Текст книги "Голубое марево"
Автор книги: Мухтар Магауин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 44 страниц)
18
– Мой повелитель, я хочу танцевать, – сказала Зада.
– Если мы еще долго будем так сидеть, я умру, – шепнул Едиге, наклонясь к Гульшат. – Я должен сейчас тебя поцеловать.
– До двенадцати далеко, – сказал Халел. – Вначале надо подзаправиться хорошенько.
– Желания девушек – закон! – сказал Кенжек, Опираясь обеими руками о край стола, он поднялся с места. – Но мы пока толком не выпили. Танцы не уйдут… А сейчас… Предоставим слово будущему светилу физики, аспиранту второго года обучения…
– У меня вопрос, – перебила Зада. – Среди вас один Халел – гений?
– Среди нас нет людей заурядных, – сказал Кенжек.
– Значит, все вы – гении?..
– В самую точку, – сказал Кенжек. – Никаких сомнений!
– What boasters you are!..[4]4
Какие хвастуны!.. (англ.)
[Закрыть] – покачала головой Зада.
– Meine Liebe… – сделав глубокий вдох, Кенжек задержал дыхание. – Милая Зада, der Ala-Tau ist hoch… hoch einige Tausend Meter über dem Meeresspiegel, aber er scheint nicht so hoch dem Menschen, der neben ihm steht[5]5
Дорогая… Горы Алатау высоки… Выше уровня моря на много тысяч метров, но кажутся низкими человеку, стоящему рядом (нем.).
[Закрыть].
– Excuse me[6]6
Простите меня (англ.).
[Закрыть], – рассмеялась Зада. – Беру свои слова обратно. Для меня самый великий лингвист, самый великий археолог, самый великий физик и вообще самый великий человек – Халел.
– Все присутствующие заслуживают столь же высокого мнения, – сказал Халел. Он кашлянул для солидности, выпятил грудь и распрямил плечи.
– Разумеется, – сказала Зада. – Я придерживаюсь точно такого же мнения о Кенжеке и Едиге.
– Безмерно благодарен, – склонил голову Едиге. – Да вознаградит вас аллах за добрые слова!
– Такие джигиты, как мы, в старину, бывало, за один присест уплетали полжеребенка, – сказал Халел – Каждый съедал по целому барану…
– А я когда-нибудь съем тебя, – прошептал Едиге на ухо Гульшат.
– По целому барану, не меньше… А дети атомного века, собравшись такой многочисленной компанией, не в силах одолеть двух цыплят…
– Ты обязана меня бояться. Ведь я опасный человек. Очень опасный…
– Каких-то двух несчастных цыплят! Мудрецы были правы, люди вырождаются…
– Кто, в конце концов, у нас тамада? – повысил голос Кенжек.
– Монарху не пристало напоминать своим подданным, что он их повелитель, – сказал Халел.
– Видно, с тех пор, как был свергнут Николай Романов, у людей совсем не осталось уважения к престолам и скипетрам, – сокрушенно развел руками Кенжек. – Я готов отречься от власти. Причем по доброй воле, прошу это учесть…
– Первый случай в истории, – отметил Едиге. – Властитель добровольно отказывается от своего трона.
– Кенжек остается единственным и полноправным самодержцем за нашим столом! – провозгласил Халел.
– Тогда прекратить галдеж! – Кенжек позвякал ножом по пустой бутылке. – Возвращаюсь к своим непосредственным самодержавным обязанностям. Предоставляю слово Халелу!
– Ваше величество, я уже дважды…
– Если я приказываю, будешь и трижды!..
– Ладно, налейте вина девушкам, – сдался Халел. И, наполнив стопки Едиге и Кенжека, бросившихся наперебой ухаживать за девушками, подлил себе «столичной». – Моя речь будет короткой. За мужчин!.. За миллионы мужчин – всех континентов и рас, любого цвета кожи и веры, за настоящих мужчин, и в первую очередь – молодых, светлых разумом, чистых сердцем, благородных в помыслах!..
– Твое место на трибуне Организации Объединенных Наций, – признал Едиге.
– Прошу не перебивать оратора, – Кенжек снова позвякал по бутылке.
– Кроме шуток, друзья, выпьем за парней, которым предстоит строить завтрашний мир!
– Толковый тост, – одобрил Кенжек. Он чокнулся с Халелом.
– А куда же деваться девушкам? – спросил Едиге. – Ведь мы пьем только за парней?..
– Ты глуп, мой дорогой, – сказал Халел. – Никуда они от нас не денутся…
– Это он так острит, – поморщилась Зада.
– В моих взглядах за последнее время кое-что переменилось, – усмехнулся Едиге. – Произошла эволюция. Теперь я считаю, что глупость – еще не самый страшный порок. Все горе от ума, если он мешает сердцу… Я, кажется, не слишком удачно выразился?..
– Ничего, – великодушно кивнул Халел. – Но закон, который ты открыл, верен в одном-единственном случае.
– В каком же?..
– Если ты влюблен. Влюбленному положено быть глупым.
– Тогда выпьем за глупость!
– Чокнемся, Гульшат, за здоровье этих джигитов…
– Да здравствуют парни! – сказал Кенжек.
– Да здравствуют девушки! – сказал Едиге.
– Спасибо за внимание, – сказала Зада.
– Вы как хотите, а я пью за свой тост, – сказал Халел.
Кенжек поднялся и поставил пластинку.
И начались сумасшедшие современные танцы. Комнату наполнили стук и грохот, шум и гам. От звуков громыхающей, визжащей, завывающей музыки раскачивалась под потолком одинокая лампочка, сам же потолок готов был, казалось, рухнуть, предварительно расколовшись надвое. А пол, содрогающийся и стонущий под каблуками и подошвами не знающих устали ног?.. Он лишь чудом не провалился.
Всех удивили Халел и Зада – ну и танцоры, просто экстракласс! Буйные космы Халела вздыбились пуще прежнего, тело, обычно такое неуклюжее, до последней клеточки наполнилось веселой пружинистой силой. Как акробат в цирке, кружил и вертел он вокруг себя маленькую, упругую Заду. И было похоже, что они не повторяют заученные движения, а вдохновенно импровизируют страстный, подсказанный музыкой танец. Оба забыли – о себе, о других, они танцевали, и танец этот напоминал игру возмужавшего, полного мощи льва и юной пантеры…
Что же до Едиге, то в студенческие годы он тоже не пренебрегал танцами, но с Халелом ему было не сравниться. Тем не менее, взбодренный застольным пиршеством, он предоставил своим ногам полную волю, подхватил Гульшат, и они закружились.
Наконец, когда все порядком запыхались, Кенжек сменил пластинку, и по комнате поплыл старый добрый вальс – танец, родившийся еще чуть ли не при феодализме, процветавший в эпоху развитого капитализма и благополучно здравствующий, даже как-то помолодевший ныне, при социалистическом строе. Однако для усталых танцоров он тоже оказался слишком стремителен, его вскоре сменило медлительно-томное танго.
Больше всех прочих танцев Едиге любил именно этот. Почему?.. Кто знает? Замечено, кстати, что танго предпочитают люди, которые или совершенно не умеют танцевать, или от природы одарены тонкими чувствами. Едиге можно было в какой-то мере причислить к первым, в какой-то – ко вторым. Ладони его осторожно легли на талию Гульшат, опустившей голову к его плечу, и они стали покачиваться на месте в такт мелодии. Едиге что-то шептал ей, но то ли из-за музыки, то ли из-за громко стучавшего сердца Гульшат не слышала его слов. Да и что было слышать?.. Что способен сказать девушке, держа ее в объятиях, молодой человек, полагающий, что он уже многое пережил и многое перевидел, но успевший прожить лишь какие-то два десятка лет, не испытавший и малой доли того, что предстоит ему впереди?.. Какими словами ответит ему девушка, едва освободившаяся от неусыпной родительской опеки, только-только достигшая рубежа восемнадцати лет? О чем она скажет, чем ответит – ему, своей первой любви?.. Какие бы у обоих ни возникали слова, смысл всегда одинаков. Он сказал, и она услышала… Или он промолчал, и она тоже… Все равно, это ничего не меняет. Главное в другом. Его ладони по-прежнему бережно сжимают ее талию, а руки девушки кольцом обхватили его шею. И раскачивается, застилает глаза голубой туман, голубое марево… Колышутся легкие совиные перья… Сколько длится это странное, сладкое чувство? Мгновение? Вечность? Если вечность, то вся она умещается в единый миг; если мгновение, то оно стоит вечности…
Танго… И снова – танго… В который уже раз? Третий, пятый?..
– Едиге… – слышит он. – Едиге, неловко получается перед Кенжеком.
– Почему?
– Посмотри, он все время сидит один…
– Пускай ищет себе девушку!
– Нельзя так, – сказала Гульшат. – Он твой товарищ… Некрасиво быть таким эгоистом.
– Вот новости! Выходит, это я обязан заботиться, чтобы он не был одиноким? – Едиге наклонился, чтобы поцеловать ее в сочные, как спелый гранат, губы.
– Я не то хотела сказать… – Она отвернулась, он так и не сумел коснуться ее губ.
– Хорошо, пойдем…
Они подошли к загрустившему Кенжеку, который сидел, подперев подбородок, перед радиолой и с явно преувеличенным интересом наблюдал за вращавшейся на диске пластинкой. Красный кружок в ее центре, заполненный надписями, напоминал гимнаста, крутящего «солнце» на турнике, а сама пластинка, отливая глянцем, казалась неподвижной.
– Честь и слава героям, посвятившим свою жизнь общему благу! – провозгласил Едиге.
Кенжек поднял голову, заулыбался. Едиге раньше не замечал, как преображает улыбка его лицо: Кенжек сразу делался похож на застенчивого подростка…
– Ну и что? – спросил Едиге. И прижал к себе Гульшат, она и шелохнуться не могла.
– Все хорошо, – ответил Кенжек.
– Я спрашиваю, что ты думаешь об этой девушке? Отвечай честно.
Кенжек продолжал улыбаться, но в глазах у него появилось выражение растерянности, даже отчаяния. Он в смущении теребил свой чуб, пытаясь подобрать слова.
– Так что же? Симпатичная она или нет? Красивая или безобразная?
– Она даже очень… симпатичная… – наконец выговорил Кенжек с запинкой. Его лицо, и без того красное от выпитого вина, сделалось багровым. – Нет! – поправился он тут же. – Не то!.. Она… Такие только в сказках бывают!..
– Ну вот, – усмехнулся польщенный Едиге, – мы тоже научились говорить комплименты. Теперь остается найти девушку, похожую на Гульшат…
– Это невозможно, – покачал головой Кенжек.
– А ты попробуй.
– Я попробую, – Кенжек тряхнул головой, отбрасывая со лба непослушные волосы, но упрямый чуб вновь упал на привычное место.
– А пока потанцуйте с Гульшат.
– Что ты, что ты, дружище… – Кенжек даже испугался. – Вы сами… Я…
– Не выйдет, – сказал Едиге. Подхватив Кенжека под локоть, он заставил его подняться. – Мне тоже интересно посмотреть, как это выглядит со стороны.
Едиге прервал танго и поставил снова что-то сумасшедшее.
Вначале танцевали Гульшат с Кенжеком и Зада с Халелом.
Потом танцевали Гульшат с Халелом и Зада с Кенжеком.
Потом танцевали Гульшат с Задой и Кенжек с Халелом.
Потом все вновь поменялись местами.
Они всю комнату перевернули и поставили вверх дном.
Внизу, в вестибюле первого этажа, тоже шли танцы. И еще в пятнадцати или двадцати комнатах общежития – из ста пятидесяти – в этот час вовсю отплясывали парни и девушки. Однако шум в триста первой стоял такой, что, казалось, заглушал все. Наконец, комендант общежития тетя Клара, женщина в общем-то спокойная, уравновешенная, не выдержала и отправилась взглянуть, что здесь происходит. Но при ее появлении все – и Едиге, открывший дверь, и танцоры за ним следом – закричали «ура», да так дружно, словно только и ждали, когда к их веселью присоединится комендант. Танцы продолжались. Едиге усадил тетю Клару за стол, на почетное место, высказал ей все свои самые сердечные новогодние пожелания и уговорил выпить стопочку за дружбу и мир во всем мире. Но за дальнейшие тосты она пить не стала, и Едиге не обиделся, памятуя, что тетя Клара находится при исполнении служебных обязанностей. Вскоре она ушла, причем уже на пороге лицо ее приняло выражение строгое, почти суровое. Она попросила вести себя потише, не допускать драк, скандалов и безобразий. И никто не дрался, не скандалил, но безобразия продолжались. Радиола по-прежнему громыхала и надрывалась, лампочка раскачивалась, пол дрожал… Но за десять минут до двенадцати все вернулись на свои места, чтобы встретить Новый год как положено.
Бутылки с шампанским пододвинули поближе, чтобы они были под рукой, приготовили стаканы и стопки, с успехом заменявшие здесь звенящие хрусталем фужеры… Кенжек предоставил слово другу Гульшат, другу друга Зады, побратиму его, Кенжека, а также Халела, аспиранту-филологу Едиге Жанибекову, предназначенному для великих свершений в будущем, а пока лишь подающему некоторые надежды – благодаря образцовому поведению и успешной учебе. Он предложил Едиге не делать свою речь куцей, как заячий хвост, но и не болтать попусту, как это иногда случается с филологами, и за пять или десять секунд до двенадцати закончить.
Едиге встал, держа в правой руке пустой стакан.
– Я, небом рожденный великий повелитель тюрок Бильге-каган[7]7
Здесь и далее Едиге перефразирует одну из Орхонских надписей, известных в истории под названием «Памятник в честь Куль-Тегина».
[Закрыть]… то есть Едиге-каган… С помощью моего брата, могущественного Куль-Тегина… то есть тамады Кенжека… воссевший на это высокое место, то есть – удостоенный чести произнести новогодний тост, – буду говорить. Восседающий справа от меня славный Кенжек-бек и восседающий напротив меня мудрый Халел-бек, а также прекрасная Зада-бегим, а также несравненная Гульшат-бегим, а также все остальные – и убеленные сединами старцы, и юная поросль, и весь народ мой, слушайте меня внимательно, умом и сердцем внемлите моим словам…
– Я вижу, это надолго, теперь его до утра не остановишь, – сказал Халел. Он откинулся на спинку стула, выбирая позу поудобней.
– Не мешай, – сказала Зада. – Говори, мы тебя слушаем, Едиге…
– В преддверии Нового… – Едиге взглянул на часы, оставалось шесть минут, – в преддверии Нового года я желаю всем собравшимся здесь, то есть себе и своим друзьям, желаю от всей души:
чтобы нам никогда больше не собираться вместе…
– Что за дичь! – вырвалось у Кенжека, он в недоумении оглядел сидящих за столом.
– Не будем перебивать оратора, иначе он лишится вдохновенья и вообще оставит нас без тоста, – сказал Халел.
– …никогда не собираться вместе,
если мы ответим неблагодарностью людям, любящим нас и желающим нам добра;
если не сбережем в чистоте свои мысли и чувства;
если обидим своих любимых;
если бестолково и бездарно растратим краткое время жизни, отпущенной нам;
если хотя бы слабая тень падет на чувства, которые нас всех соединяют;
если не выдержим борьбы и предадим великую цель;
если отступим или свернем с прямого и честного пути.
Пусть никогда не исполнятся наши заветные мечты,
если зазнаемся, будем считать себя выше всех людей;
если утратим гордость души и силу, способную дерзать;
если хотя бы на день откажемся от поиска и познания истины;
если пожелаем творить без мук и труда;
если возжаждем легкой славы и ложного почета;
если опорочим в чем-либо совесть ученого и литератора.
И еще:
пусть со старым годом покинут нас все неудачи, несчастья, горести и недуги;
пусть останется радость;
пусть останется веселье;
пусть останется вера;
пусть останется любовь – наша любовь друг к другу и любовь к самому дорогому для каждого из нас;
пусть прибавится у нас друзей;
пусть прибавится у нас врагов.
А в самом конце я желаю,
чтобы вы, мои самые близкие друзья, продолжали совершенствовать свои знания, чтобы, отправляясь в неизведанные для науки края, добились новых открытий и многое сделали на благо своего народа и всей страны. Надеюсь, и вы пожелаете мне того же…
– Ур-ра! – закричал Халел.
– Шампанское! Шампанское! – засуетился Кенжек.
Девушки вздохнули с явным облегчением, будто сами произнесли эту длинную речь, и захлопали.
Дуплетом выстрелили в потолок две бутылки шампанского.
Новый год…
Поднимая полные до краев стаканы, в которых весело играло и пенилось золотистое светлое вино, молодые люди чокались, звенели стеклом о стекло и чувствовали себя при этом так, словно и тело, и мысли – все у них обновилось, и они уже не те, что были минуту назад, когда ударили куранты, – перед каждым распахнулась иная жизнь, иная даль…
Потом снова были танцы… И нежное танго… Аргентинское танго…
19
– Уж слишком ты балуешь свою девчонку, – сказал Халел.
– Просто я ее люблю, – сказал Едиге.
– Он от нее без ума, – сказал Кенжек.
Было около двух. Они вышли в коридор покурить. Точнее, дымил своей громадной трубкой один Халел, его друзей эта пагуба миновала.
– Ты не понял, что я имел в виду, – продолжал Халел, пыхнув облаком густого сизого дыма.
– Почему же… Ты хотел сказать: «Учи ребенка с рожденья, жену…»[8]8
Имеется в виду казахская поговорка: «Учи ребенка с рожденья, жену – со свадьбы».
[Закрыть] Я тоже так считал. Когда у меня были другие девушки. Опоздала, к примеру, на свидание минут на пять – и привет, счастливо оставаться, а я пошел… Нет, кроме шуток, я никогда их не ждал дольше пяти минут…
– Теперь понятно, почему ты до сих пор в холостяках, – сказал Кенжек.
Халел и Едиге расхохотались. Кенжек сообразил, что, целя в Едиге, попал в себя, и смущенно замолк.
– Все оттого, что не было любви, – сказал Халел.
– Верно, – кивнул Едиге, – я теперь тоже так думаю.
– А сейчас все наоборот, – сказал Халел.
– Тоже верно, – согласился Едиге. – Я бы любому ее капризу, любой прихоти подчинился. И с радостью.
– Понимаю, – сказал Халел. – Но ты все-таки сдерживайся.
– Я привык поступать, как мне хочется, – сказал Едиге. – Воспитывался у бабушки с дедушкой, и вот результат… По-другому у меня не выходит.
– И зря, – сказал Халел.
– Каждый, кто любит, раб своей любимой, – не то сам сочинил, не то процитировал Кенжек.
– А вы думаете, я Заду не люблю? – сказал Халел. – Мы уже больше двух лет знакомы. И чувство мое осталось таким же, как в первый день… Фу, дьявол, слишком уж литературно выразился, правда, товарищ филолог?.. Но это и в самом деле так. Наверное, весной мы поженимся.
– А диссертация?.. – спросил Кенжек.
– Постараюсь до тех пор закончить, – сказал Халел. – Скоро в Москве должны появиться две мои статьи. Почти одновременно.
– Тогда тебе действительно можно жениться, – сказал Кенжек. – И я тоже, на тебя глядя, женюсь. Только бы вот с диссертацией наладилось…
– А тебе жениться нельзя, – сказал Халел, обращаясь к Едиге.
– Почему?
– Твоя девушка еще несовершеннолетняя, судить будут, – сказал Кенжек.
Все трое рассмеялись.
– Это верно, мы о женитьбе пока не думали, – признался Едиге. – Как-то забыли. У нас и разговора об этом не было…
– Наверное, говорили о чем-нибудь более существенном, – улыбнулся Халел. Он задрал подбородок вверх и выпустил изо рта одно за другим несколько колец дыма. Поднимаясь все выше, голубоватые кольца постепенно расплывались, таяли, теряя форму, пока не растворялись в воздухе под самым потолком. – Вы оба еще дети, – сказал он, помолчав. – Конечно, ты закончил университет, скоро тебе – кажется, в январе – исполнится двадцать три, еще пара лет пройдет – и ты лекции студентам станешь читать. Но она-то? Младенец, только-только открывший на мир глаза… Впрочем, не знаю, в ком из вас двоих больше детства.
– Я давно уже чувствую себя зрелым человеком, – возразил Едиге. – Даже пожилым, если хочешь. Иногда мне кажется, что я прожил тысячу лет…
– Снова преувеличение… И опять-таки – самое настоящее детство. Может быть, романтика в таком возрасте и хороша, только мы, физики, рано взрослеем…
– Что же ты мне посоветуешь как взрослый?
– Если бы я умел советовать, то не был бы тем, что есть. – Халел обнял Едиге одной рукой и похлопал по спине. – Я люблю тебя, как родного брата. Поверь, это правда, и не обижайся.
– Он не обиделся, – сказал Кенжек. – С чего бы ему обижаться?
– А что касается девушек… Тут уж, по русской поговорке, «всяк по-своему с ума сходит…». Поступай, как сердце подскажет. Это самое лучшее.
– Голова что-то побаливает. Хватил, видно, лишнего, – грустно сообщил Кенжек.
– Девушки чай готовят, сейчас подлечишься, – утешил друга Едиге.
– Дай-ка мне ключ от своей комнаты, пойду прилягу, – сказал Кенжек Халелу.
– Там наши пальто, мое и Зады.
– Боишься, закроюсь на ключ и засну? Тогда запри меня снаружи.
– Неудобно перед девушками, ведь осталось посидеть совсем немного, – сказал Халел. – К тому же… Комната мне и самому нужна. Ну, идемте, нас уже заждались.
Девушки сидели рядом и оживленно щебетали о чем-то, словно две пташки, выросшие в одном гнезде. Все лишнее со стола было убрано, посуда перемыта, чай заварен и настоен до багровой густоты. Правда, не было ни молока, ни сливок, но и тут нашелся выход. Оказалось, что если в стакан опустить пару ирисок, чай получится на вкус не хуже, чем со сливками. Чего-чего только не знают эти девушки!..
Выпив пару стаканов, Халел начал собираться. Им с Задой, сказал он, предстоит до рассвета попасть еще в одно место… Зада, казалось, слышала об этом впервые.
После того как они ушли, за столом сразу стало пусто и невесело. Сначала в молчании чаевничали, потом Кенжек вскочил, будто внезапно вспомнив о чем-то. На столе опять появились стопки, в каждую из трех он налил армянского коньяка, цветом почти не отличающегося от индийского чая. Затем Кенжек, стоя, произнес длинную речь. Он объявил, что безмерно рад за Едиге и желает счастья Гульшат. И признался, что, когда смотрит на них обоих, на глаза у него навертываются слезы… (И тут в самом деле глаза его повлажнели.) Так выпьем, сказал он, за ваше безоблачное счастье! После чего с видом человека, исстрадавшегося от мучительной жажды, он опрокинул содержимое стопки в рот и, не слушая возражений, заставил выпить Едиге и Гульшат. Добившись своего, он снова принялся разливать коньяк. Едиге, чувствуя, что дело осложняется, успел наполнить стопку Гульшат заваркой из чайника. Кенжек этого не заметил. Он продолжил свою речь. Он сообщил, что уже стар, ему стукнуло двадцать пять лет, но за свою долгую жизнь он так и не изведал никаких радостей. Мечты не сбылись, в усталой груди нет ничего, кроме разбитых надежд и горьких разочарований. И ему ничто уже не поможет. Нет, сказал Кенжек, не станет он ни профессором, ни академиком, даже самым обыкновенным, ничтожным кандидатом – и то он не станет. Потому что не хочет. Да, сказал он, не хочет и не желает! Он от всего отрекается! Он признает с этой самой минуты в жизни единственное – Любовь!.. Он сказал, что или отыщет красивую девушку, которая его полюбит, или умрет. И он не будет ждать рассвета, чтобы осуществить идею, которая его осенила. Весь город, сказал он, сейчас на улицах, вся молодежь. На площади Цветов горит огромная елка, и вокруг нее танцуют девушки, столько девушек!.. А в парке – скульптуры изо льда и снега: голова облаченного в шлем богатыря, свирепо разинувший пасть медведь… И нет счета девушкам, которые скатываются по ледяной горке, выскальзывая из богатырского рта или медвежьего чрева!.. Он, Кенжек, отправится и туда, и сюда, и еще неизвестно куда, только бы найти ее – самую красивую, самую добрую, самую умную, познакомиться с нею. Он посвятит ей остаток своей жизни. Кто желает удачи Кенжеку, кто хочет, чтобы бедный, обделенный счастьем Кенжек обнял, наконец, свою любимую, должен выпить эту стопочку, размером с наперсток… Спасибо!
Затем, сказав: «Простите меня, друзья», – он открыл заскрипевшую дверцу облупленного, пережившего не одно студенческое поколение шифоньера, стоящего сбоку от входа, и вытащил свое старенькое, потертое пальто. Но накинул его, не надевая на плечи, и как был, с непокрытой головой, устремился из комнаты. Едиге оставалось только последовать за ним. В коридоре Кенжек сорвал с себя пальто, набросил его на Едиге, обхватил друга за шею руками и горестно заплакал. Немного поплакав, а тем самым облегчив душу, он снова засобирался, заторопился идти выполнять задуманное. Настала для Едиге очередь обнимать, уговаривать… Ничего не помогало. Он просил, он упрашивал, он даже поцеловал Кенжека один раз в соленую от слез щеку… Наконец, он пообещал, что сам примется за дело и возьмет себе в помощь Гульшат. Они непременно найдут, как на базаре среди множества арбузов находят, пощелкивая по звонким бокам, самый спелый и сладкий – так они вдвоем непременно отыщут самую-самую лучшую девушку среди обитательниц общежития и познакомят с ней Кенжека. Только на этом они пришли к согласию и Кенжек отложил свой великий поход. Однако он, по-видимому, несколько ослаб за время разговора, потому что, проделав два-три нетвердых шага, покачнулся, его занесло в сторону и он очутился перед комнатой напротив. Не раздумывая долго, Кенжек толкнул дверь плечом, и она отворилась. Едиге, войдя в комнату следом за Кенжеком, увидел на столе граненый стакан, пустую бутылку, огрызок соленого огурца, ломоть серого хлеба и, наконец, хозяина комнаты – Ануара, храпящего на своей кровати, головой почему-то не на подушке, а на груде книг. Вторая кровать была свободна, Бердибек снова уехал к себе в аул. Кенжек, словно только теперь обнаружив то, что столь тщетно разыскивал, подошел к Бердибековой кровати и безмолвно рухнул в нее, свесив ноги над полом. Из попыток устроить его поудобнее ничего не получилось. Едиге махнул на них рукой, стащил с Кенжека ботинки, стянул пиджак, брюки, расслабил галстук. Ему даже удалось, переваливая Кенжека с бока на бок, вызволить из-под него одеяло и укрыть страдальца…
