Текст книги "Голубое марево"

Автор книги: Мухтар Магауин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 44 страниц)

НОЧНЫЕ ГОСТИ

– Коли такой мастак приветствовать – так уж и быть, проходи, – сказал Омирбек-аксакал, не переменив позы, оставшись лежать, как лежал, лишь поудобнее устраивая под локтем аккуратно свернутый купи[57]57
  Купи – верхняя одежда с подкладкой из верблюжьего или овечьего меха.


[Закрыть]. – Дверь только закрыть не забудь.

– Сзади товарищ есть, – сказал гость, как рыкнул.

– А, деда твоего в душу, богатый, значит, приехал! – усмехнулся Омирбек. – Аклима, дверь закрой-ка.

Снимавшая пену с мяса в казане, бледная, с мизинчик старушка, по пояс исчезнув в волнах белого тумана, клубами вползавшего в дом, торопливо закрыла дверь.

– И-и, свет ты мой, – сказала она гостю, – замерз совсем. Руки вон, гляди, не слушаются. Дядя чабан, – обратилась она к мужу, – уж раздел бы Токмет-жана. Разве лежат так, когда гость в дом пришел?

– Хоть генерал-губернатор приди – не могу я встать, – ответил Омирбек. – Сам разденется.

Но раздеться сам гость не мог. Одежда на нем словно залубенела. Аклима, худая, с узкими плечами, с морщинистым, точно вымя переставшей доиться коровы, лицом, волоча по полу конец своего длинного кимешека[58]58
  Кимешек – женский головной убор.


[Закрыть], зашла к гостю с одного бока, с другого и, дергая за рукава, с трудом стащила с него белый тулуп. Под тулупом у гостя оказался туго перехваченный в поясе черный полушубок. Аклима сняла и его. Из-под полушубка на свет белый явился кожаный жилет. Сняли и жилет. Тесемки лисьего тымака стянулись в тугой узел. Аклима долго возилась с ними, наконец распутала. Теперь гость остался в одном застегнутом до горла синем кителе. Прижав обе руки к груди и чуть согнувшись, поздоровался снова:

– Ассалау-магалейко-ом! – Шагнул было к тёру, но остановился.

Присев на носки, он попытался снять с валенок галоши. Но галоши не снимались. Сев на голый пол, гость потянул галоши обеими руками. Галоши не поддались. Тогда они попробовали вдвоем с Аклимой. Опять ничего не вышло.

– Не снимаются, проклятые, – сказал гость.

– Закаменели на морозе. Теперь схватились с валенками намертво, – заметил Омирбек.

– Что же теперь делать? – спросил гость. Он готов был расплакаться.

– Разрежь ножом, тогда снимутся, – посоветовал Омирбек.

Гость засунул руку в карман, отыскивая складник, который должен был лежать у него там, но складника не оказалось.

– Выпал, – сказал гость. – Из семи частей, замечательный складник был. Проклятое железо, чтоб ржавчина тебя съела, не могло потом потеряться, когда галоши вот эти порезал бы… ой, да что же мне теперь делать-то?..

– В аул свой приедешь, новый складник купишь. Вот тогда и порежешь себе галоши с валенками вместе, – сказал Омирбек. – Ну, а сейчас так проходи.

– Во-о! Придумал! – Обрадовавшись, довольный собою, гость снял валенки совсем, швырнул их один за другим к порогу и, волоча за собой размотавшиеся портянки, прошел на тёр.

– Куль-тура! – сказал он по-русски, поднимая палец.

– Как ты будешь резать, что ты будешь резать – мне дела нет[59]59
  Здесь игра слов, возникшая из совпадения частей слова «культура» с двумя казахскими словами: «куль» – мелко, «тура» – резать.


[Закрыть], – сказал Омирбек. – Садись. Ровесник мой жив-здоров? Бодр еще, наверное?

– Бодр, – ответил гость. – Вы же крепкий народ.

– Крепкий, – сказал Омирбек. – Особенно вот я крепкий. Оттого что крепкий, и от овец не отставляете, хоть мне и семьдесят уже.

– Ничего, – сказал гость. – На свежем воздухе полезно для здоровья работать.

– Конечно, – кивнул Омирбек. – Не было бы полезно, так вы б не заставляли. – Он чуть помолчал. – Вечером с коня едва слезаешь. И сейчас вот подняться не могу, кости ломит. Иной раз ночь напролет мучаешься, стоном исходишь. Вся работа на моей шее. Просил какого-нибудь мальчонку дать, чтобы хоть был здесь кто, когда пасти уезжаю, – скотинке слабой сенца подкинуть, так вы все тянете, длинным арканом, широкими путами. Дом мой единственный тут. Умру в один день, так пока узнаете да прискачете, не подохнет ли ваша скотина в загоне?!

– Не умрете! – протянул гость. – Раньше девяноста коня не осадите.

– Если мы до девяноста дотянем, так вы до ста тридцати доедете, – сказал Омирбек.

– Сто тридцать… Это так… Это как бы… многовато. Вот этих: восьмидесяти, девяноста – хватит нам.

– До девяноста играючи доедете. А дальше – там сорок градусов бешеной воды есть, которую вы каждый день потребляете, так, нет? Вот тебе и сто тридцать.

– Не-ет, – сказал гость. – Сто тридцать ваших – многовато. Что нам перепадает? Плохая, горькая водка, вонючий спирт. В Алма-Ате, говорят, без всякой примеси чистая водка есть, которую сильные мира сего пьют, коньяк называется. Что же делать, досюда не доходит. А то бы…

– Э-э, дурного твоего деда в душу, – прервал гостя Омирбек, – я тоже без ума, что жалуюсь тебе, печаль свою изливаю. Ладно уж, утром поговорим.

– Утром на центральной усадьбе буду.

– В таком виде в ночь ехать хочешь? Никуда не поедешь. Поешь сейчас – и спать!

В эту минуту дверь снова открылась и впустила еще одного гостя. Человек немного отряхнулся на пороге от снега и неуклюже пошел к тёру. Пожав руку приподнявшему голову Омирбеку, он посыпал скороговоркой:

– Живы-здоровы? Мамаша, – посмотрел он на Аклиму, – как себя чувствует? Руки-ноги в порядке? Скотина, люди – целы? Убойная скотина, наверно, жирная, сена много, слышал я – сноха ваша родила, сына принесла, пусть здоровым растет, долгой ему жизни. Той устроили – меня не позвали: пусть, дескать, Тлеукен со всеми придет. В чем моя вина? Обиделся я на вас. Особенно вот на мамашу обиделся.

– Ой, свет ты мой! – сказала Аклима. – Собрали вечером трех скотоводов с окрестных зимовок – про это, наверно, и говорят люди. Почему же не позовем, родной? Позовем. Пусть только лето наступит, на земле попросторней станет.

– Шучу, апа. Говорят, кто в последнее время проезжает здесь, просто так не уходит из этого дома. Нам бы тоже угоститься от того дастархана, что на тое был.

– Есть, дорогой, есть. Мы ведь на дороге, вот и закупили впрок, чтобы, кто проезжает, согрелся бы. Есть вот как раз.

– Ай, как хорошо! Тогда раздеваемся.

Движения Тлеукена были ловки и скоры. Всю одежду с себя он скинул в одно мгновение. Так же, как и Токмет, он оказался в застегнутом до горла синем кителе и толстых, стеганых черных шароварах. Раздевшись, Тлеукен присел в ногах Омирбека. Ему было лет двадцать пять, крепкий, атлетического сложения мужчина. Рядом с Токметом, которого так и качало и временами он чуть не падал, Тлеукен казался, ни больше ни меньше, горой. Грудь его – чуть ли не в размах рук обыкновенного человека, на каждое плечо можно посадить по джигиту. Только вот голова у него будто не от этого тела. Словно и нет ее, а все это – одна толстая шея, которая, становясь тоньше и тоньше, обрывается неожиданно тупым огрызком. В висках она уже, чем в щеках, лоб в два пальца. Череп выбрит, и голова круглая-круглая и белая, как свежевыделанный бурдюк, набитый маслом. Когда Тлеукен говорит, виски его вслед губам тоже двигаются.

– И вправду, даже честные слова лгуна на ветер уходят, – сказал Омирбек. – Когда Токмет объявил, что не один, мы не поверили. Что же ты так долго дверь искал?

– Да не-ет… – протянул Тлеукен. – Лошади проголодались. Сена им подкинул, пока устраивал… ну вот…

– В райцентр часто ездите, велели бы в дом, где останавливаетесь, две-три арбы сена подбросить.

– Сено есть, – сказал Тлеукен. – Да лошади наши заняты были – день-деньской под седлом простояли. Думали сначала с рассветом ехать, да за чаем вот засиделись, потом люди к нам пришли, затем мы к ним зашли… В общем, что уж там, пока то да се, оказывается, и солнце село. Тогда только за разум взялись, сели на коней в спешном порядке и только вот до вас, видите, доехали…

– Э, пусть, – махнул рукой Омирбек. – Конторские бумаги – не скотина, их пасти не надо. Утром по потемкам выедете – к полудню будете.

– Утром заседание правления, – сказал Токмет. – Я присутствовать обязан. Порядок нужен. Где плохое руководство, там и работа не может не хромать.

– Ой, ой, слова Токи – как книжные слова, – сказал Тлеукен.

– Значение животноводства на сегодняшний день – велико, – поднял палец Токмет. – И раз уж правительство доверило тебе ответственную работу, ты обязан оправдать это доверие, работа – не игрушка.

– С государственной работой играть нельзя, – подтвердил Тлеукен. – И потом, вам непременно нужно добраться до моей женеше[60]60
  Женеше – уважительное от «женге» – жена старшего брата, старшего по возрасту человека.


[Закрыть] нынче же ночью.

– А это тоже работа, – сказал Токмет. – Зарегистрировался я в загсе – значит, взял на себя ответственность. Взял ответственность – неси ее!

– Взял ответственность – неси! – повторил Тлеукен, широко улыбаясь.

– Апа!.. – сказал Токмет. – Водочку свою неси. Поедем мы.

– Сейчас, милый, сейчас, – отозвалась Аклима. – Чай вскипел, и мясо как раз сварилось.

– Мясо – это пережитки прошлого, апа. Ну что это такое – мясо. Мясо в каждом доме найдется. Вот водку не везде достанешь. Тлеукен, разве ту бутылку, из сумки, не принесешь?

– Принесу, – сказал Тлеукен.

– Нет, – сказал Токмет. – Сначала мы выпьем до дна водку этого дома.

– Сначала мы выпьем водку этого дома, – сказал и Тлеукен.

– Ну, а ту – на дорогу.

– Да, пусть на дорогу будет.

– Когда до перевала Айкай доедем – вытащим, да?

– Когда до перевала Айкай доедем – вытащим.

– Прямо из горлышка будем пить?

– Из горлышка выпьем.

– Чтоб булькала?

– Чтоб булькала.

Едиге засмеялся. До сих пор, не обращая на этих двоих особенного внимания, он молча сидел перед печью, греясь ее близким теплом. Теперь против воли он обернулся: не только поведение пьяного Токмета, но и то, как ловко огромный, будто верблюд, Тлеукен подлаживается под него, было смешным.

– Ой, а это… как его… Этого хитреца Омирбека сын… то есть… ошибся я, я думал, это ваш сын, а это внук Маке… ай, господи, я все путаюсь… сын Маке ведь, а? – сказал Токмет.

– Едиге это, стало быть! – заметил Тлеукен.

– Откуда ты, куда ты? – спросил Токмет.

– Домой на каникулы, на десять дней.

– Только перед вами зашел, – сказала Аклима. – Дни-то божьи стоят морозные, продрог весь. И-и, дорогой ты мой!..

– На десять дней? – спросил Токмет, сощурив глаза. – Сегодня же двадцать четвертое декабря. До каникул ведь еще неделя, так, нет?

Едиге промолчал.

– Детей, которые отлично учатся, отпускают, оказывается, раньше, – сказал Омирбек.

– А, вон как. Какой у тебя нынче класс?

– Шестой.

– Учеба как?

– Хорошо.

– Четверки?

– Нет, пятерки.

– Все пятерки?

– Все пятерки.

– Ой, молодцом! – сказал Токмет довольный. – Не сходи с этой позиции. Будешь хорошо учиться – таким же, как я, будешь.

– Я, как вы, не буду, – сказал Едиге.

– Я – заведующий фермой, – сказал Токмет. – Вся скотина, все деньги в моих руках, не ломаю головы, что есть, что надевать. Разве не хочешь заведующим фермой быть?

– Не хочу быть заведующим фермой, – сказал Едиге.

– Тогда кем же ты хочешь?

Едиге снова промолчал.

– Ты не учился, на полдороге застрял. А Едиге до дна знаний дойдет, – сказал Омирбек. – Самое меньшее – пуркорол[61]61
  То есть прокурором.


[Закрыть] в райисполкоме будет.

– Батюшки, тогда кончили, – закрыл Токмет лицо своими худыми длинными пальцами. – Думается, смерти ищем мы, играя с пуркоролом?

– Не смейся. Живы будем – увидишь еще, – сказал Омирбек. – Это такой мальчик.

– А чего смеяться? – сказал Токмет, вновь становясь серьезным. – Из способного мальчика что-нибудь да выйдет. Я ведь вот в школе тоже хорошо учился. Особенно по арифметике сильный был. А иначе б я разве чего достиг?

– Ну, мойте руки! – позвал Омирбек. – У старухи, кажется, ужин готов.

– Ой-ей, драгоценная ты мать наша! – сказал Токмет, усаживаясь за столом. – Недаром люди ваш дом хвалят.

– Дорогой, все здесь, что имеем, – сказала Аклима. – На зиму только одного бычка прирезали, да худой оказался. А больше нечего было резать. Это мы для Едиге мясо сварили. Свою долю позднее получите.

– Есть ли лучшая доля, чем эта зеленогорлая? – воскликнул Токмет. – Я же про нее и говорю. Мясо пусть Едиге и Тлеукен едят. А мне и этой бешеной воды хватит. Наливай, Тлеукен.

Тлеукен взял со стола бутылку.

– Тока, сегодняшняя норма выполнена, может, не будем пить?

– Эй, а кто заведующий фермой у нас?

– Вы. Конечно, вы.

– А счетовод кто?

– Я, Тока.

– У кого работа выше, кто кому подчиняется?

– О, что вы говорите, Тока. Разве я когда перебегал вам дорогу?

– Тогда наливай.

– Верно, Тока. Но ведь нам в путь сейчас. А этак, так-то… не тяжеловато ли будет?

– Сколько лет у меня под рукой, а ума не набрался! – огорчился Токмет. – И на тое внука Омеке пить не будем, что ли? Неужто хотя бы пол-литру не осушим мы за здоровье только что пришедшего в мир советского гражданина? Или тебе жалко для меня этой водки?

– Побежден, Тока. На сей раз не серчайте уж на меня, – сказал Тлеукен, хихикая и качая своей маленькой, как у ящерицы, головой. Разлил водку поровну в две чашки, принесенные Аклимой, и поднял свою. – Раз уж пить, так чего ее мусолить, опрокинем разом.

– На, Едиге, возьми кость, погрызи, – предложил Омирбек, нарезавший мясо. – А ты, Токмет, позвонком полакомься – закуской будет.

– И-и, свет ты мой!.. – глянула Аклима на Едиге, когда он принялся за еду. – В чужом доме живет и учится мальчик, разве ж он ест досыта? И-и, милый мой, ешь, не стесняйся. Доконает вас эта учеба. Погляди на себя – как былинка…

– Ну давай, хлобыстнем, – сказал Токмет.

– Покорен вашему приказу, сей момент, – отозвался Тлеукен. – Апа, дайте чашку холодной воды!

– Мясо ешьте, – сказал Омирбек.

– Это зимовье совсем вроде обветшало, – поглядел Тлеукен вокруг. – Вон матица-то как выгнулась. Как бы не сломалась в один прекрасный день.

Токмет тоже поглядел на потолок.

– И балки погнулись, едва держатся, – покачал он головой. – Износились. Летом починить надо.

– Когда обвалятся, вытащите наши кости, тогда и почините, – сказал Омирбек. – К чему пустые слова говорить? Сами-то вы в хорошем доме с голубой крышей живете, а нам… а нам и этого хватит. Ну, пока не остыло, ешьте мясо. Едиге, ты не гляди на них, ешь.

– Ешь, Едиге, ешь, – сказала Аклима.

– Апа! – позвал Тлеукен. – Вода ваша что-то больно холодная, не надо мне, отнесите обратно. – Он подмигнул ей. – Но только не вылейте, после нас гости выпьют.

– Ну, поехали! – поднял Токмет голову.

– Поехали, – сказал Тлеукен.

– Бисмилла…

– Иррахман, иррахим…[62]62
  Милостивого, милосердного…


[Закрыть]

– Прости их, всевышний, – подняла глаза к потолку Аклима.

– Бесового вашего деда в душу! – выругался Омирбек.

– Вкуса нет, – сказал Токмет, поднося к носу полную горсть мяса и нюхая его.

– И мне так кажется, – протянул к блюду руку Тлеукен.

– Чем больше пьешь, тем лучше идет, родимая.

– После четырех-пяти стаканов водой отдает, – подхватил Тлеукен.

– Ешьте, легче будет, – сказал Омирбек.

– Ешь, Едиге, – посмотрела на мальчика Аклима.

На улице послышался звонкий лай собаки. Тут же к нему прибавился другой – поглуше и пониже.

– Возьми, эй, возьми! – закричала Аклима.

– Ого! – сказал Омирбек. – Сильнее кричи. Тот волк, что твой голос услышал, во второй раз близко к нам не подходит.

Сучка на улице так и заливалась, не прерываясь ни на мгновение. Чувствовалось, что она не стоит на месте, а суетливо бросается то в одну, то в другую сторону. Ну, а породистый самец, кажется, и не подумал еще даже подняться – лежит, как лежал. Лишь взлаивает лениво. Но лай его – не суетливый лай сучки, а грозный рык.

– Снова пришел. – Омирбек вытер руки о салфетку, оперся о пол и встал. – И поесть не даст. Серый тут один с самой осени околачивается, вынюхивает, что бы урвать, но мы пока еще целы…

Накинув на себя купи, который лежал у него под локтем, он снял висевшее над порогом видавшее виды ружье шестнадцатого калибра и вышел. Спустя некоторое время раздался слабый бухающий звук. «Пороху мало», – подумал Едиге. Умолкшие было в момент выстрела, собаки теперь уже обе залились яростным возбужденным лаем и понеслись куда-то в сторону. Донесся подбадривающий крик побежавшего за ними Омирбека. Потом и лай, и человеческий голос вновь приблизились – и смолкли, будто их обрубили. Со скрипом открылась наружная дверь. Было слышно, как учащенно дышит Омирбек, как он обколачивает, стуча одной ногой о другую, снег с сапог.

– Ну как, попал? – спросил заметно протрезвевший Токмет, не успел Омирбек появиться в дверях.

– Если с каждым выстрелом попадать, волков в этих краях не останется. Лучше бы спросили, увидел ли я его! – Взобравшись к столу, Омирбек медленными движениями свернул купи и снова подложил его под локоть. – Пальнул, в общем, в ту сторону, куда собаки лаяли, а если б и увидел, то даже на расстоянии от тёра до двери не попал бы.

– Батюшки, да ведь легенды люди про вас рассказывают – дескать, отличный вы стрелок, – сказал Тлеукен.

– Не смейтесь, и ваш черед придет, – сказал Омирбек. – Думаете, такой уж я стрелок, раз ружье держу! Лишь бы зверя пугнуть.

– Но если все же повезет…

– Не повезет, – прервал его Омирбек. – Вместо свинца я туда конского навозу побольше наталкиваю. Так огнем из дула и полыхнет. Зверь увидит – в ту ночь больше не является. Только вот каждый-то день стрелять не будешь. Осенью сюда скупщик шкур Секербай приезжал, патронов и пороху у него было завались, так не продал, проклятый, – охотничьего билета, говорит, у тебя нету. Была у меня лисица, тымак себе хотел сделать – отдал задаром да еще и умолял на лишнюю горсточку пороха расщедриться. Как ни берег, а вот кончается. Был бы загон прочный, так не о чем бы и думать, а тут боюсь, как бы серый через крышу не залез. Только вот на собак наших и рассчитываем.

– Ничего, – сказал Токмет, – В будущем году переведу тебя на одну из новых зимовок.

– А сюда какого-нибудь другого беднягу воткнешь?

– И это зимовье будет починено.

– Починится, ага! – подхватил Тлеукен.

– Как будто я не слышал этих слов, – махнул рукой Омирбек. – И в прошлом году говорили то же. Облагодетельствовали, в общем.

– Ребята устали в дороге, не тронь их, – сказала Аклима. – Пусть мяса поедят.

– Сыты! – развел руками Тлеукен.

– Не идет что-то, – подтвердил Токмет.

– Бульону вот выпейте, а сейчас и чай будет, – сказал Омирбек.

– На чай у нас времени нет, – сказал Токмет.

– Токмет-жан! Да переночевали бы уж! – уговаривающе сказала Аклима.

– Не задерживай, старуха! От работы отвлекаешь джигитов! – прикрикнул Омирбек.

– Едиге! Конь твой остывает еще, так поедем с нами, что ли! – посмотрел Токмет на мальчика.

– Конь его в сенях, к стенке прислоненным стоит, – засмеялся Омирбек. – Животное такое, что и сена не ест, и воды не пьет.

– Лошади нет. Я на лыжах, – объяснил Едиге.

– Ай-я-яй, как же так: а когда мы в ваши края ехали, отец твой говорил, что лошадь за тобой отправит! – воскликнул Тлеукен.

– Домой очень захотелось, вот и не стал лошадь ждать, – сказал Едиге.

– Ничего, – возразил Токмет. – Привяжем к тороке веревку, за конец возьмешься – только скользить и останется.

– И без веревки вашей дойду, – отрезал Едиге. – Утром рано выйду, три-четыре часа – и буду на месте.

– Дом твой по пути, неловко оставлять тебя, подсаживайся тогда к кому-нибудь сзади, – сказал Токмет.

– Оставим тебя – Маке нам еще голову проломит, – потрогал свой бритый череп Тлеукен.

– Ни к кому я подсаживаться не буду, – снова отрезал Едиге.

– Тяжелый характер, – сказал Токмет. – Говорили, что своенравный – выходит, правда.

– Так ведь старика же Маке сын, – сказала Аклима.

– Не мучьте мальчика по-пустому, – подал голос Омирбек.

– Выходит, мы его на дороге оставили, – сказал Токмет.

– Люди прослышат – в глаза от стыда им глядеть не сможем! – заохал Тлеукен.

– Вот вы как сделайте, – сказал Омирбек. – Будете через Шат проезжать – зайдите в дом к Едиге, объясните, что к чему. Пусть выедут ему навстречу с лошадью для него.

– Совет разумный, – обрадовался Токмет.

– Очень разумный, очень! – подхватил и Тлеукен.

– Сами знаете, у меня кроме гнедого, на котором овец пасу, другой скотины нет, а то бы посадил да отправил. Так-то тоже отпускать: какой еще день будет… вдруг запуржит… маленький еще мальчик…

– О господи, отстрани беду! – испугалась Аклима. – Как иногда начнешь заговариваться, плетешь лишнее…

– Без плохого слова нет хорошего дела, – сказал Омирбек.

Едиге проснулся от громких возбужденных голосов.

– Эх, Тока, разве я не говорил, что мы снова в Каракору приехали? Вон Едиге лежит. Вон, гляди, проснулся как раз.

– Едиге? – пробормотал Токмет. Язык у него заплетался, он пробормотал что-то еще, Едиге не разобрал.

– До Шата мы еще не добрались, – продолжал Тлеукен. – Забыли, Тока, что ли: ночью он с нами не поехал, остался здесь. Это Каракора. Зимовка аксакала Омирбека. Только что у водопоя человека видели – это он был. Ага! Вот и Аклима-апа пришла, гляньте сами, не узнаете, что ли?

– О боже мой, дорогие вы мои! – проговорила Аклима, вошедшая в дом с мешком кизяка на спине. – Говорили ведь ночью – переспите, нет, не согласились. Раздевайтесь теперь, сейчас печь растоплю, согреется дом. Замерзли небось. И-и, милые вы мои… и не еда, и не питье – что за напасть на вас, такую к ней страсть имеете. Доконает вас эта водка в один прекрасный день. Господи сохрани, хорошо хоть, в степи не остались, вернулись благополучно.

– И лошади устали, – сказал Тлеукен. – Едва добрались.

– Раздевайтесь, садитесь, скоро и чай вскипит, – сказала Аклима.

– К-к… ка-ак Кар… р… ракора? – выговорил Токмет.

– Ой, бедный Тока! – сказал Тлеукен. – Когда мы добрались до перевала Айкай, мы разве не вытащили нашу дорожную бутылку? Не пили разве из горлышка, она так и булькала? Потом я дальше потянул, а вы – в эту сторону, аул наш в этой стороне, сказали. В конце концов вы одолели, вот и приволокли меня. Остались вы теперь без своего собрания.

– Спать… хочу!.. – пробормотал Токмет.

– И я выдохся, – сказал Тлеукен.

– Сейчас, милые, сейчас, – проговорила Аклима. – Сейчас постелю обоим.

Едиге поднялся, неторопливо оделся и подошел к окну. Стекло обметал серовато-белый иней. Только в разбитой и залатанной потом средней шибке осталась не затянутая им, с кончик пальца, прогалинка. Едиге пригнулся и посмотрел в нее на улицу. Он увидел небо – маленький кусочек, с конский потник. Синее-синее. В воздухе кружились и поблескивали снежинки. День будет тихий, подумал Едиге.

1969

Перевод А. Курчаткина.