Текст книги "Голубое марево"

Автор книги: Мухтар Магауин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 44 страниц)

НЕПРЕДВИДЕННАЯ ВСТРЕЧА

1

Набитый уставшими за день, издерганными людьми, как бочка сельдью, трамвай, в давке которого ни у кого не было даже возможности вытащить из кармана деньги, чтобы приобрести билет, и иные, стиснутые соседями, были словно подвешены в воздухе, лишь едва касаясь пола ногами, – по мере того как удалялся от центра, стал понемногу пустеть. Покрывшиеся от людского дыхания сероватым налетом инея, сделавшиеся словно вязкими, с великим трудом раскрывающиеся двустворчатые красные двери все-таки распахиваются, и на каждой остановке люди сходят целыми группами, а вновь садящихся – единицы. Сколько человек входит, сколько выходит – трамваю все равно, равномерно раскачиваясь, грохоча, точно старая телега, набитая сухим хворостом для растопки, он все тянет и тянет вперед в своем отлаженном, размеренном темпе. Однако каждый сходящий человек как бы уносит с собою частицу трамвайного тепла, и чем меньше становится людей, тем студенее делается в трамвае. Пока я стоял, то не ощущал этой закономерности со всею суровостью, но, когда сел на одно из освободившихся мест, мороз, пробравшись под одежду, обосновался там совершенно по-хозяйски, – тело так и заломило от холода, я задрожал. Особенно холодно стало ногам. Считающиеся в Алма-Ате «зимними» чешские полуботинки сделались мне будто малы – жали ноги и леденили. Подняв воротник пальто, пристукивая ногами одна о другую, я попытался согреться, но все тщетно, теплее не становилось. Потом я заметил – многие были примерно в моем состоянии. И сидящая рядом хрупкая, еще не утратившая привлекательности, средних лет женщина в теплом пальто с лисьим воротником и в лисьей шапке – тоже. Вздернутый ее носик покраснел, пудра на щеках лежала окаменелой пылью, все лицо сжалось словно бы в горсть, посинело, губы едва шевелились. Но тем не менее, глядя доверительно снизу вверх на стоящего над нею хорошо сложенного, высокого, огромного, как верблюд-самец, мужчину, она говорила без умолку.

– Петр Иваныч, – говорила она, – Петр Иваныч!.. Письмо за письмом писали, уговорили-таки нас с Дамиром… Солнечный город… А ведь холоднее даже нашего Тамбова…

Из-за грохота трамвая одни слова были мне слышны, другие нет.

– Семь лет здесь живу, такого в Алма-Ате еще не было, Лариса Петровна, – отвечал Петр Иваныч.

– …идцать пять – сорок градусов… – говорила Лариса Петровна. – До костей пронимает. – Но говорила она все это с приятной для слуха интонацией, голосом, полным довольства, словно хотела сказать совсем другое: «Ах, как славно, что день студеный!» Соответственно этой ее интонации и пар, вырывающийся у нее изо рта, поднимался кверху струящейся изящной ленточкой, точно из узкого носика чайника.

– Не-е… не-ет, – отвечал Петр Иваныч, и при этом пар у него изо рта валил целыми клубами. Рядом с маленькой Ларисой Петровной он был похож на окутавшийся дымом паровоз. – Не больше двадцати восьми – тридцати градусов.

– Сомневаюсь, – говорила Лариса Петровна, пытаясь переливчато засмеяться. Сморщив носик, она потянула им в себя воздух, словно хотела таким образом высказать спутнику свое расположение. Но тут же она сняла варежку, достала из сумочки носовой платок и изящным движением вытерла ноздри и рот. – Сомневаюсь, – повторила она через некоторое время.

Только что по радио я слушал сообщение синоптиков: двадцать четыре градуса. Но тем не менее для Алма-Аты – это все равно что сорок градусов для Сибири. Вмешиваться в разговор незнакомых людей – неприлично, и я промолчал, уставившись в окно, затянутое толстым слоем льда. Улицы не видно. Прямо на уровне моих глаз кто-то вытопил дыханием крохотную прогалинку, но она уже тоже подернулась ледком. Рядом с согбенной старушкой, сидящей, опершись на палку, напротив меня, нарисован морозом лик Мефистофеля, а под ним – профиль Пушкина.

Когда трамвай, качнув всех вперед, затормозил перед остановкой, я уловил, что Лариса Петровна, все так же продолжавшая свой спор об Алма-Ате и вообще Казахстане, начала уже понемножку, но уверенно брать перевес над моим старым земляком Петром Иванычем.

– В вашей Алма-Ате яблок, оказывается, нет. На зеленом базаре килограмм – три рубля! Да и тех мало.

– Ну уж это… маловато нынче яблок уродилось, – не сдавался все-таки патриот своего города Петр Иваныч. – А то каждый год…

– Каждый год, говорят, так, – с удовлетворением произнесла Лариса Петровна, почувствовав замешательство Петра Иваныча.

– Правда, яблок мало, зато всяких продуктов полно! – рубя слова, вмешался чей-то чужой голос.

Участники короткой трамвайной сценки: беседующие Петр Иваныч и Лариса Петровна, а также я, герой без слов, – все строем обернулись к новому персонажу. Это был темнолицый рябой парень с вытянутым лицом, острыми выступающими скулами, курносый, с серыми глазами. Бороду и усы он, видимо, давно уже не приводил в порядок и зарос до невозможности. На нем была стеганая нейлоновая куртка, на голове – старая ондатровая шапка с изрядно свалявшимся и облезшим там и сям мехом.

– Это верно, – сказала Лариса Петровна, вежливо улыбаясь. – В газетах все правильно пишут: Казахстан – край изобилия.

– У нас есть пословица: «Не плюй в колодец, из которого пьешь».

– Здесь у вас никто не спрашивал про пословицу, – сказал Петр Иваныч.

Парень хотел было что-то ответить, но Лариса Петровна помешала ему.

– Садитесь, – сказала она, поднимаясь, – простите…

Я только теперь увидел, что парень – инвалид. Правой ноги ниже колена у него не было, а вместо нее – деревянный, похожий на бутылку горлышком вниз протез. Я тоже вскочил:

– Садитесь!

Парень не обратил внимания на нашу вежливость. Ни за что не придерживаясь, твердо впечатывая деревяшку в пол, он пошел по направлению к двери. Мне было уже недалеко до моей остановки, и я пошел вслед за ним.

– Что ни говори, но Алма-Ата испортилась, – сказал парень, качая головой и прицокивая языком, когда я встал рядом.

Я промолчал и тем самым как бы согласился с ним. Из большого, широкого, не тронутого инеем окна кабины, перед которым сидел вагоновожатый, был виден тускло поблескивающий в слабом уличном свете трамвайный путь. Точно туго натянутые серебряные струны домбры, готовые, кажется, вот-вот лопнуть от сковавшего их мороза.

Парень, снова зацокав языком, усмехнулся, ни к кому не обращаясь:

– Холодно!

Но по нему не было видно, что он замерз. Таким жалким, как я, он не выглядел. Неожиданно этот сероглазый курносый парень с морщинистым лбом показался мне знакомым. Причем хорошо знакомым, с которым в прошлом я общался довольно близко. Но вспомнить, кто это, я как ни силился, не смог.

– Холодно, – сказал он и после того, как мы оба на одной остановке сошли с трамвая. – Как вы смотрите, чтобы зайти в этот магазинчик и немного согреться? Не сочтите за грех.

Какой тут грех? Мой дом от остановки далековато. Авось не околею, но чем бежать съежившись, лучше, конечно, зайти, отогреться немного.

В небольшом продовольственном магазине, квадратном, с низкими потолками, с одной наружной стеной сплошь из стекла, тепло-тепло. И гулкий гам беспорядочных голосов.

Стройные девушки в белых халатах по ту сторону прилавка звучно поцокивают каблучками, упруги и стремительны в движениях; полные приземистые женщины двигаются неторопливо и плавно, словно серебристые сазаны в тихом омуте.

Консервы в жестяных и стеклянных банках, витые круглые калачи, белый, черный, серый хлеб, что-то завернутое в лохматую желтую бумагу, обычно там или масло, или колбаса, – необходимые для жизни вещи, называемые продуктами, – все это в сплошной сутолоке и гаме наталкивается, набивается в сетки и сумки, туго распирая их бока, и уносится из магазина женщинами, мужчинами, молодыми, пожилыми…

Стоять внутри этой круговерти было неудобно, и, оглядевшись, я направился в угол.

– Да, здесь удобнее, – сказал мой спутник, догоняя меня. Его деревяшка, когда он шел, звонко постукивала о каменный пол. – Ну, а теперь давайте ваши шестьдесят копеек, – протянул он руку. – Я бы вас и не беспокоил, да монет у меня в кармане не хватает.

Я несколько оторопел. В городе у незнакомых людей денег не просят. Да и в ауле. Да и вообще нигде. Но с другой стороны, ничего в этом нет такого уж страшного. Среди казахов встречаются подобные простые душой люди, что всех считают своими друзьями. Возьмут – так не полагают это за долг, дадут – так не ждут возврата. Такие, говорят, в стародавние времена случайному путнику, у которого пала какая-нибудь беспородная лошаденка, отдавали своего единственного аргамака, незнакомому гостю резали единственную овцу, которую для голопузых своих детей жалели, и преподносили ему на блюде ее голову. И посему я, потомок этих простодушных, добрых, щедрых кочевников, тоже не стал жадничать, полез в карман. К счастью, горсть у меня оказалась полной – медь вперемежку с серебром.

– Вот, берите сколько надо.

Мой спутник широко осклабился, обнажив желтеющие кривые зубы, и, напоминая мне курицу, клюющую просо, выбрал с ладони три двадцатикопеечные монеты.

– Достаточно, на бутылку красного хватит.

Надо же, какая глупость с моей стороны! Только теперь до меня дошел смысл этого слова – «согреться». Но пути отступать уже не было.

Парень с торжественным видом тут же застучал своей деревяшкой к прилавку и скоро вернулся, принеся пол-литровую бутылку дрянного вина.

– Вот, мой господин!.. – улыбаясь, засуетился он. Вытащил из кармана большой четырехскладник с роговой ручкой, отогнул штопор и, ввинтив его в пробку, с хлопающим звуком открыл бутылку. – Чем богаты, тем и рады, на нет и суда нет. Пейте. В следующий раз я вас коньяком угощу.

Бутылка была холодная-прехолодная. Да была она и не чиста снаружи – не то соломенная труха налипла, не то пыль.

– А-а… к-как, прямо здесь? – спросил я, заикаясь.

– Не беспокойтесь, девчата свои, ругаться не будут.

– П-прямо вот здесь… вот так… вот так вдвоем?.. – сказал я, не находя нужных слов.

– Да уж оба из горлышка, – ответил мой собутыльник, угадав, что я хочу сказать. – Так-то пить вкуснее будет. Ну, пожелайте себе здоровья и пейте. Надо бы поскорее до дому добраться. Вечер, время, когда бабам подчиняемся. Да и детки, как говорится, есть.

«Пусть, – подумал я, не видя иного выхода, чтобы выбраться из капкана, в который сам себя и загнал. – Как будто никогда не пил такой дряни… – Я вытащил из кармана платок и вытер им горлышко бутылки. – «Полезно иногда и побеситься», сказал некогда Абай, мир его праху. Найдем в его словах опору и попробуем из горла… Ну, я пошел, будьте здоровы!»

Вино оказалось настолько холодным, что заломило зубы. Меня хватило лишь на два глотка. Но тем не менее в следующее же мгновение по всему телу разлилось приятное тепло.

– Не спешите, выпейте, сколько вам нужно, – сказал мой собутыльник, когда я, решив, что двумя этими глотками исполнил свой долг, протянул ему бутылку. – Вы человек ученый, а наши слюнки… и-и… Наши остатки вам не след пить, – поцокал он языком, как недавно в трамвае, и покачал головой.

– Что за разговор?! – сказал я, по-прежнему протягивая ему бутылку. – Я кончил.

– О-ой, да что же вы… – Мой спутник совершенно искренне заволновался. – Вот что значит толк в слове не знать, не так скажешь… Мне и того хватит, что останется, вы хоть глоток еще сделайте!

– Холодное, – сказал я.

– А чего спешить? Давайте вот на батарею поставим, пусть отойдет немного.

То ли вино, принятое на голодный желудок, хоть и выпил-то я каплю, так подействовало на меня, то ли бесконечное добродушие этого парня, но я вдруг весь так и переполнился непонятным благодушием. В таких случаях даже люди, считающиеся серьезными и рассудительными, становятся легкомысленными, и самые большие умницы, что не скажут впустую ни слова, несут пустопорожнюю чепуху. В подобные минуты человек сочувствует всем и всякому, готов всех назвать другом и братом, всех, кто только подвернется под руку, обнимать и целовать. Поначалу я смутился, увидев, что парень превратно истолковал мое нежелание пить, но на лице его не было никакой обиды, и я успокоился. И теперь уже счел неловким стоять чем-то вроде этакого начальника-истукана, решил занять своего собутыльника разговором. Но человеку, который с самого начала ступил неправильно, трудно выправиться, и я лишь увяз еще больше.

– На какой войне вы сумели отдать эту ногу? – Более дурацкой шутки невозможно было и придумать, я понял это в то же мгновение, как сказал, но что же делать – слово вылетело.

– Э-э, последствия опьянения, – ответил мой спутник, и улыбка с его губ исчезла. – Только не от водки и не от вина опьянение… – Он, видимо, и сам не думал, что так быстро ответит на больной вопрос, и ему стало стыдно перед самим собой. Скулы его заострились еще больше, углы губ опустились, и без того сморщенный, в два пальца лоб его весь собрался мученическими складками – он за секунду как-то весь постарел. Только глубоко посаженные серые глаза почему-то по-прежнему смеялись, совершенно не соответствуя этому общему выражению лица.

Неожиданно, точно в моем мозгу распахнулась заржавленная дверца некоего архива, все мне вспомнилось в одно мгновение.

– Скажите, а как вас зовут? – Это была вторая ошибка, допущенная мною за последнюю минуту.

– Кошим, – сказал мой спутник.

Он!

2

Тогда я учился в университете на третьем курсе исторического факультета. Безгорестное, беззаботное время. Учеба шла своим установившимся ходом, чуть-чуть, то есть выше среднего, – лишь бы вытянуть на стипендию. Большего-то ведь и не надо – все один диплом получают. «Двадцать пять не вернутся к тебе опять», – поется в одной старой песенке. Об этом мне было трудно судить, мне тогда исполнилось только двадцать, а я уяснил одно: не возвратится вновь студенческая жизнь, это уж точно, и не следует тратить время впустую. Библиотека, читальные залы… Ну разумеется, раз уж ты студент, то конечно… Во время экзаменов, зачетов. А основное занятие – совсем иного рода. Говоря конкретно – знакомиться с девушками. Себя я считал превосходным знатоком женского сердца. Натянув «стильные», с подошвой в два пальца толщиной туфли и не широкие, но и не узкие, а точно четырнадцать сантиметров внизу, из тонкого сукна брючки (это было время, когда спор между широкими и узкими брюками достиг кульминационной точки, – по моему тогдашнему мнению, это было борьбой между старым, тянущим за подол назад, и смотрящим вперед новым), я, как наступал вечер, обхаживал женский аул – ЖенПИ. Порою сам пренебрегаю девушкой, порой, как говорится, девушка мной пренебрегает – разумеется, об этом мои товарищи не узнавали, для них «покидающим» всегда бывал я; и вот, так или иначе, я понял жизнь, и до меня дошло, что надо бы подумать уже о том, чтобы заиметь кого-то постоянного, с кем впоследствии можно будет соединиться навеки.

Бог не заставил долго ждать, скоро исполнил и это мое желание. Разочаровавшись в ЖенПИ, попытав счастья с представительницами гуманитарных, технических и множества других специальностей, я наконец нашел в медицинском институте. Волосы коротко острижены, телосложением превосходна – как вылепленная рукою мастера скульптура, икры упруго-округлые, точно брюшко белой сельди. В левом углу губ – родинка с просяное зернышко; иногда, начертив карандашом, она ее увеличивала; небольшой прямой нос, острые, как у рыси, глаза и по-калмыцки скошенные брови, – ее светлое личико было очаровательным и самобытным. В общем, внешностью она походила на японку, хотя и была чистой казашкой. Разве что вот говорила она несколько путано. Звали ее Кульмира.

Когда я познакомился с этой имеющей привычку смотреть тебе прямо в глаза, игривой, увертливой, точно дикая коза, красивой девушкой, я решил, что именно она должна быть тем человеком, кто разожжет очаг в моем доме. Я ей, кажется, тоже понравился – она согласилась тут же вечером пойти со мной в кино. Однако я слишком рано возмечтал о столь далеко идущем продолжении нашего знакомства. После кино она не выразила особого желания прогуляться со мной наедине по свежему воздуху – завтра у нее должен быть семинар. Завтра у меня тоже был семинар, но я даже забыл о нем, и подумаешь – кто же каким-то одним семинаром достигал дна знаний? Однако доказать девушке свою правоту я не смог. И как будто мало мне было этого огорчения; когда мы подошли к общежитию, девушка «моя» сказала: «Не беспокойте себя зря, больше ко мне не приходите». И, оставив меня в дураках, даже не обернувшись ни разу, крепко стуча каблучками, словно очень сожалела о потерянном времени, пошла прочь.

«Не приходите» – всего два слова, но не приходить на самом деле ох каких стоит сил. Говорят же: мужчину убивает честь. Разве это не бесчестие для уважающего себя джигита, когда он, даже не начав еще толком ухаживать, уже оказывается брошенным? Да если к тому же девушка очень понравилась… Через три дня я пришел снова. Вышла. Рассказывая ей о том о сем, о всяких историях, случавшихся бог весть с кем, сделав по пути две-три остановки, чтобы попытаться обнять ее, пройдя в общей сложности что-то километров пять, за двенадцать минут до двенадцати часов я вполне благополучно расстался с нею у дверей общежития – ровно в двенадцать ноль-ноль двери закрывались. Хотя мне и не удалось ничего особенного, но вроде бы дело у нас наладилось. И опять я ошибся – история первого дня повторилась через неделю. На сей раз я уж подумал было, что действительно получил отказ. Но есть ли предел могуществу бога? Не прошло и недели, как мы снова прогуливались с нею по улицам, любуясь луной и звездами. Однако и на этом дело не кончилось, еще через некоторое время мне снова пришлось встретить рассвет без сна. Так прошли три полных унижения месяца, а я, водя девушку через день в кино, все еще не мог назвать ее своей. Вконец устав от такой собачьей жизни, я уже решил было не появляться у нее больше, если эта чертовка снова заявит мне: «Не приходи», – когда в одну безлунную ночь на одной из унылых, безлюдных, с разбитыми фонарями улиц она вдруг сама упала в мои объятия.

Все это время, оказывается, она испытывала меня. И убедилась, что я действительно ее люблю. Теперь разве что смерть разлучит нас.

Спустя некоторое время я понял, что соответственно новым условиям на меня теперь возложена новая роль. Ее смысл: к своей девушке я должен ходить самое малое три раза в неделю, ну, а в субботу или воскресенье – в обязательном порядке в кино или в театр; с ее подругами должен здороваться с особенной уважительностью – необходимо зарекомендовать себя в их глазах с хорошей стороны; пустое шатание оставлю, – неизвестно, каким путем она это узнала, но девушка оказалась до тонкостей осведомленной во всех перипетиях моей трехлетней жизни в Алма-Ате, – и если вдруг буду замечен у ЖенПИ, иняза или других подобных заведений, то не увижу больше и порога мединститута. В общем, сначала я вверил себя единственно судьбе, а судьбу затем, как говорила Татьяна Онегину, – этой хорошенькой, как куколка, девушке, которая специализировалась на том, чтобы вспарывать человеку внутренности и расчленять его на части.

Среди ее подружек на курсе самой близкой Кульмире была плотно сбитая, с толстыми, как бы вывернутыми губами, с нескладным, оттопыренным задом смуглянка Алия. Они и в школе вместе учились. С детских лет самая лучшая, жертвующая для нее всем подружка. На трудном пути к счастью, которого я достиг, она, оказывается, сыграла особенную роль. Когда Кульмира бывала не в духе, она, оказывается, несколько раз насильно ее одевала и выталкивала ко мне на улицу. К самой Алии ходил сероглазый малорослый парень со следами оспы на лице, по имени Кошим. Всегда красиво одевался, с иголочки. Черный костюм, черный галстук с крохотным узелком, черные остроносые туфли, белая рубашка с накрахмаленном воротничком, белые носки – все по последней моде. Близко мы не познакомились и разве что иногда, здороваясь, кивали друг другу. Чувствовалось, что он еще не достиг моего уровня, но было также видно и то, что он не простой претендент, а отобранный, имеющий какие-то надежды. Только уж что-то слишком затянулось испытание: когда я начинал карьеру, у него, кажется, был уже кое-какой стаж, а он все на том же положении. Алия, говоря, что ей некогда, порою не выходит к нему, и эта ситуация повторяется в последнее время что-то слишком часто.

Ну, а я… я, как старый солдат царской армии, испытавший на своем веку немало кровопролитных сражений, двадцать пять лет в порядке долга мытарившийся с погонами на плечах, а теперь считающий по пальцам, сколько месяцев, сколько дней осталось до возвращения в родную деревню, я был близок к тому, чтобы сполна расквитаться за все унижения на любовном фронте, которые претерпел от женского пола с тех пор, как вступил в пору зрелости: предстоящей осенью мы с Кульмирой решили пожениться. Соответственно этому прежнее любовное расписание было отменено, и я ходил к своей девушке, невзирая на время суток, в любой понравившийся мне час.

И когда бы я ни шел, всегда у дверей общежития видел съежившегося Кошима.

Была суббота. На экраны вышел чрезвычайно интересный, говорили – потрясающий фильм под названием «ЧП». Натолкавшись в очередях, я с грехом пополам достал-таки билеты. Кульмира, оказывается, тоже сидела наготове – ждать не пришлось. Когда мы спустились на улицу, дорогу нам преградил Кошим. Хотя день был и не морозный, мягкий, но все-таки середина зимы, а одет он был легко – может быть, от этого у него был бледный, осунувшийся вид? Раньше, когда, одетый с иголочки, ходил твердой, уверенной походкой, гордо развернув плечи, его маленький рост не бросался в глаза, а теперь, с опущенными плечами, он стал совсем с мизинец…

– Сестренка, – сказал он. – Кульмира… Вызовите мне Алию, пожалуйста…

– Алии нет, – холодно сказала Кульмира, окидывая Кошима взглядом с головы до ног.

– Простите… – пробормотал Кошим, голос у него был совсем робкий. – Простите, пожалуйста, но я сейчас видел в окно – Алия дома.

– Какой вы, однако, интересный парень, – сказала Кульмира, иронически, усмехаясь, сердясь, вместо того чтобы смутиться, что ее уличили во лжи. – Пристали и никак не отстанете. Что ж я могу поделать, если она вас и видеть не хочет?

Кошим потерянно стоял перед нами, не в силах произнести ни слова.

– Слушай, – сказал я Кульмире, испытывая неловкость за ее поведение. К тому же мне было жаль Кошима («У всех носящих шапки – честь одинакова»). – Позови.

– Не выйдет ведь, – сказала Кульмира, повернувшись ко мне и разом потеплев лицом.

– Вытащи. Сагитируй.

– Приказ ваш выполнен. Сейчас наша Алия выдаст вашему Кошиму его порцию, – сказала Кульмира, пожимая мне пальцы, когда вернулась и мы отошли от Кошима.

– Тогда зачем же она целых полгода морочила ему голову?

– Разве человек не ошибается? А этот как еще разоделся! Будто инженер. Сказал, что на АЗТМ работает… А оказался вовсе и не инженером, а рабочим. В университет, не то на филфак, не то на физмат, три раза подряд экзамены сдавал, такой удалец, и не попал.

– Нынче поступит, – сказал я. – Обязательно поступит. Сейчас, кто с производства, в первую очередь берут.

– А, пусть! – сказала Кульмира, сморщив нос. – Теперь уже все равно. Алия нашла себе парня. В горном институте учится. Великолепная фигура, густые черные брови, такой симпатичный… Красивый парень. – Она помолчала немного. – Разве в этой Алии есть что-нибудь, чтобы парни заглядывались? – сказала она потом, качая головой. – Говорят же, пути господни неисповедимы. Такая никудышная девчонка, и попудриться-то как следует не умеет, а какого парня себе подцепила! Он сейчас на последнем курсе, конечно, женится на ней…

Я не нашелся, что сказать – ни в поддержку, ни в осуждение. Я впал в какое-то странное, окаменелое состояние. И даже не решался посмотреть в лицо своей девушке. Так молча мы и шли под руку. Потом Кульмира, видимо, почувствовала, что наговорила лишку, быстро глянула на меня и прижалась к моему плечу, будто сильно продрогла. Стала вспоминать некоторые эпизоды наших первых встреч, вспоминала – и смеялась. Я согласно кивал головой, но не в силах был выдавить из себя ни слова.

– Знаешь, – сказала наконец Кульмира, когда мы уже подходили к кинотеатру «Казахстан», – я тебя ни на кого не променяю!

Высвободив свою руку из ее, я обнял Кульмиру за талию.

– Я ведь не вещь, которую можно обменять.

– Нет, ты вещь, моя собственность.

– Ну хорошо, если берешь меня навсегда, согласен быть и вещью.

– Ой, Салтыкенчик…

– Кто, ты говоришь?

– Салтыкенчик… Я теперь всегда буду тебя так называть. Значительно и красиво.

– Самое значительное имя, которое знаю, – сказал я, – это имя, которое с утренней молитвой дал мне отец: Салахитдин.

– Такое старомодное…

– Ну так зови меня как товарищи по курсу, – Саладин, на европейский манер. Знаешь, кто это – Саладин?

– Знаю, знаменитый герой, участвовавший в походе крестоносцев[65]65
  Саладин (Салах-ад-дин, 1138—1193) – основатель египетской династии Эйюбидов, разгромивший в 1187 году войска крестоносцев во главе с английским королем Ричардом I (Ричардом Львиное Сердце).


[Закрыть].

– Подумай.

– Да-да, я в книге одной читала. Друг английского короля Ричарда Львиное Сердце. Он барон был.

– Перепутала ты все.

– Пусть, мы же не историки, нам все равно. Почему тебе не нравится имя Салтыкен? Был же такой хороший писатель – Салтыков по имени Щедрин.

– В русской истории была и Салтычиха…

– Все равно я больше не буду звать тебя по-прежнему – Салкен. Салкен – Сакен. Сакен Сейфуллин…[66]66
  Сакен Сейфуллин (1894—1937) – известный казахский поэт-революционер.


[Закрыть] Какой он красивый мужчина… такие тонкие красивые усы, точь-в-точь как Сейфуллин. Я про нового парня Алии говорю. Его тоже Сакеном зовут.

Сердце у меня заныло. Я почувствовал что-то похожее на тошноту, словно опился маслом.