Текст книги "Голубое марево"
Автор книги: Мухтар Магауин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 44 страниц)
47
Что было потом?.. Едиге не запомнил.
Он опомнился только утром. Кругом было белым-бело от снега, который падал всю ночь. В снегу была проложена дорожка на полсотни шагов. Он протоптал ее, пока ходил до самого рассвета, без остановки, взад-вперед, взад-вперед…
Снег засыпал крыши домов, тротуары, выбелил нити проводов над улицей. Снег лежал густыми хлопьями на зеленой, едва распустившейся листве, пригибая к земле отяжелевшие ветки. В прозрачном и звонком от мороза воздухе особенно резко проступали контуры гор. Казалось, их вершины приблизились, нависли над городом.
Сухо похрустывающий под ногами, весь в холодных голубых отливах, он покрыл весеннюю землю, согретую солнцем, разбуженную, зазеленевшую первой нежной травой…
Недолго держались заморозки, но когда они отступили, яблони в садах стояли осиротелые, голые.
Впереди ожидало их знойное лето, хмурая осень, студеная зима.
Но разве не всякий год зима сменяется новой весной?..
ЭПИЛОГ
Что же произошло в дальнейшем с нашими героями? – спросит любопытный читатель. И, вероятно, почувствует разочарование, узнав, что ничего особенного, достойного удивления, с ними не случилось.
Грустно сообщать эту прискорбную весть, но как быть?.. Профессор Азимхан Бекмухамедов скончался. Его с почетом проводили в последний путь многочисленные коллеги и благодарные ученики. Говорят, в преждевременной смерти профессора отчасти виноват его сын… Так ли это, судить не беремся.
Бакен Танибергенов живет и здравствует. Защитить диссертацию в Алма-Ате ему не удалось. Он защитился в другом городе. Впрочем, утверждение докторской что-то затягивается.
Бердибек – декан факультета в одном из периферийных вузов. Он тоже хлопочет, пишет докторскую и недавно приезжал в Алма-Ату посоветоваться со специалистами.
И Ануар, и Мухамед-Шарип – кандидаты наук. Но наука уже утомила их, вряд ли они двинутся дальше.
Халел и Батия поженились. Оба своевременно защитили диссертации. У них три дочери. Если бы не заботы о детях, Батия уже сейчас достигла бы многого. Но она довольна своей судьбой. Все находят, что дочки у нее очень милые, одна красивей другой. Они подросли, теперь у матери, наверное, освободятся руки.
Кенжек живет в одном из областных центров, преподает в институте. Великих открытий в математике он пока не совершил, однако, кто знает, что ждет его в будущем?.. Кенжек по-прежнему холост.
Кулян-акын закончил свою поэму в пятьдесят тысяч строк. Но, по всей видимости, ни одно издательство ею не заинтересовалось. Кулян-акын убежден, что это происки завистников. «У кого знакомства и связи, тех печатают!..» – восклицает он. Но он твердо надеется, что труд его по достоинству оценят потомки.
Гульшат… К сожалению, сведения о ней крайне скудны. Не закончив университета, она вышла замуж за флотского офицера, приезжавшего в отпуск в Алма-Ату, и уехала с ним в город на берегу – не то Балтийского моря, не то Тихого океана, в точности не известно. А жаль. Ведь с нашей героиней мы, как говорится, успели съесть пуд соли, хотелось бы знать – счастлива ли она?..
Ну, а главный наш герой?
Человека формируют, как принято считать, время и обстоятельства. Характер Едиге изменился в лучшую сторону. Он уже не считает себя пупом земли. Он внимателен к родственникам, обходителен, сдержан в спорах со знакомыми и друзьями. Правда, в его характере заметна некоторая замкнутость. Но это и понятно. Шесть или семь лет он провел на Камчатке или Чукотке, в краях, где природа сурова и не располагает к праздной болтовне, которая иной раз и принимается за общительность… Чем он там занимался? Одни говорят – пас оленей, другие – охотился на тюленей и моржей, третьи утверждают, что Едиге работал в районной газете. Как бы то ни было, раскроем секрет: наш Едиге – автор повести «Чукотская история», напечатанной несколько лет назад в одном из центральных журналов. Ее хвалили. Потом ругали. Потом хвалили и ругали одновременно… И Едиге снова засел за работу, но печататься не спешит.
Что же, пускай работает. Конечно, хорошо, если из него получится со временем настоящий писатель. Но если не выйдет из Едиге писателя – тоже не беда. Ведь, по словам поэта, вошедшим в поговорку, для человека главное – быть гражданином своей страны, своей Родины. В этом его первейшая обязанность…
Ручаемся, то же чувствует и сам Едиге. И потому не ищет легкого пути, протоптанных троп, быстрого успеха. Но автор при всем том не берет на себя смелость утверждать, что жизнь его героя сложится вполне благополучно. Мало ли какие препятствия ожидают его впереди – одолеет ли он все трудности, выдержит ли все испытания?..
Однако и автор, и его герой – оптимисты. Они верят, что в наши дни сбываются все желания, если они чисты и служат общему благу. И пусть пока еще не раскинулись по всей земле райские кущи, не потекли молочные реки в кисельных берегах, – все равно, близится время, перед которым покажется убогой и нищей фантазия самого Асана-Кайгы.
Алма-Ата. 1971 г.
Перевод Ю. Герта.
ПОВЕСТИ
ДЕТИ ОДНОГО ОТЦА
ИСТОКИСреди песен о войне, сложенных в недавнее время, мне особенно запомнилась одна, с припевом: «Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят». У всех, кто ее слушал, будь то мои сверстники или люди постарше, на глаза накатывали слезы. Я сам это видел. И каждый раз вспоминал фотографию, снятую весной 1942 года. На ней были парни одного аула, только что призванные в армию. Их – я подсчитал – было шестьдесят семь. А в аул воротилось трое, как в той песне…
Тех из них, кто погиб, я никогда не видел и не могу о них писать. Но я знал безутешных отцов и матерей героев, знал их малых детей, оставшихся сиротами. Знаю, сколько лет было бы сейчас тем, кто не успел от них народиться…
Эту небольшую повесть мне хочется посвятить детям, которых осиротила война, и памяти погибших в битве с фашизмом, особенно тех, кто навечно сомкнул глаза, так и не сделавшись отцом. Пусть она станет горстью земли, брошенной на могилу павших, и песнью, которая, может быть, утешит живых.
Автор
– Ну вот, уважаемые, теперь все в сборе… Слушайте и решайте, – сказал баскарма[13]13
Баскарма – начальник. В данном случае – председатель колхоза.
[Закрыть]. – Сами знаете, когда я уезжал, то думал, что вернусь и привезу нам помощников. А получилось все по-другому. В наш район направили ребят из детских домов, пятьдесят четыре человека. Дорога далекая, пока я до райцентра добрался, тех, что постарше, колхозы разобрали. Хотя бы и по четырнадцать, по пятнадцать лет, а все рабочие руки… Что было делать? Посмотрел я на оставшихся сирот, подумал… И взял самых маленьких.
Люди зашумели. Еще до того, как собраться, прошел слух, что председатель колхоза вдвоем со счетоводом привезли полную подводу ребятишек – мал мала меньше. Так оно, значит, и есть.
– Тише, уважаемые, – сказал баскарма, поднимая руку. – Не шумите. Привезли мы только шестерых. Все равно на всех не хватит. К тому же как бы не случилось такого, что кто нынче пригреет, завтра слезы лить заставит… Это не по нашим казахским обычаям. Может, в район еще детей направят, тогда и спорить не придется. А пока давайте решать по справедливости. Эй, байбише, – крикнул он, – выведи ребят, если они поели.
– Сейчас, аксакал, – послышалось из юрты.
– А ну, отступите немного, дайте место, – сказал баскарма.
Перед входом в юрту расчистился полукруг. Он то увеличивался стараниями баскармы, то уменьшался: каждому хотелось быть впереди, люди теснились, подталкивали друг друга. И трудно было понять, кто на что-то надеется, а кем владеет простое любопытство.
Наконец в дверях мелькнул белый платок жены председателя. Но она еще немного замешкалась, хотя войлочный полог был уже откинут.
– Идемте, милые, идемте…
Точно желтый взъерошенный цыпленок из-под белого крыла наседки выглянул из юрты мальчуган, худенький, с тонкой шеей и соломенными волосами. Гомон сразу стих – как ножом срезало. Следом за мальчуганом стали выходить один за другим остальные малыши – кто рыжий, кто черненький, у кого каштановый вихорок на макушке. Не то яркое солнце их слепило, не то заробели они перед примолкшей, пестро и бедно одетой толпой, но дети сгрудились у самого входа и застыли в неподвижности.
– Э, лопоухие, да вы не бойтесь, – сказал баскарма. – Ступайте поближе. – И каждого за руку вывел и поставил в ряд перед юртой.
Люди, затихшие было, снова оживились, загудели, начали переговариваться вполголоса, когда заметили среди детей и таких, у кого кожа была смуглой, а глаза черными.
– Ну, Дауренбек, – обратился баскарма к молодому человеку в синих галифе и солдатской гимнастерке, стоявшему впереди всех со скрещенными на груди руками, – читай свои документы, рассказывай про ребятишек, что и как.
Дауренбек, тяжело топая солдатскими сапогами, вышел на два-три шага вперед и вытянул из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок – вытянул довольно неловко, неумело, действуя левой рукой, на которой уцелели только большой палец и половина мизинца. Затем, переложив листок в здоровую руку, развернул его, разгладил складки и некоторое время беззвучно шевелил губами, читая текст про себя. Закончив, он пересчитал детей обрубком мизинца, опять заглянул в бумагу и, переменив ребятишек местами, заново выстроил перед собой. После этого он прочистил горло, прокашлялся, сложил аккуратно листок и вернул его в карман.
– Все правильно, басеке[14]14
Басеке – уважительное от «баскарма»
[Закрыть], – сказал он, – детей записано шесть человек. – И строго посмотрел на ребят. – Всем стоять смирно, пока я буду знакомить… Называю по порядку. Двое крайних на правом фланге – братья. Казахи. Старшему восемь лет, зовут Нартай. Младшему шесть, зовут Ертай. Следующий за ними – Рашит, шести лет, татарин. Дальше, – он указал на девочку с обритой наголо головой, узкоглазую, скуластую, – то ли калмычка, то ли дунганка, шести лет. Возле нее – Яков, девяти лет, в бумаге записано, что русский, хотя по виду… – Дауренбек покачал головой, приглядываясь к большеносому мальчику, – по виду скорее еврей. Откуда пришел в детдом, где жил раньше – неизвестно. Не то заика, не то наполовину немой… Последний, вот этот, который вышел первым, – семи лет. Между прочим, немец… Взяли его в детдом, поскольку лишился отца-матери, остался без крова. Больше о нем ничего не знаю.
Дауренбек замолк, упершись взглядом себе под ноги. По толпе побежало:
– Это как же?..
– Откуда?
– Что – откуда?
– Да мальчик этот…
– Который? Их тут пятеро…
– Дети… Кого кто возьмет… Те, что возьмут… Как же…
– Я все сказал, – отрывисто произнес Дауренбек. – Есть еще вопросы?
Вопросов не было.
– Тогда я кончил, – повернулся к председателю Дауренбек. – Баскарма, теперь слово за вами.
– Э-э, какое уж тут слово… Из аула нашего ушли на фронт сорок три джигита, все как на подбор молодец к молодцу. А вернулось пока только двое: Дауренбек, считай что без руки, и Берден, потерявший ногу. На двадцать четыре человека похоронки получили. А сколько без вести пропавших?.. Если разобраться, все мы, выходит, сироты, всех нас война осиротила… Будь у нас в колхозе по-прежнему, разве мне бы, с моей грамотешкой, занимать место председателя, вести хозяйство? Или Ахмету в его семьдесят лет – ходить днем за скотиной, а по ночам пасти лошадей?.. Да что поделаешь – война… Пускай только поскорее она закончится и мы победим проклятых фашистов… – Баскарма помедлил, проглотил подкативший к горлу ком. – Э-э, зачем говорить долго, время попусту тратить? Мы сыновей лишились, а те, что стоят перед вами, – родителей. Две половинки – одно целое… – Голос у него надломился, по-стариковски задребезжал. Баскарма думал что-то еще сказать, но, видно, не смог и только махнул рукой.
– Тока, – нарушив тишину, обратился к нему черноусый мужчина в стеганке. Левая нога у него была обута в старый растоптанный саптама – сапог с войлочным голенищем, правая опиралась на новый, обтянутый кожей протез. Это был Берден, тот самый, о котором обмолвился председатель. Тока, многие из нас взяли бы детей. И я, и аксакал Ахмет, и Тлеубай… Да и вы, наверное, тоже не хотели бы ни с чем остаться. Дети еще маленькие, можно сказать – несмышленыши. Завтра же и позабудут, откуда пришли. Будем родными… Вы уж сами нам их раздайте, баскарма.
– Правильно ты рассуждаешь, Берден, – сказал баскарма, успокоившийся и вновь посуровевший. – Только выбирает пускай себе каждый по сердцу, а я послежу, чтобы не было никаких обид. За вами первое слово, аксакал.
До того как к нему обратился председатель, аксакал Ахмет, сохраняя полнейшую невозмутимость, восседал на своем коне, рыжем жеребце, сверху вниз посматривая на собравшихся. На голове у него красовался облезлый тымак[15]15
Тымак – лисья шапка.
[Закрыть] из поярковой шкурки, сдвинутый на левый висок, с лихо задранным кверху правым ухом. При последних словах баскармы он отбросил прочь длинный курук[16]16
Курук – шест с петлей на конце для ловли лошадей.
[Закрыть] с петлей на конце и ловко, с почти юношеской легкостью соскочил на землю.
– Кого из детей облюбуете, того и берите…
Ахмет прошел сквозь расступившуюся толпу и остановился перед детьми, как бы размышляя, кого ему выбрать. Пристальным, цепким взглядом окинул он каждого из шестерых и шагнул к братьям казахам, стоявшим в начале ряда. Они жались друг к другу, Старший обнимал младшего, положив руку ему на плечи. Ахмет осторожно попытался их разделить, но мальчики только еще тесней приникли один к другому. Тогда он, вздохнув, опустился на колени, обнял обоих, прижал к груди и каждого поцеловал в лоб. Потом, поднявшись, по очереди погладил всех детей по голове и взял за руку замыкавшего ряд худенького светловолосого мальчугана.
– Вот кого я выбрал.
Толпа заволновалась.
– Воля ваша, – сказал баскарма.
– Как его зовут? – повернулся Ахмет к Дауренбеку.
Тот пробормотал, глядя куда-то в сторону, мимо Ахмета:
– Пожалевший врага им же будет ранен…
– Эй, ты чего мелешь? Я ведь у тебя совета не спрашиваю, – вскинулся Ахмет.
– При седой бороде, на сомнительное дело решаетесь, аксакал.
– Не встревай в подхвостник, светик мой, – усмехнулся Ахмет. – Знавал я и отца твоего, атшабара[17]17
Атшабар – помощник-посыльный разных должностных лиц в дореволюционном Казахстане (после присоединения к России).
[Закрыть] Бакибая, так и он передо мной не смел хорохориться. – Старик поправил тымак на голове концом сложенной вдвое камчи. – Ты емису[18]18
Емису – искаженное «немцу».
[Закрыть] три пальца отдал, а я – трех сыновей… Не задерживай зря, скажи, какое имя у моего мальчика?
– Зигфрид Вольфганг Вагнер. Довольны? – косо улыбнулся Дауренбек.
– Зекпри Болыпкен… Как, как?..
– Зигфрид Вольфганг Вагнер.
– Э-э… Хорошее имя, – кивнул Ахмет. – Айналайн, пошли. Домой пошли. Мать дожидается тебя… Что нам до чужих толков, пошли домой.
Он направился к коню, которого держал за повод кто-то из аульных ребят, сбежавшихся поглазеть на небывалое зрелище. Подняв Зигфрида, неловко раскорячившего ноги, Ахмет посадил его в седло. Потом нагнулся, подобрал с земли курук и, едва коснувшись носком стремени, вскочил на коня сам. Седло, украшенное серебряной насечкой, оказалось достаточно широким, оба в нем уместились: впереди – мальчуган с голубыми глазами на малокровном, худом лице, давно не стриженный, обросший длинными светлыми вихрами, позади – сохранивший прямую осанку старик, с молодецки закрученными седыми усами и остроконечной бородкой, дочерна загоревший на солнце и степном ветру.
Рыжий жеребец с белой отметиной на лбу, давно изучивший все маршруты хозяина, повернул было вправо, к холмам, где паслись лошади, основная рабочая сила колхоза, но старик, натянув поводья, тронул коня влево, а затем, пришпорив жеребца, поскакал, нарушая собственные привычки и заведенный обычай, напрямик, пересекая аул. И только после того, как позади остался и аул, и свора исходивших лаем аульных собак, преследующих жеребца, Ахмет придержал коня, разрешая ему перейти на шаг. Впрочем, и спешить больше было некуда – впереди, несколько на отлете от аула, виднелась одинокая юрта, в которой жил Ахмет.
– Да будут их дни долгими и радостными! – сказал баскарма, задумчиво смотревший вслед Ахмету до тех пор, пока тот не добрался до дома и не сошел с коня перед своей юртой. – Это последняя кибитка, оставшаяся от почитаемой всеми, дальними и ближними, семьи – самой славной у нас в роду… Ну, пора и на работу выходить, поторопимся, – вернулся он к делу. – Баке, теперь, после Ахмета, ваше право выбирать.
– Спасибо, Токажан, сынок, – закивал в ответ председателю сгорбленный старичок, и толстая палка, на которую он опирался всем своим сухоньким телом, дрогнула и заходила в его руках. – Спасибо… Но бог отнял у меня моего единственного, хотя когда-то я едва вымолил его у неба… А теперь мы со старухой добрели до края могилы. Зачем горемычное дитя, потерявшее родителей, снова делать сиротой? Зачем лишний грех брать на душу?..
После слов Баке общее возбуждение окончательно улеглось, поладили без шума, споров. Если сам баскарма, соблюдая порядок и приличие, терпеливо дожидался своей очереди, значит, и другим негоже рваться вперед. И те, кто разобрал малышей, и те, кто остался с пустыми руками, – все, казалось, были удовлетворены. И лишь когда горько, навзрыд, не слушая уговоров, заплакали братья Нартай и Ертай, не желавшие разлучаться, людям сделалось не по себе. «Как я заранее о таком не подумал, дурень!» – укорял себя баскарма. Женщины, глядя на сирот, утирали слезы, мужчины, помрачнев, стояли безмолвно, не расходясь по домам. Но ни бригадир Берден, который выбрал Ертая, ни Тлеубай, которому достался Нартай, не думали уступать, расставаться с детьми. Дошло между ними до резких слов, могло бы, чего доброго, дойти до потасовки, не вмешайся старшие. «Были бы дети счастливы, – сказали они, утихомиривая упрямцев. – А слезы сегодня прольются – завтра высохнут. Все обиды забудутся…» Последние слова прозвучали утешением и для остальных. Люди разошлись.
ПРИТОК ПЕРВЫЙ. ЗИГФРИД, СЫН АХМЕТАПо аулу разнесся слух, будто бы старый Ахмет пригласил к себе жившего по соседству муллу Жакана, чтобы обратить немецкого мальчика в истинную веру. Но когда мулла попросил за свои услуги козленка, Ахмет, рассердясь не на шутку, будто бы не дождался даже конца чаепития и тут же выпроводил Жакана за порог. При этом Ахмет напомнил ему о праведном халифе Али, который наставил на путь аллаха тысячи и тысячи, но ни у кого за это козленка не требовал… А на другой день, по тем же слухам, заявился неуемный старик на центральную усадьбу колхоза и увез к себе ходжу Сеитбека, который давно уже не показывался на людях, и Сеитбек будто бы исполнил над мальчиком положенный обряд обрезания. Опять ждали шума, но на этот раз все обошлось мирно. И аульные сплетницы рассказывали, будто ходжа уехал к себе довольный, получив подарок – овцу с ягненком.
Трудно выяснить, где тут правда, где вымысел, достоверно другое. Весь аул пригласил Ахмет на той в честь праздника усыновления. По исстари заведенному обычаю, принятый в семью в этот день «держит асыкжилик», то есть ему вручается большая берцовая кость, асыкжилик, в знак того, что не приемышем входит он в дом, а родным сыном.
Люди давно не отведывали свежего мяса и собрались от мала до велика, молодые и старые. Ахмет же на радостях прирезал своего единственного барана и отварил всего, вплоть до ножек и внутренностей. Хватило вдоволь гостям и жирного мяса, и наваристой сурпы, наелись так, что когда разостлали дастархан для чая, никому не хотелось уже и смотреть на рассыпанный по скатерти курт и иримшик. Разве чтобы только утолить жажду, выпили по чашке пустого кипятка – заварки в те времена было днем с огнем не сыскать.
И тут бригадир Берден строго напомнил, что с утра на работу, мол, раньше ляжешь – раньше и поднимешься… Но баскарма остановил его. Вот уж два или три года люди не видели такого тоя, пускай душу отведут.
Женщины хором затянули песню. Протяжная мелодия, начинавшаяся словами «Бир бала» – «Один мальчик…» – навевала тоску и уныние. «Откуда мне ждать радости… Печальна моя земля…» Но старые напевы сменились новыми, неизвестно кем сложенными, неведомо как занесенными в аул, и хотя неказисты были у них и слова, и мотив, зато душу облегчали, а того сейчас и хотелось.
Женщины пели, мужчины, послушав немного, вышли из юрты. Постояли, потолковали о том о сем. Ночь была темная, безлунная, ни зги не видно, в небе мерцали звезды, и не было им ни числа, не счета. Мерцали, светились, как и пять, и десять, и сто лет назад. Все такие же юные. Такие же не ведающие ни горестей, ни печалей…
А женские и девичьи голоса льются-заливаются. «Пой, мое сердце, про того, кто в бою… Вернется ли он ко мне, я не знаю… Только жду его, жду…»
– Ах, друзья, что же так стоять? Может, кто поборется, силу покажет? – нерешительно предложил баскарма.
Желающих не нашлось. Одни старики в ауле остались, до молодецких ли им утех?.. Еле-еле вытолкнули на середину двух аксакалов. Покряхтывая, долго ходили они по кругу, разминали затекшие ноги, но постепенно, подогретые подбадривающими восклицаниями, ухватились друг за друга. Этот попытался дать тому подножку, тот – положить этого на лопатки, но только потоптались, поохали, уморились вконец и уселись на землю – отдохнуть. Впрочем, остальные вдоволь повеселились. Тоже хорошо…
Зато когда смолкли смех и шутки, в тишине еще слышнее стали женские голоса. Раньше они звучали нестройно, вразнобой, а теперь, как ручейки в одном русле, слились в единой жалобе и надежде.
– Надо мальчишек заставить бороться, – предложил кто-то.
Но мальчикам не было дела ни до грустных женских песен, ни до борьбы, о которой, вспоминая собственную молодость, говорили старики, – они себе резвились за юртой, играя в свои веселые ребячьи игры.
– А не потягаться ли нам в кокпаре? – подал голос Тлеубай.
– Ойбай, в темную-то ночь…
– Что ночь – не беда, только где козла возьмем?..
– Если Ахмет-ага не пожалеет шкуры барана, что пошел на угощенье…
Слово за слово, а Тлеубай уже не шутил и уговоров не слушал: «Или сегодня, или никогда!..» Вскочил на одного из коней, привязанных возле юрты, зажал свежую баранью шкуру под коленом, гикнул диким голосом и пропал во мгле. Только топот, стихая в отдалении и снова приближаясь, плыл кругами над ночной степью.
– Ойбай, глупая голова!.. – вздохнул Берден. – Себе шею свернет – его дело, а вот скакуна покалечит… Вернись! Эй, вернись назад!
Тлеубай между тем поднялся на невысокий перевал сразу же за аулом и остановился, развернув коня поперек. На фоне слабо светящегося, усыпанного звездами неба можно было разглядеть его размытый силуэт.
– Не верну-у-усь! – крикнул он. – Опозорю вас всех, увезу шкуру к себе домой!.. Эй, торопитесь, а то мне ждать надоело!..
– Ведь и вправду на целый свет осрамит, – проворчал Берден. – Какой под ним конь?
– Кок-Домбак.
– Скверное дело. Его разве что Жирен-Каска нагонит. Где Ахмет?.. Отвязывай своего рыжего с белой отметиной… Да поскорей, не то этот беспутный скроется из виду.
Привели коня, помогая, подсадили Бердена. И тут стало видно, как Тлеубай тронулся с места.
– Если вернусь ни с чем, пускай и вторая моя нога будет деревянной, – сказал Берден. – Чу-у, жануар, благородное животное!..
Спустя мгновение он уже одолел подъем.
И тут поднялся такой переполох, словно враги на аул напали. Кто-то устремился к лошадям, привязанным возле юрты, кто-то кинулся к тем коням, которые отдыхали перед завтрашним рабочим днем, паслись неподалеку в степи.
Топот копыт и отрывистые гортанные выкрики, доносившиеся то из степи, то со стороны окрестных холмов, долго еще не утихали в ту ночь.
Зигфрид Вагнер, уютно устроившийся в теплой постели и уснувший еще до того, как гости расправились с мясом, наутро проснулся Зекеном Ахмет-улы Бегимбетовым.
– Если хотите знать, – сказал Ахмет, – всякий, кто разделяет людей, называя их орыс, или казах, или емис, нарушает учение пророка и берет на свою душу великий грех.
Дело было после того, как в колхозе отпировали по случаю пяти усыновлений и одного удочерения, и страсти, связанные с этим, мало-помалу улеглись. На хирмане[19]19
Хирман – ток.
[Закрыть] своим чередом шла работа, и, пользуясь тем, что только что пролился, взбрызнул землю короткий слепой дождь, люди отдыхали, настроенные самым благодушным образом.
– Благословенный дед мой говаривал, – продолжал Ахмет, – что сам слышал в старину эту историю от мудрых людей… – Он вытянул из-за голенища отороченную серебром роговую шакшу, положил в рот щепоть насыбая[20]20
Насыбай – жевательный табак.
[Закрыть]. И помедлил немного, покручивая усы и расчесывая пальцами бороду. – Поначалу сотворено было небо, голубое, без единого пятнышка, потом земля, черная, без единой морщинки. Потом из неба родилась туча, окропила землю, выросли цветы, зеленые травы, густые леса и деревья, дающие плоды. Дикие звери заселили поля и леса, а чтобы ими управлять и властвовать, создан был человек. И приручил он диких зверей, обратил их в домашних животных, а по просторным степям раскинул свои кочевья. Не было в те времена ни вражды между людьми, ни разделения на своих и чужих. Все жили в достатке и веселье. Потому что те первые люди знали, что все они – братья, дети одного отца…
– Неправильные это мысли… Неправильные и даже вредные, – заметил Дауренбек. Он был здесь самым грамотным и поэтому считал, что глаза его лучше видят – о прошлом ли заходила речь или о настоящем. – Все мы родились от обезьян.
– Пустые слова, светик мой, – сказал Ахмет. – Благословенный дед мой рассказывал, что дальний наш предок – сивый волк. Но в Коране об этом тоже ничего не написано. Там написано, что все люди на земле пошли от отца Адама и матери Хауы. Слышал я, даже самые ученые русские муллы с этим согласны. От отца Адама произошли Абиль и Кабыл…[21]21
Абиль и Кабыл – Авель и Каин.
[Закрыть]
– Все это – религия и дурман, – резко оборвал Дауренбек. – По науке, предки у нас – обезьяны. И не одна обезьяна, а много обезьян.
Знающие нрав Ахмета ожидали, что загорится ссора, вспыхнет скандал. Но ничего такого не случилось.
– Каждый о своем предке говорит, – добродушно рассмеялся Ахмет. Кончиком языка он собрал в комок насыбай, сбившийся под нижней губой, и, отвернувшись, сплюнул.
Все рассмеялись.
– Ничего не понимаете в науке, а спорите, – побледнел Дауренбек.
Строг он был, счетовод Дауренбек, и почти всегда сердит, чем-то недоволен… Люди затаили дыхание.
– Может быть, сынок, ты и прав, – сказал Ахмет, кивнув головой. – Мы люди неученые, темные… Может быть, как ты говоришь, мы и родились от обезьян, а может быть, как написано в Коране, все мы – потомки одного предка, отца Адама. Кто знает… Если верить моему деду, который дожил до девяноста семи лет, то предки у казахов – сивые волки, а у других народов – разные прочие звери. Сам никто ничего не видел, одни догадки… Только ведь и по твоей науке такого не получается, будто одни люди хуже других: казахи, скажем, хуже русских, или… – Ахмет не договорил, но выразительно, глаза в глаза, посмотрел на Дауренбека. – Нет, и по науке такое не получается… Ведь обличье – это вроде бы занавеска, скрывающая нутро. Вот и надо про нутро говорить. Как сердце стучит, к чему душа лежит – на это, сынок, смотреть следует.
– У русского народа есть пословица, – сказал Дауренбек. – Сколько волка ни корми, а он все в лес смотрит. – Он понял, на что намекал Ахмет.
– Умные слова, – отозвался старик, – только не к месту сказаны. – Он спрятал за голенище сапога пустую шакшу, обошедшую всех любителей насыбая. – Все равно сидим, пока хирман подсохнет… Послушайте-ка, что я вам расскажу… Наверное, все вы слышали об Айбасе, предке моем в восьмом колене. Знаменитым он был батыром, не раз становился во главе войска, во многих походах участвовал. Однажды, воюя с белыми калмыками, понесли наши большие потери. В те времена для каждого мужчины завидной судьбой считалось погибнуть от руки врага, сражаясь лицом к лицу; по тем, кто погибал, носили траур, но слез пустых не проливали. И все же, когда у одного человека… Не скажу – у кого, может быть, у родича батыра, может, у почитаемого народом аксакала… Короче, когда у одного уважаемого человека все пятеро сыновей разом от вражеских стрел погибают, такое вынести нелегко. И отцу особенно. Пришел батыр Айбас посочувствовать отцовскому горю, а тот человек и говорит: «Пятеро сыновей моих погибли в бою, пятеро шахидов…[22]22
Шахид – павший за правую веру, за родину.
[Закрыть] Духи-предков гордятся ими, я не плачу, не проклинаю свою участь. Но все они молоды были, мои шахиды, никто не успел из них оставить после себя наследника семейной чести продолжателя рода. Когда я умру, погаснет дым моей юрты, упадет мой шанырак… Вот над чем я плачу, подумал ли ты об этом?» – «Подумал», – ответил батыр Айбас. – «А если так, садись на коня, по обычаю предков: тебе погибель не страшна, у тебя за спиной – сын…»
И снова собрал батыр свое поредевшее войско и после нескольких дней похода снова напал на врага, упоенного недавней победой. И кололи его, и рубили, и преследовали воины Айбаса, пока не прогнали за Алтай. На добро, на скотину Айбас и не смотрел – добычей для него стали только дети, ростом не достигшие ступицы колеса. Как их роздали, кому они достались, когда вернулся батыр из похода, не знаю. Зато известно, что потомки пяти мальчиков, приведенных вместо пяти сыновей-шахидов, пустили корни, каждый зажил своим аулом, и долго жили они в богатстве и благоденствии… А их потомки, подошло время, вступили в колхоз.
Опираясь на рукоять камчи, Ахмет поднялся с места.
– Где же они? В каком колхозе, Ахмет-ага?.. – с любопытством заговорили вокруг.
– Да у нас же, в нашем колхозе, – усмехнулся Ахмет.
– Аксакал шутит…
– Что мне шутить?.. Потомки тех пятерых, занявших место погибших, сидят и сейчас между нами. – Ахмет направился к своему коню, взобрался в седло. – Не дай бог, скотина забрела на посевы… Мне бригадир голову снимет. Поеду посмотрю… – Перед тем как пришпорить лошадь, он обернулся: – А вы приглядитесь хорошенько друг к другу. Может, что и заметите. – Ахмет стащил с головы тымак, тряхнул его, сметая осевшую на току пыль, надел снова и, смеясь от души, поскакал галопом в сторону поля.
Были мужчины на току, были женщины; были молодые, были старые; кто сидел, поджав ноги, на подстилке из соломы, кто полулежал, выдавив боком ямку в сыпучем валу пшеницы, кто попросту опустился на корточки, но в тот миг каждый замер в той позе, в какой застали его последние слова Ахмета, и только глаза с торопливой подозрительностью скользили по лицам оказавшихся рядом или напротив. А вдруг и в самом деле обнаружится непривычная, чужая линия, складочка, черточка?.. Но спустя минуту или две ни у кого не осталось и малого сомнения в том, что все работавшие на току – чистокровные казахи.
– Аксакал Ахмет разыграл нас, – догадался кто-то.
И тут началось… Один захлебывался от смеха, другой стонал, вытирая слезы, третий уже хрипел, не в силах удержать хохот. Все смеялись, пока не раздался сердитый окрик Дауренбека:
– Довольно сидеть, пора за работу браться.
