы что думаете на этот счет? – спросил молчавший до сих пор Едиге. – Да, именно вы, почтенный мырза Мухамед-Шарип Мухамед-Ханафия-улы Жаныкулов?
– Светлой памяти Жаныкул наверняка не думал, что его потомок в седьмом колене станет никудышным химиком, – сказал Ануар. – Кстати, единственное, что осталось у меня от школьного курса химии, это формула мыла. Зато она такая длинная, что можно надорваться, пока запишешь ее на доске.
– Я… – торжественно заговорил, блеснув стеклами огромных роговых очков, так же, как и Едиге, хранивший безмолвие мырза Мухамед-Шарип Мухамед-Ханафия-улы Жаныкулов. – Я… – Сняв очки, он протер платком стекла, но надевать не стал. – Я считаю тот факт, что проживающий в триста второй комнате аспирант второго года обучения, кандидат в кандидаты исторических наук…
– А в настоящее время доктор овцеводческих наук… – вставил Ануар.
– Пользуешься его отсутствием, – сказал Халел, попыхивая трубкой.
– Думаешь, побоюсь повторить при нем? – покраснел Ануар.
– Не перебивайте оратора, – сказал Едиге.
– …считаю тот факт, что кандидат в кандидаты исторических наук, – продолжал Мухамед-Шарип, – вышеупомянутый Бердибек Исламгалиев, несмотря на предшествующий жесточайший провал, все же сдал – всеми правдами-неправдами, – но все же сдал минимум по философии – на тройку, не менее надежную, чем кривая подпорка в овечьей кошаре, а затем для восстановления расшатанного здоровья совершил пяти-шестинедельную поездку в родной аул, – я считаю этот факт крайне опасным прецедентом, способным разлагающе повлиять на весь наш аспирантский коллектив. Однако то, что вышеназванный товарищ…
– Какая ошибка в выборе профессии!.. – покачал головой Ануар. – К чему тебе химия? Болтология – вот твое призвание…
– …то, что вышеназванный товарищ, – нахмурив брови, продолжал Мухамед-Шарип, – не забыл достойных жалости дервишей…
– …а точнее – монахов-затворников, – сказал Халел.
– …а еще точнее – усердных в постижений наук суфиев-мюридов, – добавил Едиге.
– …вот именно, суфиев-мюридов, проживающих на третьем этаже университетского общежития номер четыре, то бишь – своих товарищей, и привез для угощенья немного свежего мяса, и пригласил собравшееся здесь общество, притом вопреки яростному сопротивлению известного скупца, который доит высохшее дерево – прошу учесть, господа филологи, последняя метафора-пословица изобретена лично мной, – вопреки сопротивлению известного скупца, который доит высохшее дерево и, несмотря на хилые свои силы, пытается докопаться до корней философской науки, отощавшего, исхудавшего…
– Чтоб тебе, дьяволу, лопнуть! – захохотал Ануар.
– Сразил наповал! – восхитился Кенжек, у которого губы чуть не до ушей растянулись от смеха.
– …недостойного аспиранта Ануара Солтабаева. К стыду последнего и на радость остальным, доброе дело, затеянное достопочтенным Бердибеком, вновь подтверждает, что в нашем обществе «человек человеку – друг, товарищ и брат».
– Уф!.. Наконец кончил?.. – сказал Ануар. – Дайте воды, у него в глотке пересохло.
– Я произнес только вступление, – сказал Мухамед-Шарип.
Все расхохотались.
– Так тебе никогда не защитить диссертации по химии, – вздохнул Ануар. – Ты, дружок, должен обуздать свое красноречие. Ведь для вас главное – реакции, формулы…
– Разве моя речь хуже какой-нибудь формулы? – сказал Мухамед-Шарип.
– Вот не знал, что Муха такой оратор, – продолжал восторгаться Кенжек.
Достав из кармана платок, Мухамед-Шарип во второй раз аккуратно протер очки, хотя в продолжение всей своей речи держал их в руках. Едва он оснастил ими нос, как сразу же его лицо приняло обычное выражение – солидное и несколько флегматичное.
– Сварилось, наконец, твое мясо? – спросил Ануар вошедшего Бердибека.
– Даже не вскипело. Чертова плита…
– Тогда не выйти ли тебе снова?
– Это почему?
– Оказывается, и у тебя есть друзья. Ведь говорят, что истинный друг за глаза хвалит… У тебя в правом ухе не звенело?
– Его не только хвалили, – обронил Халел.
– Без врага нет истинного джигита, – возразил Ануар. – Но не всякий, кто за глаза ругает, – враг. Лично я никогда не поверю, что среди нас есть люди, желающие зла Бердибеку.
– Друзья, – усмехнулся Кенжек, – слушаю я вас и завидую. Как все вы умеете красиво говорить!.. Просто слушать любо-дорого. Едиге, посоветуй, как бы и мне научиться такому искусству, а?
– Что же, по-вашему, Бердибек – подлец? – приподнял брови Мухамед-Шарип.
– Советую, Кенжек, – не учись, – сказал Едиге.
– Никто о нем так не говорит…
– Почему?.. Может, и я тоже хочу…
– Разве заурядный человек бросит должность директора школы и уйдет работать простым чабаном? Ведь его никто не принуждал, пошел по собственной воле…
– Учти, кто боек на язык, тот не способен к настоящему делу…
– Не веришь?.. Он может и сам подтвердить. Слышите, ребята, наш Бердибек закончил университет и, не проработав даже двух лет по специальности, пошел пасти овец. Притом пас их довольно долго…
– Что, что?.. – переспросил Едиге. – Пас овец?..
– Вот именно – обыкновенных овец! – Ануар воздел вверх указательный палец. – И разъезжал при этом на обыкновенном маштачке!..
– Быть бы тебе шутом, а не философом, – обиделся Бердибек.
– Семь-ноль в мою пользу, – подытожил Ануар.
– Помолчи ты! – отмахнулся от него Бердибек. – Все правильно, я был чабаном. Ну, и что такого? Это плохо, позорно – пасти овец?..
– Конечно, нет, и всем это ясно, – буркнул Мухамед-Шарип.
– Достаточно вспомнить Жазылбека Куанышбаева, – уточнил Ануар.
– Было время, когда партия и правительство поставили на первое место освоение целины. И весь народ откликнулся. Молодежь начала овладевать механизацией, даже девушки сели на трактор… В результате миллиарды пудов, которые…
– Все это мы и сами знаем, – перебил Бердибека Халел, выколачивая трубку.
– А если знаете, то знаете, что у нас в республике был потом выдвинут новый лозунг: «Животноводство – вторая целина».
– И это известно, – отозвался Халел.
– А если известно, тогда согласись, что настоящий интеллигент – это не какой-нибудь белоручка. Пасли овец наши предки, пасут наши сверстники, почему бы и нам не пасти? Мы что – лучше их?
– Доказал, – Халел снова принялся набивать свою трубку.
– Эй, послушай, ты и так уже нас всех обкурил. Может быть, достаточно? – обратился к нему Ануар.
– На сей раз хочу выкурить трубку в честь железной логики нашего Бердибека, – сказал Халел.
– Кури! – Бердибек дышал тяжело, как после драки. – Дело не в логике, а в истине.
– Я не беру под сомнение твою истину, – неожиданно встрепенулся Едиге, до того лишь изредка вставлявший слово. – Только незачем приплетать сюда предков. Ведь вы, историки, сами доказываете, что вместе с бытием изменяется сознание, а раз наше общественное бытие поднялось на новую, высшую ступень…
– Значит, мы должны презирать физический труд? – перебил Бердибек. – Поскольку живем в эпоху автоматики и кибернетики?.. Ерунда!
– Что же выходит? – растерянно оглядел всех Кенжек. – Ну, допустим, закончил ты десятилетку – так положено. А потом? Государство ведь для чего-то тратило на тебя народные средства, пока ты в университете учился? Пока получал высшее образование? И заметьте – специальное, чтобы трудиться там, где принесешь больше пользы!..
– Да простит тебя аллах за то, что ты не понимаешь иногда элементарных вещей, – сказал Ануар. – Наш Бердибек в то время увидел, что больше пользы принесет народу, будучи чабаном…
– Почему же он перестал пасти баранов? – наивно спросил Кенжек.
– Ты как ребенок, – усмехнулся Халел.
– Я на год старше тебя, – сказал Кенжек.
– И что же, ты окончишь аспирантуру и вернешься к своей отаре? – спросил Едиге у Бердибека.
– А вы не слышали, ребята, может, сейчас, чтобы поступить в докторантуру, тоже нужен животноводческий стаж? – осведомился Халел.
– Дайте заключить мысль, – сказал Ануар. – Как выяснилось за последние два года, Бердибек понял, что больше всего пользы для народа он принесет именно на поприще науки…
– Может быть, прекратим этот глупый спор? – предложил Бердибек.
– Здравая мысль, – одобрил Ануар. – Пойду-ка займусь лучше чаем. Сахар у нас есть. А из дома Бердибек привез целый мешок белых калачей.
– Вот это прекрасно! – сказал Мухамед-Шарип.
11
– Потрясающе! – воскликнул Кенжек. – Невероятно! – Он улыбался во весь рот, глаза его округлились и блестели. – Подумайте только, друзья, – две тысячи сотый год!.. Это далеко или близко? Для истории – какой-нибудь миг! Полтора века в жизни человечества – пустяки, но какими счастливыми будут люди, которым тогда доведется жить!.. Едиге, дружище, я всегда перед тобой преклонялся! Ты гений, честное слово! Правда, ребята, он гений?..
– Красивая сказка, – сказал Халел. – А Едиге – литератор. Потому он и умеет нарисовать так живо любую вещь… Живо, выразительно, впечатляюще… Даже явная фантастика выглядит у него убедительно… Одно только не ясно: Едиге хотел нас немного развлечь, поднять настроение или он сам безоглядно верит всему, что рассказал?.. А ты, Кенжек, стыдись – математик признает только разум и логику, его романтикой не купишь. Если на тебя так подействовала эта сказка, значит, я не ошибся: ты – ребенок.
– А ты – зануда и скептик, – выпалил Кенжек. – Преждевременно состарившийся скептик!
– Суть не во мне, а в истине, – спокойно возразил Халел. – Я понимаю Едиге. Но Платон мне друг, а история… Какие бы благородные цели мы ей ни указывали, у истории свои законы. Не так ли, историк?..
– Наверное, так.
– Но учтите, – сказал Едиге, – учтите: и у отдельного человека, и у человечества в целом – различные масштабы и различное восприятие времени. Если изобразить историю человечества условной величиной в несколько десятков лет, то вся эпоха цивилизации, начиная с Афин и Рима, уложится в какие-нибудь пять минут. Человечество только-только выходит из пеленок, вся жизнь у него впереди.
– А если большую часть жизни человечество уже прожило?.. И осталась меньшая?.. – сказал Халел.
– Хиросима, Нагасаки… – пробормотал Мухамед-Шарип.
– Даже случись атомная война, все равно она решится в нашу пользу, – возразил Ануар.
– Потери, конечно, будут громадны… Но для капиталистического мира эта война окажется последней развязанной им войной, – сказал Бердибек.
– Эти гуманитарии рассуждают так, будто им одним все ясно, – усмехнулся Мухамед-Шарип.
– Ясно, что в современных условиях возможность новой войны почти равна нулю. Милитаристы на нее не решатся. Единственное, чего следует опасаться, это – случайности. Но допустим самое плохое – на планету обрушилось атомное бедствие… Что в результате? Развитие человечества приостановится, положим, на сто лет. И все равно это можно сравнить лишь с получасовой задержкой в пути, рассчитанном на шестимесячное путешествие. Караван истории приостановится на мгновение и выйдет снова на прежнюю тропу. Это в самом крайнем случае, ведь я сказал, что уверен – войны не будет.
– Согласен, Едиге, – отозвался Халел. – Вполне допускаю, что атомной войны не будет…
– Мир победит, – сказал Бердибек.
– Согласен, – повторил Халел.
– Все это нам известно из газет и лекций, – сказал Ануар.
– Согласен и еще раз согласен, – снова подтвердил Халел. – Но вы… – Он посидел немного, прикрыв глаза и потирая впалые виски. – Вы подумали о таких проблемах, как перенаселенность планеты? Демографический бум, так это называют специалисты? Или – демографический взрыв?.. Полтораста лет… Если прогнозы оправдаются, то вашим гипотезам и теориям – грош цена…
– И опять-таки ошибаешься, – возразил Едиге. – Нашей стране перенаселение не будет угрожать еще, по меньшей мере, лет двести. Почему ты не берешь во внимание динамику развития? Представь, что завтра настанет пора освоения Сибири, потом – Дальнего Востока, потом – Крайнего Севера. В эти районы и начнется отлив населения. В других местах прирост сохранится в пределах нормы. И вообще, поколение, которое появится спустя полтораста лет, окажется умнее нас с вами, оно сумеет разрешить и эту, и многие другие проблемы.
– Кроме того, уже сейчас кое-где принимаются меры, чтобы притормозить прирост населения…
– Но у нас, говорю вам, такой проблемы нет. И долго не будет. А поколение двадцать первого века разрешит и такие проблемы, которые нам сейчас кажутся неразрешимыми…
– А продовольственная проблема?..
– Голод случается только в странах с небольшой территорией и слабыми природными ресурсами.
– Со временем и большие просторы становятся тесными, – не сдавался Халел.
– Вот она, ваша ограниченность, господа технократы, – сказал Бердибек. – Задираете нос перед гуманитариями, а сами не знаете простых вещей. Не размеры территории, а общественный строй – вот что главное. При плановом хозяйстве, как у нас, используются все ресурсы. Когда то же будет повсюду, исчезнут голод и нищета.
– Тут Бердибек прав, – подхватил Едиге. – Природных богатств на земле хватает. Задача только в том, чтобы умело их использовать…
– Сдаюсь. – Халел вздохнул и ленивым движением прикурил давно погасшую трубку. – Чтобы жить, надо во что-то верить.
– Не спорю, – согласился Едиге.
– Кстати, зачем тебе филология? – сказал Халел. – Не податься ли, пока не поздно, в философы?
– Из Едиге философа не получится, – улыбнулся Ануар. – Он поэт. Послушать его, так коммунизм наступит чуть ли не завтра, и в первую очередь – у нас в Казахстане.
– В Казахстане или в Якутии, главное – что в нашей стране, – примиряюще произнес Мухамед-Шарип. – Это знает каждый школьник. О чем тут дискуссировать?..
– Ойбай-ау, в животе урчит, а мясо еще не сварилось. Приходится как-то время коротать, – сказал Ануар.
– Вот уж точно: где затесался филолог, там без болтологии не обойтись, – рассмеялся Бердибек. – Меня тоже заразили – битый час доказываю то, что и так всем понятно.
– Они ничего не поняли. – Кенжек огорченно переглянулся с Халелом и Едиге.
– Все, я складываю оружие и больше не спорю, – отрубил Едиге.
– Тем не менее, мы, возможно, не всегда умно и со знанием дела размышляли здесь о волнующих мировых проблемах. – Мухамед-Шарип, сняв очки, не спеша потер переносицу, на которой остался розоватый след от вдавившейся дужки. Затем, покашляв, словно собирался говорить речь с трибуны, продолжил: – И вот о чем я думал, слушая вас, друзья мои. Я думал: как же вырос за недолгое время наш казахский народ! Невежественный в прошлом, имевший до революции всего два процента грамотных…
– Увы, – перебил Едите витиеватую речь Мухамед-Шарипа, – слушая тебя, мне начинает казаться, что наш народ еще не вполне избавился от невежества…
– Насчет двух процентов я не спорю, – сказал Халел. Нос его заострился, лицо, и без того смуглое, потемнело. Но голос был по-прежнему ровен, спокоен. – Может, и не два, а один процент, может – два с половиной, три или десять, не в том суть. Не спорил и не спорю – ни по поводу роста образования, ни по поводу двух процентов. Только скажите, какой процент грамотности до революции был у других народов? Кроме казахов? Об этом вы не думали? Что-то я не читал у Тургенева или Толстого, чтобы крестьяне в Орловской или Курской губерниях были все сплошь высокообразованны… Что же беспрестанно расчесывать свои раны?..
Спор снова разгорелся.
