Текст книги "Голубое марево"
Автор книги: Мухтар Магауин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 44 страниц)
Все это он выпалил на ходу, ни на секунду не замолкая, его руки заправляли машину, заливали бензин и воду, протирали капот и стекла. Когда наконец все было готово и он велел садиться, из полуразвалившейся трехкрылой юрты, похожей больше на шалаш, послышались визг и вопли.
– Ойбай-ай, распутница несчастная! Еще не выросла, а отца родного сожрала, мать, что грудью тебя вскормила, живьем поглотила. Теперь до нас добралась, сука проклятая! Ты где целый день шлялась? Куда кизяк подевала? Ойбай-ай, ойбай! Как я теперь в глаза посмотрю людям, овца блудливая!
Чем-то громыхнули, и девушка в красном ситцевом платьишке с разодранным подолом выскочила из юрты. Пущенный вслед деревянный ковшик пронесся над ее головой и ударился о борт грузовика. Девушка подлетела к Бексеиту, который уже лез в кабину.
– Вернись только – все космы повыдираю, – неслось из прокопченной развалюхи, – и морду располосую, стерва проклятая! Голова моя разнесчастная, и за что на нее такая беда? Кому эта голь нужна? Кто посватается за нее, сучку эту, ойбай-ай!..
– Ага… – Голос девушки дрожал, и она вот-вот разрыдалась бы. – Ага, не кончать мне школу, увезите меня отсюда!
– И увезем! – Шофер вывалился из кабины и разом обнял и Бексеита и девушку. – Пусть я буду твоей жертвой, господи!.. Увезем ее! Вот сейчас и увезем! Только что я этому нечестивцу про бабу толковал – услышали духи предков, дошла моя молитва! Нет, прапрапрадед наш Естербек не из простаков был и прапраправнуку его дураком не бывать. Не дурак, ой не дурак, вон какую красавицу отхватил. Минуты не простоим, прямым ходом ко мне – завьем свадебку!
Бексеит, оказавшийся меж двух огней, не знал, как и быть. И она тут со своей доверчивостью. И шофер бог знает что несет. Будто кто за глотку схватил – ни «да», ни «нет» он не мог из себя выдавить.
– Бексеит, голубь мой, да эта Айгуль чистое золото! – ликовал шофер, будто для себя увозил невесту. – Девчонку с такой душой поискать только. Не то что в нашем «Жанатурмысе», а во всем районе, да что там в районе – во всей Карагандинской области, да и во всем Казахстане не сыщешь. А я-то все думал – это кому же такое счастье достанется? Слава тебе, аллах, не ушла далеко, в нашем роду останется. Иди ко мне, голубонька, расцелую тебя… – Громадными своими ручищами он облапил девушку и звонко чмокнул в щеку. – Родная ты моя, в лучший род ты идешь, аллахом отмеченный, пусть господь пошлет тебе счастье, пусть наградит тебя потомством!.. – восторгам его конца не было.
У Бексеита голова шла кругом. «Зовут Айгуль… Школу, говорит, кончать не буду… Учиться не хочет… Айгуль…»
– Тетка Ойбай! Тетка Ойбай! – не смолкал шоферский бас.
Из дверей высунулась всклокоченная голова, и на пороге возникла пожилая, костлявая, с лицом серым, как земля, Тлеужанова жена, которую за крикливость иначе как теткой Ойбай и не звали.
– Тетка Ойбай! Увозим мы твою Айгуль, недолго была ты ей вместо матери… благослови ее!
– Господь ты мой, что эта балаболка несет! – Путаясь в подоле замызганного платья, тетка Ойбай неслась к машине. – Ты что тут намолол?
– Увозим, говорю, твою Айгуль. Благослови, а после уж готовь приданое.
– Где это слыхано, чтоб сироте приданое? – заполыхала тетка Ойбай.
– Из этой парочки коров одна – чья? И два крыла у этой юрты, два переплета новехонькие – чьи будут? – Похоже, шофер разозлился всерьез. – Не сори тут словами, тетка, кузов пустой, погрузим – и все дела.
– Вы что, и правда забираете ее? – Пыл тетки Ойбай тут же угас, и она переводила взгляд с Бексеита на шофера.
Бексеит уже пришел в себя. «Вы тут над Айгуль измываетесь, мы и хотели припугнуть вас, так, смеха ради», – хотел он сказать, но взгляд его пал на девушку.
И следа обиды не было сейчас в ее лице. Она сидела, не скрывая счастья и не сводя глаз с Бексеита. Часто дышала, а талия у нее тонкая, как у танцовщиц на старинных миниатюрах. В прорехе разодранного платья темнела нога, гладкая и округлая, как скала. На эту б молодую траву сейчас…
– Правда! Увозим! – Бексеит вздрогнул – так рявкнул его новоявленный родственник. – И что ты стоишь разиня рот? Камчу покрепче да по заднице б тебя, чтоб треск стоял. Вали быстрей в юрту да овечку тащи!
– Шалунья ты моя, верить ли мне ушам своим? – запричитала тетка Ойбай и повисла на Айгуль. – На кого же ты нас оставляешь? Тетку свою и дядю родного… Не послал нам господь детей… От тоски иссохли… и-и… куда уносит тебя, тонконогий ты наш жеребеночек?..
– Ишь, как складно запела, пустая твоя голова, – шофер сплюнул со смаком.
– Уйду, ничего мне не надо, – сказала Айгуль.
– Не отпущу, ойбай, не отпущу! – Поняв, что добру и скоту ничего не грозит, тетка Ойбай мигом пришла в себя, и слезы ее иссохли.
– То есть как это не отпустишь? – на этот раз шофер и впрямь разозлился. – Тебе что, зятек не по душе? Всю людскую премудрость постиг, до самого донышка, в Алма-Ате живет – вон куда забрался – рукой не достанешь… Лучше зятька не сыскать! Может, думаешь, в дурную семью идет? Раньше бай – так и он был вовек бай, батыр так батыр, а теперь у нас и шофера тебе, и доктора, ученый, так он уж учен – куда там, а не выучился, так и без ученья до всего дошел, все постиг. Радовалась бы лучше, что в такой род девку отдаешь.
– Ой, не пущу, ойбай, не пущу! – пуще прежнего заголосила тетка Ойбай. – Одним домом живем, одной семьей тянемся! Кто корову подоит и кизяк соберет? Ойбай-ай! Кому овечек наших сторожить по ночам? Не пущу, ойбай, не пущу!
– А ты зачем? Сама дои, сама сторожи, сама кизяк собирай! Мало детским трудом попользовалась? У нас, милая, эксплуатация человека человеком еще когда уничтожена! Хочешь старые порядки вернуть? А что преступлением все это попахивает – соображаешь? Молчишь. Стало быть, понимаешь! Стало быть, на преступление шла сознательно… А такого мы не допустим – ни сейчас, ни впредь… Залезай, Айгуль, в кабину, поехали, голубонька моя!
– Ойбай! Несовершеннолетнюю насильно увозят, ойбай…
– Хватит горло драть. В Советской стране каждый, кто достиг шестнадцати, имеет право на труд, на ученье, на отдых и еще право любить и быть любимым. В Конституции записано. А ты что, против? Признавайся – против закона? Мне только мигни – я б живо тобой занялся…
Все доводы тетки Ойбай были сокрушены, и она стала стихать.
– Хоть бы дядю дождались. Вернется с овцами – обида какая, до гроба! Без его-то благословения…
Но это была уже беспомощная увертка.
– С ним я поговорю уже в другой раз, а сегодня времени нет. На тебя убил сколько… Хватит! – Шофер уже заводил мотор. – Бексеит-свет, да ты что, от жениной родни оторваться не можешь? Давай залезай с невестой рядышком. Вот так, мой милый, и живи с ней до седых волос! Брату твоему непутевому ничего для тебя не жалко… Айт, а-у-у-у, животинка моя!..
Старенький грузовичок, в кабину которого втиснулись трое, а в кузове среди всякого дребезжащего хлама покойно лежала стреноженная темная овца, изрытая сизый дым, натужно ревя и подминая густую траву, несся на полной скорости через степь к большаку.
В Алма-Ате было лето. Самая знойная пора. Одиноко повисло в безоблачном, белесо-голубом небе солнце. Оно стояло в зените, но его прямые лучи не достигали, казалось, земли. Как стрелы ровные улицы города, защищенные многоярусной кроной старых широколистных дубов и стройных, стремящихся ввысь тополей, хранили в себе легкую прохладу. Зеленый тоннель прорезали тротуары, бесконечно тянущиеся вдаль, а в маленьких арыках, выложенных плитами из камня и густо обсаженных зеленью, чисто журчала вода. Громады многоэтажных домов, прижатых друг к другу, серый асфальт, омываемый чистой водой из плавно скользящих машин, пестрая толпа, разномастный народ – все ошеломляло Айгуль. Это был тот самый таинственный мир, который и называют – рай.
В поселке Горный гигант они сняли комнатенку с отдельным ходом. Хозяин оставил им железную кровать, грубо сколоченный стол и стул с поломанной спинкой. Айгуль тут же окунулась в хозяйство. Взяв Бексеита в советники, она в тот же день купила всего по паре: две простыни, две алюминиевых тарелки, два граненых стакана, две ложки и еще поварешку и нож. Это было целое состояние, и они были счастливы. А больше – зачем?
В распахнутое окно льется ночная прохлада, напоенная запахом яблок. Совсем рядом, над головой, шумят тополя. Издалека доносится приглушенный расстоянием шум горной реки, срывающейся с кручи и гулко несущейся по каменистому руслу. Со стороны вокзала – пронзительные гудки паровоза. Где-то брехнет собака, ей откликнется другая. Но молодые люди ничего не слышат, кроме себя.
Девичье тело словно отлито из бронзы. И каждый день шлифует его все тоньше. Ни глазу, ни душе не насытиться. Коснись его – и ни власти над собой, ни памяти. Свет полночной луны сочится в комнату, обволакивает их белым маревом, и они пробуждаются, чтобы снова ласкать друг друга. И не понять, кто просыпается первым – откроет глаза один, а на него уже смотрит другой, и снова их бросает в жаркую бездну.
Пусть будет так каждую ночь, и каждую ночь бессчетно, ибо есть ли, о господи, в подвластном тебе мире что-либо прекрасней и выше, чем она – в восемнадцать и он – в двадцать пять?!
Днем они бродили по городу – в кино заглянут, зайдут на зеленый базар, гудящий словно пчелиный рой. Купят мяса, помидоров, ягод – всего понемногу, и опять домой. Изредка занесет их в большой магазин, что-нибудь купить для Айгуль. Купят по дешевке, а ей все хорошо.
Пройдя яблоневым садом, они перебирались по камням через неглубокую, но очень холодную речушку, которая мчалась, пенясь и ревя, и уходили к подножию горы. Глядят на город северные, круто обрывающиеся склоны невысоких тугих предгорий, а южные иссечены квадратами редко посаженной ели. Кажется, что это курганы, в которых под слоем земли и песка погребены стены и башни древних крепостей, павших в незапамятные времена.
Ни шум машин, ни людские голоса не долетают сюда. Ни единого признака жизни вокруг. Лишь ошеломляющая тишина.
Они отыщут место, куда и ветер не залетит, и трава мягкая, и вытащат снедь, которую прихватили с собой. Ломоть черного хлеба, пара яиц и остывший чай – вот и вся трапеза. А потом, обнявшись, растянутся на солнце.
В одну из таких блаженных минут Айгуль испуганно вскрикнула и, вскочив, мгновенно натянула платье. Бексеит решил, что ее змея укусила, но, не отрывая глаз от соседнего склона, она лишь мотала головой.
То было забытое казахское кладбище, которое не всякий и заметил бы, – высокая трава и колючий кустарник скрыли его от праздного взора. Кое-где еще можно было различить бугорки могил, остальные ушли в землю, и в глубоких провалах лишь доски торчат, потемневшие от солнца и дождей. В сплетении травы и колючек, надежно укрывших одно из надгробий, Бексеит поймал тусклый блеск серебряного полумесяца – редкой красоты старинная инкрустация, а на камне – арабская вязь. Попытался прочесть, но письмо было древнее и многие буквы стерты. «Бисмилла Ир-рахман, ир-рахим…» – только и мог он разобрать.
– Великолепное кладбище… – Он вернулся к Айгуль, которая так и не двинулась с места. – Как раз для историка. Когда умру, вели похоронить меня здесь.
– Пойдем отсюда.
Бексеит обнял ее, и они еще постояли.
– Господи! Красота-то какая! – Он полной грудью набрал воздуха. – Я не о кладбище, выбрось его из головы. Простор какой!
У самого подножия горы берет свое начало речка Весновка. Как ни силился Бексеит вспомнить ее старое название – не смог. Извиваясь узкой голубой лентой, река прорезает яблоневые сады и, струясь в россыпи камней иссохшего русла, исчезает в тесном ущелье. Вдали, там, где кончаются сады, зеленеет небольшой тугай, в просветах высоких тополей мелькают низкие крыши редко разбросанных домов. Когда-то здесь стоял Алмалык, древний казахский город, от которого не осталось и следа, а сейчас здесь Горный гигант, в котором они снимают комнату.
Еще дальше плоской желтой равниной, утопающей в дымке, плавно спускается пологий северный склон, а в голубой чаше, по краям которой клубится туман, покоится Алма-Ата. Белым пятном выступают здания повыше – опера и почтамт, – а весь город тонет в густой зелени, в ее сердцевине еще различимы строгие ровные просеки, а дальше – сплошная зеленая стена.
– Хорошо как! – промолвила Айгуль.
– Да, великолепно! – Бексеит хлопнул ее по спине. – Чудо просто. Под тобой – красавец город, над тобой – огромные горы, а посреди – древнее погребение, забытое людьми и богом. Да я готов хоть сейчас распроститься с белым светом, лишь бы меня здесь закопали. Не вру, ей-богу… Слышишь, черномазенькая моя! Умру – похорони только здесь.
– Ну что ты болтаешь! – Айгуль вздрогнула всем телом. – Несешь что ни попадя. Тревожим покой мертвых… Зачем? Пойдем отсюда. Скорей…
Зеленые сопки – как стадо слонов. Бегут друг за другом, и все в Алатау. Взобрался – спустился, взобрался – спустился. И снова – подъем, но покруче, и опять перевал, но повыше. Дальше и дальше, выше и выше.
Вздумалось как-то Айгуль дойти до снегов. Отговорить ее Бексеит не смог, и они пустились в путь. Но сколько ни шли, горные снега Алатау не приближались к ним ни на шаг. То сверкая на солнце, то скрываясь в голубом мареве, снега оставались недвижны в своей вышине. Когда они достигли елей, терпение Бексеита иссякло. Айгуль, не противясь, повернула обратно. Спускались долго. Вдруг Айгуль, враз обессилев, переломилась в поясе и опустилась на землю. И лишь тут до Бексеита дошло, что они ждут ребенка.
Изнемогая от усталости и жажды – язык не вмещался во рту, – они в сумерках подошли к дому.
На что жить? От денег, что он выручил за семь овец и корову – наследство матери, остались гроши, которых хватит от силы недели на три. С голубых небес Бексеит спустился на серую землю и уж тут мигом сообразил, что лето прошло впустую, работа не продвинулась ни на йоту. И от Махмета Алиханова, своего научного руководителя, он вернулся темнее тучи.
Наутро вскочил чуть свет, портфель под мышку и – в архив.
Для Айгуль потянулись одинокие, тусклые дни. Бексеит уходил спозаранку и возвращался затемно, едва волоча ноги. Наскоро перекусив, перебирал и раскладывал крохотные, с язычок, сплошь исписанные бумажки, некоторые переписывал вновь, подклеивал к другим, опять тасовал, некоторые клочки еще разрезал надвое, натрое, нумеровал и складывал в маленький чемодан. «Гляди, чтоб ничего не потерялось, – говорил он Айгуль, – а то все мои труды кошке под хвост и мне – конец». И кому мог понадобиться этот облезлый, набитый рваной бумагой чемоданишко, который затолкали под ржавую кровать? Но Айгуль ревностно выполняла наказ мужа и в страхе за чемодан по нескольку раз на день лезла под кровать – проверить, на месте ли он.
От Бексеита теперь слова лишнего не услышишь. Едва коснулся постели – и уже храпит себе. Не разбудишь. А чуть начнет светать, он уже на ногах – и опять в архив.
Аспирантская стипендия – шестьсот восемьдесят рублей по-старому. На руки шестьсот двадцать один рубль двадцать копеек. Двести пятьдесят рублей – за квартиру. Остается триста семьдесят один рубль двадцать копеек. Каждый день не меньше семи рублей дай Бексеиту на обед. За уголь и дрова плати, за воду плати, а сколько еще всяких мелких расходов. Хорошо, если у Айгуль останется хоть десятая часть. Но удивительно, раньше Бексеит комнату не снимал, жил в общежитии, стипендия уходила на себя одного – и все равно не хватало, а теперь и то надо, и другое, делишь эти гроши, перекраиваешь, а укладывается. И хоть бы раз пожаловалась, что жить не на что. Утром встанет чуть свет, он еще спит – готовит завтрак. Вечером пришел – суп и чай наверняка тебя ждут. Наступили холода – уголь привезен, сухие дрова на растопку сложены в поленницу. Как все это достается, на какие деньги – Бексеиту и в голову не приходит спросить. Ну, а Айгуль не скажет ему, что на осень нанялась в колхоз снимать яблоки, да и от всякой мелкой работы не отказывается. Не заметит Бексеит, что в другой раз сама недоест – ему оставит. И знать не знал, что побывала она в городе не раз и не два, все надеялась, возьмут, может, на швейную фабрику, может, на трикотажную. Только ничего из этого не вышло – живот уже не скроешь, да к тому ж на руках ни паспорта, ни прописки. В ауле паспорт не нужен, а в городе – какая без паспорта жизнь? Так что молчи себе, помалкивай.
Да и не до мелочей Бексеиту. Он с головой ушел в полуистлевшие тома, на ветхих страницах которых – судьбы тысяч людей и десятков столетий. Здесь умыслы и деяния, до которых ни одна живая душа не дозналась, и мысль, что такое случалось, ни в чью голову забрести не могла – ни сейчас, ни тогда. Перевернешь сотни страниц, исписанных разными чернилами и разной рукой, потратишь недели и месяцы – все тщетно. Что ждешь – не находишь, а найдешь, так – мелочь, пустяк, пыль. Но будешь копить пустяк к пустяку, пылинка к пылинке, по крошке, по капле, и тогда быть может, а может и вовсе не быть, не свершится тот миг озарения, когда приоткроется глухая даль времен и просочится оттуда свет, неведомый ни нам, ни пращурам нашим.
Для того, кто отдал себя познанию, есть ли мгновения счастливей и выше?
Это была страсть, и она поглотила его. В Корее шла война; зашевелились милитаристы в Западной Германии; испытывалось атомное оружие; перевооружалась Япония, но Бексеит был глух не только к далекому миру, но даже к тем, кто жил рядом. Он мог не узнать знакомого, а узнает – пройдет и не оглянется. На свете существовала только его диссертация. Поэтому, когда однажды – уже таял снег и запахло весной – Бексеит вернулся домой позже обычного и навстречу ему вышла хозяйка и попросила суюнши[38]38
Суюнши – подарок за радостную весть.
[Закрыть] за то, что Айгуль родила здорового мальчишку, он остолбенело уставился на нее, ибо эта новость показалась ему совершенно неожиданной.
Третьего жителя их комнатенки – крупноголового младенца – Бексеит воспринял как еще одну помеху работе. Малыш ревел ночи напролет. Сморщит личико в кулачок и орет на все лады, будто режут его на мелкие части. Изводимый этим беспрестанным плачем, одуревший от кошмаров, Бексеит, открывая глаза, неизменно видел одно: склонившись над столом, который был и коляской и кроватью, Айгуль баюкает сына. Убедившись, что жена ни при чем, а вся беда от этого горлодера, он давил в себе раздражение и пытался уснуть.
Работа в архиве уже подходила к концу. Теперь надо было отбирать, обобщать, писать. Материал накопился огромный. А где расположишься с ним? В читалке? Смешно… Нужен дом, где вольготно и тебе, и бумагам. А дома – рев. Но дни становились теплее, и эта беда рассосалась. После завтрака Айгуль завернет малыша – и в сад под яблони до обеда. Бродит с ним вокруг дома – то в окошко заглянет, то в дверь. Если Бексеит пишет, она будет качать и баюкать – ори не ори. Но оторвется Бексеит от стола, особенно если время к обеду, она быстренько – в дверь, малыша – на кровать, а сама – готовить обед.
Сынишка – она назвала его Сейтжан, чтобы похоже на Бексеит, – не радовал красотой. Огромная голова, тонкая шея – с волосок, и тонкие ножки хомутом. Он не был кареглазым и светлокожим, как отец, и не отличался смуглотой матери. Он был круглолиц и горбонос, а глаза, как черемуха, черные. «В кого он такой?» – Бексеиту прикоснуться к нему было противно, а малыш уже ползал и лез – не отстанет. Но если Сейтжан и отличался от другой малышни, так лишь тем, что был хил. А так ребенок как ребенок. И в чью породу пошел, Бексеит тоже знал. Его отец Турдыбек был горбонос, с острым взглядом черных глаз. Люди говорили, нрава он был отчаянного, несговорчив, прямолинеен и строптив. Во время коллективизации перебаламутил немало людей. За оружие даже хватался. Пора б уж было ему и сдаться, так нет – погиб от шальной пули в случайной перестрелке. Так оно было или нет – поди проверь. Единственное, что Бексеит знал твердо, – что он сирота и сиротой был всегда. И на тебе – мальчишка, похоже, вылитый дед. Но Айгуль об этом не знала, а Бексеит ей ничего говорить не стал.
Несмышленое дитя так и росло в страхе. Зимой с ним целый день на улице не поторчишь. В крохотной их каморке ему и поползать-то негде. «Сейтжан, оставь папу в покое! Сейтжан, не трогай бумаги! Чего тебе понадобилось под кроватью?.. Да посиди ты хоть минутку спокойно!» К десяти месяцам у мальчика ни одного зуба не появилось. Был он крохотный и все кашлял. В середине зимы слег, долго метался в жару, и с тех пор из ушей у него всегда текло.
Плохо пришлось зимой не только маленькому Сейтжану, но и Айгуль. Одежонка, которую они по дешевке купили в то счастливое время и которая – хоть и простенькая – так была ей к лицу, постепенно перекочевала в скупку. Перебиваясь от стипендии к стипендии, они протянули до весны.
А с первым теплом, едва проклюнулась первая травка, диссертация была готова. Лето ушло на уточнение деталей, на редактуру, на машинку. Бексеит получил одобрение научного руководителя, диссертацию прочитали на кафедре. Ждали начала учебного года, чтобы провести обсуждение.
Впервые за последние два года, два мучительных года, стоивших ему двух десятков лет, Бексеит не метался. Он чувствовал себя обновленным, и состояние приподнятости не покидало его. «Моя черномазенькая хоть и посветлела как будто, но уж больно исхудала, да и одежонка на ней совсем износилась, – говорил он, обнимая Айгуль. – Ничего, мы еще покажем себя, мы еще перевернем этот мир и поглядим, как он будет валяться у наших ног. Теперь, главное дело, голову не потерять. За собой следи. Приглядись, как у профессоров одеваются жены и дочки. Чтобы не уступать им ни в чем. А денег, которые заработает профессор Бексеит Турдыбек-улы Атаханов, как-нибудь хватит, чтобы одеть как положено свою разъединственную жену. Думаешь, нет? Да еще наш горбоносый. Вот уж на кого не наработаешься – так на него. Легче десятерых прокормить. Ноги колесом, голова как котел, а уж нос… – Бексеит нажимает на горбатый носишко сына. – Бип, б-и-ип». Оба счастливы. «Иди, Секен, сюда, на плечах покатаю». Но мальчик, не привыкший к отцовской ласке, жмется и сторонится отца. «Э-э-э, – спохватывается Бексеит, – да тебе играть-то нечем – одна свистулька… Ну, обожди, осенью защищусь и навезу тебе игрушек. Педальную машину прикачу. Сам сядешь, сам поведешь. И всего-то три сотни. Ровно половиночка от отцовской стипендии. А кандидата получу, и станет в месяц таких стипендий пяток, а там уж и докторская маячит – плохо ли? Би-би-ип!»
В день предварительной защиты все поднялись чуть свет. Небо было безоблачно, и утренний аромат вселял в душу бодрость. Айгуль возилась с завтраком, а Бексеит с маленьким Секеном на руках отправился через сад в горы, чтобы с высоты взглянуть на столицу.
Плетень, которым обнесен был яблоневый сад, весь разворочен. Трава исполосована свежевытоптанными тропинками – работа местной ребятни. Куда ни глянь, яблок почти не видать. Лишь на верхушках можно обнаружить редкие плоды, да и то если хорошо приглядеться. И здесь потрудились мальчишки. Обобранный сад похож на покинутое стойбище. Сухие пожелтевшие листья шелестят на ветру, трава пожухла и посерела. Уныние и запустение…
– Стой! Куда идешь?
Точно из-под земли возник пожилой казах на коне с длинной камчой в руке. Из-за плеча выглядывало дуло двустволки.
– Куда идешь? – голос не предвещал добра.
– В горы хотели…
– Нельзя! Яблоки красть будешь.
– Да вы что? – возмутился Бексеит. – За кого вы нас принимаете?.. Мы что… воры?
– Вор ты, не вор – для меня один черт. Когда созревают яблоки – в сад посторонним вход воспрещен.
– Зачем же грубить? Сказали б сразу… Разве нельзя по-человечески?
– А чего говорить, объяснять? Тут общественное добро, тут колхоз – хозяин. Мне головой отвечать. Будут еще всякие с утра шляться, бузу устраивать и яблоки воровать.
– Можно бы повежливей…
– Хватит! – рявкнул сторож. – Проваливай отсюда. А то камча у меня длинная, достать – недолго, пригоню к бригадиру, скажу – воровал… Убирайся, да побыстрей, шайтан тебя унеси!
– Что так скоро? – удивилась Айгуль, когда Бексеит, пригнувшись, чтобы сын не ударился о притолоку, появился на пороге дома. От былой радости не осталось и следа.
– Да попался тут… отродье собачье.
– На коне?.. Это охранник.
– Сволочь он… Не пустил нас через сад.
– Но он же охранник… Он службу несет… Зарплату получает.
– Зарплата – это ладно. Детей кормить надо. Но кто его заставляет так с людьми обращаться… кричать, оскорблять?
– Не покричишь – слушать не будут. Может, ему велели кричать.
– Ну и пусть… Пропади они пропадом – и сад, и сторож, и весь этот свет. Давай тащи свой завтрак.
– Успеешь… До двенадцати еще далеко.
– Господи, опять лапша? Мы же вечером глотали эту бурду?
– Больше нет ничего, – смутилась Айгуль. – Четвертый день без денег.
– Завтра стипендия, – Бексеит помял лапшу вилкой. – Последняя стипендия.
Они ели молча, только посапывал Сейтжан, старательно уплетая из маленького блюдечка пустую лапшу, размазывая ее по лицу и по столу. Малыш чихнул.
– Да не оставит нас аллах своей милостью, – произнесла Айгуль. – Защитится твой папа.
– Я хотел сегодня ребят привести, – сказал Бексеит. – Помнишь, на улице встретил? Обмыть положено… предварительную защиту. Они ведь не отстанут. Давно пристают, почему не зову.
Но вернулся он один. Все это время она крутилась возле дома, а когда наконец еще издали увидала его, сердце как в яму ухнуло. Он шел весь поникший. Потемневшее, будто обуглившееся лицо – с кулачок. Лишь глаза посветлели и запали. Он прошел мимо Айгуль, словно ее тут и не было, переступил порог и повалился на кровать. Айгуль присела с краю – о чем тут было спрашивать?
Темнело, и тишина, устоявшаяся в комнате, теснила душу. Даже маленький Сейтжан почувствовал: что-то произошло, и, прижавшись к коленям матери, затих. Прошел час, второй… В комнате стало совсем темно. С той минуты, когда в дом вошла беда, безмолвие так и не нарушалось. Вдруг за стеной, что выходила в сад, раздался выстрел. Сейтжан, которого только страх заставил молчать, вскрикнул. Очнулась Айгуль. Поднялась, зажгла свет. Мальчик повис на шее матери, и с ребенком на руках она расстелила скатерть и накрыла на стол.
– Куке, ау, куке… – Она коснулась туго вьющихся волос Бексеита. – Вставай, поешь… С утра ведь крошки во рту не было. Свалишься еще…
Бексеит перевернулся на спину и открыл глаза.
– А что вы мне можете предложить? Лапшу на воде или какую-нибудь вонючую баланду? Или картошечки?..
– Мясо!
– Откуда это?
– Ты говорил, ребята придут… У соседей заняла.
– Ишь, какие добренькие… – Бексеит уже сидел, впервые за это время подняв наконец глаза. Он был весь будто изжеванный. – Добренькие, видишь, у нас соседи… – бессмысленно повторял он. – У нас ведь человек человеку друг, товарищ и брат. Добренькие попались нам соседи. Может, тетка эта, соседка наша, отвалит нам тысчонку?
– Завтра – стипендия. Нет, разве?..
– Стипендии мало… В Москву еду… – Он машинально пересел за стол. – Мой Алиханов собирается написать в Москву своему старому другу, в гимназии еще вместе учились… Есть такой историк Никитин… профессор тоже. – Бексеит вертел в руках алюминиевую ложку и разглядывал ее так, словно желал убедиться, точно ли это ложка и правда ли из алюминия или из чего другого сделана. – Старик этот в Москве очень влиятелен, повлиятельней нашего Алиханова в Алма-Ате.
Айгуль притихла. Только Сейтжан ерзал на коленях у матери, потому что хотел есть.
– Алиханов говорит, этот Никитин все может.
– А сегодня… что же?
– Вот он и говорит: понравится Никитину твоя работа – все. Даст у себя защититься… А сегодня? Ты про этих?.. Сегодня как было?.. Разве не видишь?..
– А как же тогда?.. Раз никуда не годится?
– Годится! – От гулкого удара кулака старый тяжелый стол дрогнул и плоское блюдо с горой мяса чуть накренилось. Задребезжали бутылка со стаканом. – А эта зеленоглазая откуда взялась? – Бексеит сощурился. – Ах, это все соседка добренькая… А ну-ка зови ее сюда. – Он откупорил бутылку и доверху налил большой граненый стакан. – Пить будешь?.. Нет? Ладно! Лучше не пить. И я пить не стану. Только сегодня выпью… Но уж напьюсь так напьюсь… За ваше здоровье, добренькие… – Он выпил как воду, не поморщился даже. Схватил кусок мяса, понюхал и опять швырнул на блюдо. – Годится! – И опять кулаком по столу. – Кто посмеет сказать, что не годится? Напротив… Все как один нахваливали. Говорили, что я – сила… Что я истинный ученый… И что работа замечательная, говорили… Что новых фактов – куча, открытий – полно… Мысли смелые… Все ново, свежо… И так далее… И тому подобное… Много чего наговорили… Но! Но, но, но… но – молодость, неопытность, кое-что неясно, попадаются нечеткие выражения… Все бочком, бочком – и, пожалуйста, пропасть недостатков и даже прямых ошибок… Если я тебе сейчас все это перечислю, ты за голову схватишься и бросишься бежать от меня куда глаза глядят… Но имей в виду, говорилось все этак, любя, по дружбе, из одного желания мне помочь, и только.
– А потом…
– А потом сказали: еще немного поработает, исправит недостатки и, пожалуйста, пусть защищается, никто мешать не станет…
– Ну и что… Поработай, исправь… Вон сколько написал… Целых четыреста страниц… А уж это не напишешь?
– Ну куда ты свой нос суешь, черномазая! К тому, что я написал, словечка добавить нельзя. Думают, меня проведешь… А дело все в том, что большинство на кафедре против самой сути моей диссертации. И защитить мне все равно они не дадут. Это не я тебе говорю. Это сам профессор Алиханов мне сказал.
– А как же он тогда… этот человек?
– Очень хороший этот человек! Просто замечательный… Мягкий, вежливый, старик добрейший… Оттого все, кому не лень, на нем ездят. Заведуй я на его месте кафедрой, я бы поглядел еще… Впрочем, как знать… По тому, как они бросились сегодня в бой… Да… Время героев прошло. Чтобы уложить самого могучего батыра, теперь одной пули достанет… И всем рот не заткнешь… – Он взял бутылку. – Не вешай нос, моя черномазенькая. Ничего, не сдохнем… – Он снова до краев налил стакан. – За здоровье профессора Махмета Алиханова! – Он поднялся, качнулся, отхлебнул с полстакана и перевел дух. – Впрочем… – Он поднес стакан к глазам и посмотрел на свет, словно желая убедиться, много ли осталось. – За успехи в науке профессора Бексеита Атаханова! – Он вдруг рассмеялся и, опорожнив стакан, метнул его в дверь. – Пусть все несчастья этого дома сгинут вместе с этой посудиной!
Но стакан остался цел и лежал у порога. Он сделал два неверных шага к двери, медленно поднял стакан, будто удивляясь, что он цел. Замахнулся было, чтобы швырнуть его снова, но раздумал и, добравшись до кровати, рухнул всем телом. В ту же секунду Айгуль и Сейтжан услышали могучий храп.
