Текст книги "Голубое марево"
Автор книги: Мухтар Магауин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 44 страниц)
33
Однажды, выходя из архива, Едиге встретился на улице с Кульдари – и непритворно обрадовался этому; так после долгой разлуки встречают близкого родича или друга. Хотя не сам по себе старик его обрадовал, а скорее то, что было с ним связано в прошлом – счастливом, невозвратном… Он кинулся к Кульдари, еще немного – и он обнял бы и расцеловал старика на глазах у прохожих. А тот, просияв, улыбался ему так, что были видны корешки его редких, желтоватых зубов, его жилистые пальцы крепко сжимали руку Едиге. Кожа на пальцах Кульдари, тонкая, высохшая, казалась прозрачной, сквозь нее просвечивали костяшки и припухшие суставы.
Поток людей, раздваиваясь посреди тротуара, обтекал их с обеих сторон. Глядя на Едиге и Кульдари, прохожие пересмеивались, а они все потрясали стиснутыми руками.
– Вы куда-то запропали, Товарищ Молодой Ученый, – говорил Кульдари, широко осклабясь. – В библиотеке совсем вас не видно…
Едиге посетовал на дела, недостаток времени.
– А я вас ждал. – Кульдари, перестав улыбаться, принял вид серьезный и даже несколько таинственный. – Мне нужно кое о чем с вами посоветоваться… Но это важный, долгий разговор, а времени у вас и без того не хватает… Вы куда-то спешите… Прошу извинить, я не…
Он вдруг сбился, смешался и оборвал свою невнятную речь. Едиге, видя, что старик намеревается с ним проститься, остановил Кульдари.
– Как раз сегодня я не тороплюсь. Что, если мы зайдем в ресторан? Я бы угостил вас обедом…
– Обедом?..
Неожиданно старик нахмурился, вскинул голову. Лицо его стало холодным, неприступным.
– Вы желаете угостить меня обедом?.. Вы что же думаете, молодой человек, я – нищий, у которого не найдется денег на пропитание? К вашему сведению, я получаю от государства пенсию, и не маленькую, не пять и не десять рублей. Мне хватает. И я бы мог прокормить еще двух-трех таких же, как я! Вот так, молодой человек!..
Он заключил свой протест сердитым взмахом руки, готовый повернуться и продолжать прерванный путь.
– Простите, аксакал, я, наверное, неудачно выразился. Ведь вы сказали, что хотите поговорить, и разговор у вас долгий, серьезный. Вот я и подумал: не на улице же нам его заводить?..
Кульдари смягчился.
– Это другое дело… Но в ресторан я не пойду.
– Я очень прошу.
– Нет, – покачал головой Кульдари. – При всем почтении к вашему таланту (он выдержал паузу, как бы оттеняя значительность слов)… При всем почтении, я не могу исполнить вашей просьбы.
– Да отчего же?..
– Первым всегда приглашает старший по возрасту, – со щепетильной церемонностью пояснил Кульдари. – Но я, не предполагая вас встретить, вышел из дома, не захватив кошелька. За что и прошу извинить.
– О, господи!.. – Едиге улыбнулся. – Что нам считаться? Сегодня приглашает младший, завтра… Завтра будет видно!..
– Нет-нет, – неожиданно вспомнив о чем-то, вновь возразил Кульдари. – На мне и костюм сегодня старый… Ведь я не знал, что вы… – Он для убедительности расстегнул свое долгополое пальто, демонстрируя потертые лацканы костюма, который Едиге обычно видел на нем в библиотеке. – В такой одежде…
– И прекрасно, – заверил старика Едиге. – Настоящий бостон. Материал, из которого сшит костюм у меня, куда хуже. – Впрочем, расстегивать пальто, подобно Кульдари, он не стал. Старик упрямо твердил свое.
– Не смущайтесь по пустякам, – сказал Едиге. – Мы пойдем в ресторан, где меня знают. Я ужинаю там чуть не каждый вечер. Если вы не желаете мне голодной смерти, не раздумывайте долго, соглашайтесь.
Ему все-таки удалось уломать Кульдари.
– Ну, что же, молодой человек… Я готов… Единственно из уважения к вашим дарованиям…
В ресторане Кульдари объявил, что для него ни в коем случае не надо заказывать ничего, кроме бутылки минеральной воды. Он с трудом решился заменить ее двумя стаканами чая. После длительных уговоров он присоединил к чаю салат. Но в заключение (помог ли тут подстрекающий к греховным желаниям вид молодой официантки, той самой, златоволосой, улыбнувшейся Едиге, как давнему приятелю, со словами: «Добрый вечер, Эдгар!» – или сыграла роль настойчивость Едиге…) – но в заключение он подчинился своему юному другу во всем, сохранив непреклонность разве что лишь в отношении винно-водочных изделий. Едиге не спорил и заказал сто граммов армянского коньяку – для себя.
– Высокочтимый младший брат мой Эдгар! – торжественно заговорил Кульдари, когда расторопная официантка накрыла стол и принесла закуски. Старик постепенно оттаивал, прежняя скованность покидала его. Глаза его заблистали, голос окреп. – Сидящий перед вами Кулян-акын – человек, многое повидавший и переживший, претерпевший на своем веку разного рода злоключения и беды. Были времена, когда в результате бесстыдной клеветы, возведенной на меня, мне пришлось на годы и годы отойти от творчества…
– Минутку… – Едиге налил в фужер Кульдари минеральной воды из только что откупоренной бутылки, плеснул в свою стопку темно-золотистого коньяка из тонкостенного, похожего на колбу графинчика. – За вас, аксакал, и за таких, как вы! Пусть не оскудевает ваша энергия и сила духа! – Он чокнулся с Кульдари-ученым – Кулян-акыном, приподнявшим свой фужер, в котором вскипала мелкими пузырьками вода. – Простите, что перебил вас. Я весь внимание…
– Но я не утратил веры в людей, в добро, – продолжал Кульдари. – Если угодно, это была для меня еще одна школа, школа жизни… Человек закаляет сердце, переправляясь через бурный поток. Мужество рождается в преодолении… Но сейчас я имею в виду другое. Для меня всегда главным было творчество. А значит – служение людям, которые созидают светлое будущее… Правильно я говорю?..
Едиге кивнул. «Правильно, только уж слишком высокопарно», – подумал он.
– Так вот, – продолжал Кульдари, – о чем же я обязан писать? О темных сторонах жизни, которые, понятно, существуют, с которыми мне довелось повстречаться?.. Не согласен! – Он сурово посмотрел на Едиге, глаза у него яростно вспыхнули – пронзительный, острый луч ударил Едиге в лицо. – Нет, не согласен! Человеку не для того выпадают страдания, чтобы он впоследствии смаковал их, расписывал и мусолил! Я знаю кое-кого, кто так думает… Ничтожные, презренные душонки, не ведающие, что такое истинное творчество, в чем великая и святая цель искусства!..
– В чем же она, эта святая цель? – спросил Едиге.
– Не в том, молодой человек, не в том, чтобы заносить на бумагу все, что слышал и видел, без всякого разбора и выбора! Нет, не в том! – Для Кульдари явно был нужен оппонент – даже намек на возражение раззадоривал старика, подстегивал его красноречие. – Для того-то и существуют страдания, чтобы оценить полной мерой свет и радость жизни! Писаки, которые этого не понимают, должны пользоваться туалетной бумагой! Да, именно так – туалетной!..
– Глубокие и мудрые мысли, аксакал, но вы совсем забыли о еде…
– Я знаю, как и о чем писать!..
– Вот хлеб… Вот соль, перец, если желаете…
– Я давно вас приметил и выделил, молодой человек. Вы усидчивы, терпеливы и любознательны. Вы умеете думать и понимать, хотя, наверное, избалованы воспитанием и счастливой жизнью, как все ваше поколение… Но скажите откровенно, не тая своих мыслей… Греки оставили после себя «Одиссею», «Илиаду» – величайшие творения, летопись своего времени… Фирдоуси написал «Шахнаме», энциклопедию персидской истории. Возьмите Данте. Возьмите Сервантеса. Возьмите Толстого… Их произведения – портрет эпохи! За это мы и склоняем перед ними головы. Где, скажите, у нас что-либо подобное? Где они – поэмы, романы, эпопеи?.. Конечно, вы ответите – а «Тихий Дон»?.. Не спорю. Есть и у нас крупные, значительные вещи. Но пришла пора отразить… Отразить… Отразить наш век в произведении гигантском, труде титаническом… где и «Тихий Дон» оказался бы лишь эпизодом, коротенькой главкой… Вы понимаете, о чем я говорю?..
– Признаться, не совсем, – Едиге слегка пожал плечами. – Мне кажется, вы смешиваете и путаете различные понятия…
– Э, нет, молодой человек, я ничего не путаю, – Кульдари погрозил ему пальцем. – Я не путаю, это у вас в голове путаница, потому вы и не можете уразуметь моих слов…
– Тогда расскажите обо всем яснее, у меня и вправду какой-то сумбур в мозгах. – Едиге виновато улыбнулся, стремясь скрыть этой улыбкой накипающее раздражение.
– Что ж, извольте. – Кульдари, казалось, и сам почувствовал, что перехватил через край, и понизил голос. Он продолжал не горячась, тихо, отчего каждое его слово звучало особенно веско и значительно. – Чтобы осуществить мой замысел, требуются величайший талант и величайшее упорство. Тут необходимо вложить всю жизнь, иначе цели не достигнуть… – Он испытующе вгляделся в Едиге, выжидая, не станет ли он спорить. Не дождался, откашлялся, прочищая горло, и заговорил – уже напористо, резко: – Сколько лет сочинял Фирдоуси «Шахнаме»?
– Тридцать четыре года, – без запинки сообщил Едиге.
– Мне понадобится меньше времени.
– Вам?..
– Да, мне. Кулян-акыну. – Кульдари откинулся на спинку стула и с победоносным видом огляделся.
Едиге чуть вилку не выронил – до того был он ошеломлен. С минуту он сидел в совершенном замешательстве, не зная, что ответить. Потом выцедил себе в стопку весь, до последней капли, коньяк и опрокинул в рот, забыв чокнуться со стариком.
Кульдари наслаждался эффектом.
– Я уже давно вынашиваю эту книгу, но только теперь, на пенсии, освободился от посторонних дел… Это будет великая, возможно, – величайшая из книг… Да, да – величайшая из книг о нашем времени, величайшем из всех времен. В ней сольются традиции древней поэзии и дух атомного века. Название у меня готово. «Хамса», так я назову свою эпопею. А?.. Что вы на это скажете?.. Но моя «Хамса» – совсем не то, что «Хамса» у Низами, Навои, Физули, Хосров… Кому теперь интересны такие пустяки, как любовные шашни какого-то Меджнуна и Лейлы, например… Это все не для нашего времени, не для нынешней великой эпохи!.. Разве я не прав?..
– Отчего же, вы абсолютно правы, – сказал Едиге.
Он приподнял опустевший графинчик за узкое горлышко, с досадой поболтал в воздухе – официантка была далеко.
– Но такая книга должна иметь соответственную форму! – В голосе Кульдари звучало торжество. – Возможно, вы слышали, что слово «хамса» означает «пять книг»… Теперешняя молодежь совсем не знает восточной литературы… Пять книг. Свою эпопею я создам в пяти книгах. Вот почему она и называется – «Хамса». Но если кто-нибудь вздумает уличить меня в формализме, приписать… Я опровергну, все опровергну!.. Все обвинения!.. У меня форма в полном соответствии с содержанием! Кульдари все знает сам, не надо его учить… К тому же история, если в нее глубоко проникнуть, как раз и требует членения на пять частей, пять звеньев… Не думайте, я не хвастаюсь, не преувеличиваю собственных заслуг… Но я работаю, тружусь день и ночь и верю: моя книга будет именно такой, какую давно ждут люди!..
– Ваши намерения благородны и достойны всяческой похвалы, – стараясь не улыбнуться в открытую, произнес Едиге. – Но нужно учитывать еще и особенности жанра. Тут дело не в одном поэтическом таланте…
– Не беспокойтесь… – Кульдари усмехнулся. – Не беспокойтесь, молодой человек, что касается таланта… Его у меня вполне достаточно. К тому же тема… Такая тема сама по себе способна вдохновить, окрылить фантазию. А вот вы… Да, да, вы, молодой человек, – тут в глазах его полыхнуло пламя, – вы хотите, чтобы я от нее отказался! И затеваете разговоры о «поэтическом таланте»… Талант! Да тут еще шаг – и… Не шутите с огнем, юноша! По-вашему, конечно, и у Абая был талант?.. У того Абая, который предавался безысходному пессимизму, когда писал: «Не находя лекарства, чувствую, как печаль огнем сжигает грудь мою…» А?.. Это вы и называете поэтическим талантом?
– Погодите… – Едиге пододвинулся поближе к Кульдари. – Я все меньше вас понимаю…
– Вы не меня, вы истинной поэзии не понимаете! Не понимаете, что нужно от поэзии нашим современникам!..
Едиге чувствовал – от злости у него начинают дрожать руки. Он мог бы ответить Кульдари, мог бы многое сказать ему… Но, как нарочно, сейчас у него не находилось в запасе слов, чтобы срезать этого тишайшего старичка, такого застенчивого, такого скромнягу, способного, казалось, вызывать только жалость… Вот куда его понесло! Слова у Едиге, впрочем, имелись – тяжелые, увесистые, слова-кирпичи, слова-камни, которые в два счета сбили бы того с ног. Но Кульдари, нельзя забывать, аксакал, к тому же гость… Едиге стиснул зубы, сдержался. И только убедившись, что достаточно владеет собой, поднял на Кульдари глаза. Старик, самодовольно развалясь на стуле, пальцами правой руки безостановочно выстукивал по столу, словно играл на пианино, и при этом, склонив к плечу голову, созерцал потолок.
– Не будем спорить об Абае, за ним уже закрепилось вполне прочное место в литературе, – сказал Едиге, стараясь ядовито вежливым тоном замаскировать шипы сарказма, торчащие из каждого слова. – Что же до вас, то еще не ясно, на что вы способны в поэзии.
– Хитер, хитер, мальчик!.. – Кульдари рассмеялся. – Хочешь заставить меня проговориться, выведать мои секреты?.. Не выйдет!.. – Он вдруг напустил на себя гордый вид, нижняя губа оттопырилась от важности. – Моя «Хамса» еще не дописана. Закончены лишь первая, вторая и четвертая книги. Не хватает и в третьей книге, в самом начале, пары глав, хотя ее и так можно считать завершенной. Пятую же я только начал…
– И эта эпопея… Ваша «Хамса»… Какой у нее объем?
– «Хамса» будет насчитывать пятьдесят тысяч строк. Пять книг – по десять тысяч. У каждой книги свой пролог, свой эпилог, что же до поэмы в целом, то по традиции древней восточной поэзии она открывается «Приветствием читателю», а заключаться должна «Прощанием с читателем» – это важнейшее место в поэме, ее философический итог… Теперь вы понимаете, как сложна композиция, которую я избрал, не говоря уже об остальном?.. Вы молоды, юноша, но я вам доверяю. Только смотрите, не проболтайтесь о том, что сегодня от меня услышали. Не дай бог, дойдет раньше времени до журналистов…
– Сколько вы уже написали?
– На нынешнее число готово сорок две тысячи пятьсот восемьдесят одна строка, осталось семь тысяч четыреста девятнадцать. К намеченному сроку я обязан успеть все закончить.
– И что потом? – Едиге сидел перед стариком, упершись локтями в стол и стиснув лоб руками. Глаза его были полуприкрыты.
– Потом я отнесу поэму в издательство. Думаю, что ее поддержит самая широкая общественность.
– Сколько вам лет? – Едиге в упор посмотрел на Кульдари.
– Шестьдесят шесть. Но я еще крепок и не собираюсь сходить со сцены. Мой дед и в девяносто два года соперничал в кокпаре с молодыми джигитами.
– У вас впереди долгая жизнь, в этом я уверен, – сказал Едиге. – Но к чему обрекать ее на дополнительные терзания? Не лучше ли поставить на них точку?
– Конечно, мне живется нелегко. С одной стороны – муки творчества, с другой – поиски материала, ведь поэма-то историческая… В ней охвачена вся наша эпоха… Приходится много читать, подыскивать факты, цифры… Все это требует огромного труда, но он окупится сторицей.
– Вы не поняли. Я хотел сказать, что вам надо совсем прекратить свои занятия, оставить поэзию и зажить спокойно, радуясь законному отдыху.
– Мне?.. П-прекратить?.. Оставить п-поэзию?.. – Кульдари задохнулся. – Так я что же… Я кто же п-по-вашему?..
– Вы очень достойный человек. Достойный, почтенный человек… В этом я совершенно убежден. Но я так же твердо убежден, что вы не поэт.
Кульдари подскочил, взвился над стулом, как пробка от шампанского. И тут же опустился на прежнее место.
– Товарищ Эдгар… – Звуки вырывались из него с шипением, в лицо Едиге летели мелкие брызги слюны. – Товарищ Эдгар… Не знаю, простите, вашей фамилии… – Кульдари отстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, ослабил ворот, как бы освобождая шею от тугих тисков, и горделиво вскинул голову. – Я вас раскусил, товарищ Эдгар! Ваши утверждения говорят о тайной зависти, которую вы испытываете… Да, именно – зависти! Вы не смеете оскорблять мою литературную честь!
– Что вам за дело до литературы? – усмехнулся Едиге. – Почему вам не лежится дома, на теплой печке, в кругу детей и внуков?..
– Все ясно! – Кульдари дышал тяжело, с хрипом. – Эти слова до конца разоблачают ваш облик… Чуждый, гнилой облик… Но вы не имеете права!.. Никакого права – требовать, чтобы я отступился от литературы!
– Ничего я не требую, – сказал Едиге. – Я просто говорю, что думаю.
– Вы не слышали моих стихов!
– Не слышал, но догадываюсь. И промолчал бы, если бы не желал вам добра.
– Вы?.. Добра?.. Мне?.. – Однако Кульдари слегка приутих. – Я прочту пролог из пятой книги «Хамсы». Если не возражаете…
– Не возражаю.
Кульдари, пасмурный, как грозовая туча, поднялся со стула, мрачно откашлялся, прочищая горло. Затем, устремив куда-то в пространство глаза с выцветшими, белесыми зрачками, вскинул над головой тощий кулак:
Наше время, летящее вперед,
Прямо к Марсу мчащее вперед!
Мы, Луну оставив позади,
К Солнцу направляем свой полет!..
Он не то сбился, забыл продолжение, не то ему хотелось увидеть, какое действие оказали на Едиге первые строчки, но Кульдари выжидающе смолк, повернувшись к своему слушателю.
– Это не стихи, – сказал Едиге.
Ему казалось, Кульдари набросится на него чуть не с кулаками. Пожалуй, тогда ему было бы легче… Но старик не вымолвил ни слова. Он только вдруг согнулся, как если бы в поясницу ему вонзилась пуля, и рухнул на стул.
– Почему?.. – Он выговорил это слово после продолжительного молчания. Голос его едва звучал, губы почти не шевелились.
– Тут и малому ребенку понятно – почему.
– Нет, вы мне докажите, докажите… – Кульдари внезапно оправился, оживился. – Нельзя же так, без всяких доказательств…
Едиге пожал плечами.
– Что ж, если хотите…
Он произнес короткую лекцию – о современной поэзии, строении стиха, о великих традициях и слепом эпигонстве, о правде жизни и мертвой риторике… Он стремился к простоте и ясности, но местами запинался, ощущая нечто похожее на неловкость, даже стыд – за свои знания, свою университетскую образованность, свою полную сил и надежд молодость – за все, чем владел он сам и чего никогда уже не будет иметь этот старик – честолюбивый, бездарный и несчастный… Он чувствовал себя так, будто в чем-то виноват перед ним…
Кульдари слушал его покорно, безропотно. Он съежился, согнулся, зажав ладони между острых колен. Казалось, он продрог на ледяном ветру, и во всем мире не хватит огня, чтобы ему отогреться.
Но Едиге не успел закончить. Кульдари встрепенулся, вскочил и торопливо, судорожным движением выхватил из кармана горсть медяков.
– Салат из огурцов – четыре копейки, – бормотал он. – Кабырга – восемнадцать… Бифштекс – сорок семь… Чай – две копейки… Хлеб… Вода…
Забыв, что он в ресторане, Кульдари подсчитывал заказанное по расценкам обычной столовой, и от этого скрупулезная точность его расчетов выглядела особенно жалкой.
Остатки мелочи он сунул обратно в карман. И все проверил сызнова.
– Семьдесят шесть копеек… Пять на чай… Итого восемьдесят одна копейка… За прожитые годы Кулян-акын еще никому не был в тягость… Не был должен… Никому, ни в чем… Официантка!
– Перестаньте, аксакал, вы мой гость…
Кульдари сам разжал, разогнул ладонь подошедшей к столику, вконец растерянной официантке, всыпал ей в руку всю мелочь и сказал, глядя поверх головы Едиге:
– Наши предки к своим гостям относились иначе, товарищ Эдгар! – И направился к выходу, не попрощавшись.
– Что случилось? – Ничего не понимая, девушка раскрыла перед Едиге ладонь, на которой лежала пригоршня медяков.
– У вас дома есть телефон?
– Нет…
– Вот видите, мой гость каким-то образом проведал об этом. Теперь вы сможете звонить из автомата сколько угодно тому, кого любите.
– Вы что-то сочиняете, Эдгар!
– Хорошо бы еще одну чашечку кофе…
Конечно же, он сам виноват – не так надо было держаться, не так разговаривать с Кульдари… Но слишком велико было разочарование, слишком остра горечь. В какие романтические одежды облекал он этого жалкого, немощного старика!.. И вот… Он как будто внезапно осиротел. Едиге вдруг охватила такая тоска, словно умер старший брат, служивший для него примером и опорой, или близкий друг, связанный с ним общими душевными тайнами…
34
Обычно аспиранты, живущие в одном общежитии, подолгу не встречались, даже если комнаты их находились рядом. Каждый бывал поглощен своей работой, собственными заботами. Кто целые дни проводил в архиве, кто – в библиотеке или лаборатории. Каждый сам устанавливал для себя удобный распорядок: одни предпочитали раньше уйти и раньше вернуться, другие поздно вставали и поздно ложились, третьим общежитие вообще лишь служило местом для короткого ночлега. Чаще всего виделись мимоходом, на бегу, в коридоре или умывалке, здоровались, кивали один другому, обменивались шуткой – и тут же расходились в разные стороны, подобно встречным составам, которые несутся на полной скорости по параллельным путям… У молодых людей в возрасте от двадцати двух до двадцати шести лет (средний возраст аспирантов) не хватало времени для простых житейских дел, из которых складывается повседневное существование. Они жили будущим и для будущего, направляя свою нерастраченную на пустяки энергию к отдаленным целям. Как сказал бы поэт, ветер великих надежд раздувал широкие паруса их желаний. Среди них находились, разумеется, и такие, кто стремился с минимальной затратой сил достигнуть того, что давалось другим ценой упорного труда. Как говорится, если у собаки есть хозяин, то и для волка есть бог… Тут «божеством», на которое уповали, бывал какой-нибудь брат или сват, дядя или племянник, лишь бы «человек с положением», «человек со связями», в крайнем случае – тот, кто сам «связями» не обзавелся, но близок тому, кто их имеет. Однако такие «живущие с расчетом» молодые люди внешне мало выделялись среди остальных, сливаясь с массой энергичных, не теряющих и часа даром аспирантов, исполненных веры в науку и свое призвание…
Что до Едиге, то последний месяц он намеренно избегал своих товарищей и друзей. Его тяготили обычные разговоры, раздражали легкомысленные остроты, которыми перебрасывались на ходу. Замечали, что его характер – и прежде не из легких – портился на глазах. С ним заговаривали – он молчал, здоровались – пробегал мимо, едва кивнув. «Молокосос… – думали, глядя ему вслед. – Вконец зазнался, загордился… Задрал еще выше свой заносчивый нос!..»
А Едиге попросту чувствовал, что начинает бояться людей. Бояться внимательных, испытующих взглядов, бояться вопросов, дружеского – и такого бесполезного! – участия… Бояться насмешек и огласки. Улыбки, которые возникали в его присутствии, казались ему злорадными, остроты – желчными, с намеками и подтекстом. Он искал одиночества. И в особенности страшился встреч с двумя людьми…
Первым, понятно, был Бердибек, второй – Халел.
Бердибек средь бела дня ограбил его, разбил его любовь, поразил в самое сердце мужскую гордость. Как там ни крути, как ни ерепенься – факт остается фактом. Торжествовал Бердибек, Едиге был повержен, опрокинут, втоптан в грязь… А Халел? Умный, проницательный Халел, вероятно, догадывался, что у Едиге на душе, не зря его взгляд, мимолетно задерживаясь на Едиге, становился таким пристальным, как бы и сострадающим, и усмехающимся одновременно. Едиге был открыт, прозрачен для обоих. Но кому по нраву обнажать свою слабость – перед врагом или другом, не все ли равно? Оба вторглись в ту область жизни Едиге, которая для каждого – святая святых, и тем словно сблизились между собой, по крайней мере он не мог избавиться от этого ощущения…
Оставался Кенжек, наивный, простодушный Кенжек, большой ребенок… Едиге не брал его в расчет. Но именно Кенжек удивил его, и самым неожиданным образом.
Они и раньше не часто виделись – то Едиге заставал Кенжека спящим, возвращаясь в общежитие запоздно, то Кенжек уходил по утрам, когда приятель его лежал, уткнувшись в подушку. Теперь их встречи сделались еще более редкими.
Но как-то вечером Едиге застал Кенжека расхаживающим по тесной комнатке, явно не предназначенной для столь стремительных шагов. Несмотря на поздний час, он был одет, как если бы только что явился домой; руки в карманах, насупленные брови сведены у переносицы. Он не откликнулся на приветствие, только хмуро взглянул Едиге в лицо – и тут же отвел глаза. По его сосредоточенно-напряженному виду можно было заключить, что Кенжек тщетно ищет решения какой-то невероятно сложной задачи… Едиге, стараясь не мешать, разделся, чтобы нырнуть в постель. Но его друг, с грохотом отшвырнув подвернувшийся на пути стул, навис над ним, расставив ноги так широко, как если бы под ним раскачивалась палуба застигнутого бурей корабля.
Едиге впервые убедился, что глаза Кенжека могут загореться гневом.
– Что происходит на свете? – сказал Кенжек. – Нет, ты объясни мне, что такое происходит?..
Голос, которым он произнес эти не слишком-то внятные слова, плохо соответствовал сердитому выражению его лица. Скорее это был голос вконец растерянного, обескураженного человека.
– В чем дело, Кенжек? Или снова кто-то решил стать доктором?
– Брось ты, – сказал Кенжек. – Напишу я кандидатскую или не напишу, что от этого изменится… – Он опять заходил по комнате – взад-вперед, взад-вперед.
Едиге лег. Но при этом, откинувшись на подушку, заложил руки под голову, обозначая своей позой, что не собирается спать и готов выслушать друга.
– Ведь скоро май, – туманно начал Кенжек. – Майские праздники…
– Совершенно верно, – подтвердил Едиге, не понимая, к чему тот клонит.
– Целую зиму трудились… Тут главное не в том, чего каждый успел добиться, а в том, что все работали, старались…
– И это верно, – согласился Едиге.
– Ну, я и подумал, хорошо бы встретить праздники, как встречали Новый год…
– Вряд ли на этот раз получится… – Едиге зевнул. – Слишком уж много хлопот.
– Беру все хлопоты на себя. Только чтобы все, как зимой…
Так вот в чем дело!.. «Как зимой…»
– «Как зимой» уже не выйдет, дружище, – суховато, но вместе с тем не желая обидеть Кенжека, произнес Едиге. – Давай сразу на этом и покончим.
– Знаю, – сказал Кенжек. Он присел на край кровати, в ногах у Едиге. – Знаю, почему ты отвиливаешь. И знаю, что ты не прав. Потому и предлагаю – соберем вечеринку. В том же составе, что зимой.
– Ведь ты умный человек, Кенжек. Ты и сам понимаешь, это невозможно.
Кенжек поднялся и в раздумье снова зашагал – от окна к двери, от двери к окну. Потом вернулся, присел на кровать.
– Слово в слово с Халелом… Он тоже заявил: «Это невозможно». А по-моему, вы оба – круглые дураки.
– Что касается Халела, то ты ошибаешься. Вот я, возможно, и круглый дурак.
– Хочешь сказать, он вместо одной девушки нашел себе другую, а ты остался один?.. Это не важно, вы оба дураки.
– Не в том суть. – Едиге попытался направить разговор на иную тему. – Я Халела не одобряю и не осуждаю. Но если бы не он, а какой-нибудь другой парень переменил студентку Заду на аспирантку Батию, то, согласись, мы бы предположили, что какой-то скрытый расчет все-таки здесь имеется.
– Ну ты и циник, – сказал Кенжек.
– Что-то до сих пор мне довольно редко приходилось видеть абсолютно бескорыстных людей. Подонки встречаются куда чаще.
– И я из них?
– Нет. Ты – честный человек, даже сверх меры.
– Если так, то я, наверное, не последний из могикан. И без меня отыщутся честные люди…
Едиге рассмеялся.
– Признаю свою ошибку и прошу покорно простить. – Он был рад, что разговор как будто принял новое русло.
– Сейчас я заставлю тебя признать и еще кое-какие ошибки, – сказал Кенжек. – Не нравится мне твое отношение к Гульшат.
– Почему бы тебе для начала не добиться, чтобы признал свои ошибки Халел, – пошутил Едиге, чувствуя, что слишком рано, пожалуй, он обрадовался.
– Чтобы понять свои ошибки, нужен ум, – сказал Кенжек. – Дурак на это не способен.
– Тут многое зависит не только от ученика, но и от учителя.
– В этом ты прав, – с неожиданной покорностью согласился Кенжек. – Ведь какая славная девушка была Зада… И Батия тоже неплохая, я не о том. Она толковая, ничего не скажешь. Она и доктором, и профессором будет. Еще и пораньше Халела… Так что не думай… Нет, я очень высоко ее ставлю. Но где же любовь?.. А?.. Халел-то ее не любит. Сегодня с одной, завтра с другой. Ведь вот что скверно получается! Они ведь не того от него ждут – сейчас Батия, раньше Зада… Они надеются… Эх, Зада, какая девушка!..
– Может быть, она первая порвала с Халелом?
– Э, нет. Я видел, как она его искала не раз.
– Тогда в самом деле жаль. Из нее получилась бы хорошая жена.
– Исключительная была девушка, – подтвердил Кенжек. – Я и Халелу это говорил. «Тебе, – говорю, – не найти никого лучше Зады».
– А он?
– «Правда, – говорит. – Я очень ее любил…»
– «Любил»?.. Тогда они расстались окончательно.
– Ну, разве не дурак?.. Я все не оставлял его в покое, вот он и разозлился. «Зада дружила до меня с одним парнем, – говорит. – Если тебя интересует это обстоятельство, то теперь оно тебе известно. Иди, – говорит, – и не беспокой меня по пустякам…» Не думай, что я тут же собрался и ушел. «И всего-то? – говорю. – И в этом вся причина?» «С меня довольно», – говорит. Я чуть не расхохотался ему в лицо. «Серьезный повод для ссоры, – говорю. – Молодец, ловко придумал. Ты и ей то же самое сказал, Заде?..» «Чудак ты, Кенжек, – говорит. – Хватит с тебя и того, что знаешь. У меня со злости это вырвалось, пускай и остается только между нами». Выходит, он ее еще любит!.. Но ты посмотри, какая отговорка: «До меня дружила с другим парнем…»
Едиге вспомнилось, как Халел и Зада думали пожениться весной, какими твердыми казались их намеренья. Вряд ли тогда у Халела была другая цель… Кенжек понял его слишком буквально. Едиге представилось, что он догадался, почему Халел столь неожиданно отвернулся от девушки, которую хотя и не до безрассудства, но любил, и любил настолько, что считал подходящей для себя парой. Вспомнилось, как в новогоднюю ночь он увел Заду на какой-то таинственный вечер, о котором, по всей видимости, она до того и не подозревала, и еще ему вспомнилось, как Халел не дал захмелевшему Кенжеку ключ от своей комнаты.
– Когда же они рассорились?
– По-моему, вскоре после нашей новогодней вечеринки. Кажется, он еще хаживал к Заде, только уже без прежней охоты. А когда положил глаза на Батию, распрощался с ней окончательно.
– Понятно… – Догадка, которая возникла у Едиге, оправдалась.
– Ну и умник же наш Халел!.. Нашел причину!.. Что девушка – не человек, что ли? Не имеет права смотреть вокруг, выбирать – парню позволяется, а ей нет? Вот если бы господь бог оповещал заранее: «Тогда-то и там-то познакомишься с таким-то, он – твоя пара на всю жизнь»…
