Текст книги "Голубое марево"
Автор книги: Мухтар Магауин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 44 страниц)
– Правда?.. – Едиге усмехнулся.
– И вообще – какое значение имеет возраст?.. – сказала Гульшат. – На сколько лет Пушкин был старше Натальи Гончаровой?..
– Пушкин?.. – Едиге даже слов не нашел, только пожал плечами. – Ты сравниваешь Бердибека и… Пушкина, да будет благословенно его имя, и каждая строчка в его стихах, и каждая точка, и каждая запятая!.. Сравниваешь?.. Дорогая, мне доводилось видеть немало серых ослов, но этот – самый серый из серых!.. Бесстрашный храбрец, спортсмен, ты говоришь?.. Да, прыжки с трамплина – это спорт, но тут не львиное сердце надо иметь, а крепкие ноги… Пушкин!.. Трусливый заяц, вот он кто! И болван, да такой, что его хоть тысячу раз палкой ударь – шагу правильно ступить не научишь!..
– Теперь я вижу… – Лицо у Гульшат по-прежнему так и полыхало огнем, зато губы побелели. – Теперь я вижу… Он лучше тебя в сто раз! Он не сказал о тебе дурного слова, всегда только хвалит… А ты…
– А я не стану лгать только потому, что он меня хвалит. Ведь это правда: из всех вислоухих он самый серый…
– Он лучше тебя! – повторила Гульшат, глядя куда-то поверх головы Едиге.
– Ну что же, и отправляйся к тому, который лучше.
– И отправлюсь, и не нужно мне твоего разрешенья… – Слезинка сорвалась у нее с ресниц – светлая, круглая, скатилась по щеке, капнула…
– Какая же я была дура, – сказала она. – Ведь только что он приходил, приглашал в кино… Какая же я дура!..
– Очень жаль, – сказал Едиге. – Очень жаль, что ты так огорчила нашего добряка Бердибека. И что вообще столько времени потратила зря, поджидая меня.
– Какой же дурой я была, – в третий раз повторила Гульшат. Слезинки закапали одна за другой.
– Ничего, – сказал Едиге, – еще не поздно все исправить.
– Нет, уже поздно, поздно…
При слове «поздно» в груди у Едиге снова защемило… Но его самолюбие было оскорблено. Она, та самая Гульшат, которую он считал чистейшим существом, созданным из эфира и небесной лазури, она позволила себя замарать прикосновением грязным, порочным!.. Замарать?.. Да, замарать! Хотя еще ничего непоправимого не случилось – все равно, могло, могло случиться!.. Мысль об этом была как тысяча ножей, вонзенных в спину черным предательством.
Но в душе его шла схватка между самолюбием и любовью. Ведь каким ни был Едиге гордецом, но Гульшат он любил, и любил по-настоящему. Результат этой схватки, казалось, предрешен – несмотря ни на что. И верно, к нему все клонилось. Едиге сжал обеими ладонями ее горячее, мокрое от слез лицо…
– Скажи, ты ходила куда-нибудь… Без меня… В театр, в кино?.. Еще куда-то?..
– Нет…
– Смотри мне в глаза.
Она смотрела – глаза в глаза.
– Скажи, ты с этим… С этим бравым Бердибеком… Уже целовалась?..
В ее лице мелькнуло удивленье, испуг, что-то еще, похожее на брезгливость. Она помедлила немного – и с неожиданной силой ударила его по рукам, которые лежали у нее на плечах. Она ударила, оттолкнула его – второй раз в этот вечер. И, закрыв ладонями лицо, ссутулилась, сгорбилась.
– Как… ты… можешь… – Ее слова прерывались, комкались в плаче.
Едиге еле сдержался. Он готов был пасть перед нею на колени, обнять ее ноги, все простить и просить прощенья… Она разжала пальцы, ладони, ее разомкнулись. Каким прекрасным было в тот миг ее залитое слезами лицо!..
– Как ты мог!.. – Ноздри ее вздрагивали. Взгляд мгновенно высохших глаз был острым, гневным.
– Ты лжешь, – сказал Едиге. – Если это правда – поклянись!
– Это такая же правда, как то, что я тебя любила… – Она тут же поправилась, дерзко вскинула голову: – Такая же правда, как то, что я не любила тебя!..
Он видел ее глаза словно в тумане. Густом, плотном. Потом белесая пелена зазыбилась, расступилась. В глубине ее зрачков мелькнула тусклая искорка – насмешливая, злорадная. Это решило все. «Довольно! – сказал он себе. – Довольно… Хватит!»
– Я и сам так думал… – Он чуть помедлил, подыскивая слова. – Ладно, ты у меня не первая и не последняя… – Ему хотелось найти что-нибудь потяжелее, чтобы причинить ей боль. – Пусть будет гладкой дорожка, по которой ты пойдешь от меня к Бердибеку. Ты только зря обидела его сегодня. Мало ли что, вдруг больше не заявится…
Гульшат было опомнилась, рванулась что-то сказать.
– Ну, ничего. – Едиге остановил ее. – Только будь с ним полюбезней в другой раз. А сегодня, что же делать, я сам приглашу его к тебе.
Он изобразил нечто вроде реверанса в стиле д’Артаньяна, повернулся и, твердо ступая, пошел по коридору, печатая шаг. Он было задержался у лестницы, ведущей вниз, но прошел дальше, в самый конец, где коридор соединялся со второй лестницей. Только тут он оглянулся. Вдалеке темнел ее силуэт. Она стояла посреди прохода, неподвижная, и словно силилась и не могла решить какую-то сложную задачу. Казалось, вот-вот она крикнет: «Подожди!» – и кинется вдогонку. Подбежит, повиснет на шее… Так показалось Едиге. И для него вдруг потеряло значение, что было правдой в ее недавних словах, что – ложью. Все можно забыть, все вернуть… Но она не кинулась за ним вслед. Или она ожидала, что он сделает первый шаг?.. Но он не рискнул, побоялся, что она не ответит. Едиге только поднял руку, помахал ей – прощай! И попытался припомнить, как расставался с другими девушками… Но ничего не вспомнил – то ли мысли его разбегались, то ли не было их, этих расставаний, потому что и девушек не было, первой дли него была Гульшат… Первой и последней, – подумалось ему, когда он спускался по лестничным ступенькам.
30
Он вошел без стука. И тут же поморщился: его оглушил стоявший на столе маленький транзистор, включенный на полную мощность. Пронзительный, на высокой ноте, голос выводил монотонную, унылую мелодию, похожую на бесконечно повторяемую жалобу… Бердибек был один. Он лежал, закинув руки под голову, а ноги, обутые в тяжелые ботинки на толстой рубчатой подошве, возвышались над спинкой кровати. Впрочем, они с необычайной легкостью вскинулись вверх, описали стремительную дугу и опустились на пол. Бердибек вскочил, как будто под ним сработала катапульта.
– Это ты?.. Проходи, не стой на пороге, – засуетился он. – Сейчас чайку заварим, отведаешь, что мне из аула прислали… – Бердибек торопливо пододвинул гостю стул.
Но Едиге остался стоять, только на спинку оперся. Только стиснул ее обеими руками, сдавил в пальцах, как если бы боялся, что кто-то ее у него вырвет. Красив Бердибек или нет – он раньше об этом не задумывался, плевать ему было на это, с чего бы он стал об этом думать?.. Но сейчас он как будто впервые увидел Бердибека, и н е с в о и м и глазами. Пожалуй, он и вправду мог нравиться женщинам, в особенности молоденьким девушкам вроде Гульшат, неискушенным, наивным… Рослый, статный, плечи развернуты, грудь колесом – создавалось впечатление чего-то надежного, прочного, такой защитит и укроет от любой беды… Да еще это лицо с выражением напористой, уверенной в себе силы… Хотя сам Едиге не ощущал в нем ничего, кроме грубого, животного начала… Но, как бы там ни было, отнюдь не уродливое лицо, – напротив, густые, пышно взбитые волосы прикрывали узкий лоб, а нос с горбинкой, кавказские усики, тяжеловатая – «волевая» – нижняя челюсть подчеркивала мужественность его облика. Даже странно, почему Едиге всегда считал Бердибека трусоватым парнем. Крепким снаружи и с трухлявинкой внутри… Часто встречаться у них не возникало повода, если же все-таки встречались, то разговор не выходил за пределы науки. Тут Бердибек обычно пасовал перед Едиге. Но, как известно, в темноте, да еще на неровном месте, не только хромой или кривой боязливо ступает, опасаясь, чтобы не споткнуться…
«Может быть, я чего-то не заметил в нем, не оценил?» – думал Едиге, пристально и молча изучая Бердибека.
Жалобно причитающий голос продолжал сверлить уши. Едиге потянулся к транзистору на столе и повернул рычажок. Так легким шлепком унимают плаксивого шалуна…
– Зря, хорошая была песня, – сказал Бердибек.
– Очень, – усмехнулся Едиге. – Кстати, у тебя, кажется, бабушка узбечка?
– Верно, – удивился Бердибек, стоявший перед Едиге в неловкой позе, опустив руки по швам. – Верно, моя бабушка была узбечкой. Как ты догадался?..
– И сам не знаю, – сказал Едиге.
– В наших краях казахи и узбеки – два народа, породнившиеся между собой, – радостно сообщил Бердибек, наверняка довольный тем, что нашлась тема для разговора. Он улыбнулся Едиге. Но столь мужественному на вид лицу не очень-то шла эта растерянная, жалкая улыбка. Однако жалкой и растерянной она была лишь в первый момент. Неуловимым переливом она обратилась в улыбку проникновенно-мягкую, даже сладостную. Она ласкала, обволакивала. И вся кожа на его лице до последней морщинки, до последнего мускула так и светилась, изображая эту как бы заранее и многократно отрепетированную улыбку. Только розовая пухлая губа, поросшая черной щетинкой, выбивалась из общего строя и то приподнималась, обнажая высокие влажные десны, то вновь опускалась, чтобы соединиться с нижней. У Едиге помутнело в глазах, когда он представил губы Гульшат слитыми с этим слюнявым розовым ртом. Внутри у него все перевернулось, закипело. Он зажмурился. И не то глубоко вздохнул, не то застонал.
Расцепив веки, он увидел перед собой лицо встревоженного Бердибека.
– Что случилось? Ты болен?.. – Забыв о стуле, на который опирался Едиге, Бердибек пододвинул к нему другой. – Может быть, присядешь?
– Ох, уж эта моя дырявая память, – сказал Едиге, не меняя позы. – Ведь тебя наверху дожидается одна девушка, вся в слезах. Я специально завернул к тебе сообщить об этом…
Было приятно видеть, как Бердибек растерялся. Побледнел. Покраснел. Уперся глазами в пол, как бы в смутной надежде сквозь него провалиться.
– Я… Понимаешь ли… – Он что-то бормотал, хотя и заготовил, наверное, немало слов, предчувствуя неизбежный разговор, но теперь не мог их вспомнить, связать воедино. – С каждым случается… Может случиться… Но я, разрази меня бог, не знал… Я и не думал, что эта девушка…
– Не морочь себе пустяками голову, – сказал Едиге. – В наше время такое встречается сплошь и рядом.
– Это верно… И все-таки… Я…
– Да ладно тебе, – сказал Едиге, похлопав Бердибека по крутому плечу. – Се ля ви. Сегодня ты отбил девушку, завтра у тебя ее отобьют… Стоит ли переживать?.. Ты иди. Она ведь там плачет-заливается. Ждет тебя. Сама мне сказала: «С тобой все кончено, Едиге. Вторая серия этого остросюжетного приключенческого фильма называется «Бердибек»… Я правду говорю. Правду, всю правду, ничего, кроме правды. Ну, будьте счастливы, благословляю вас обоих. Или ты уже не веришь людям?.. Но как тогда жить? Как смотреть друг другу в глаза? Как называть и называться другом и братом?..
– Друг мой, – прочувствованно сказал Бердибек, – друг мой и брат Едиге… Ты настоящий мужчина. Спасибо!.. – Голос у него был приподнятый, торжественный. Он подошел и с повлажневшими глазами обнял Едиге.
– Не стоит благодарности, – Едиге с трудом высвободился из объятий Бердибека. – Ведь мы как-никак люди двадцатого века…
– Правда, братишка, – сказал Бердибек. – Твоя правда. И я отплачу тебе тем же, если окажусь на твоем пути. – Он схватил Едиге за руку и с силой ее потряс – Это строптивые жеребцы вступают в схватку из-за кобылы. А мы ведь люди. К чему нам ссориться? Кобылок в Алма-Ате хватит для каждого…
Вот здесь-то, на слове «кобылка», Едиге и ударил его по щеке. У Бердибека чуть голова не отвалилась – такую Едиге влепил ему пощечину.
– Эй, ты что делаешь?.. – заорал Бердибек и схватился за щеку.
– Это я так, ради шутки.
Бердибек побелел.
– Да ты знаешь, я кто?.. – Он повис над Едиге. – Я… Я в десять раз тебя сильнее!.. – Он весь дрожал. – В лепешку расшибу, костей не соберешь!
– А ты попробуй, – сказал Едиге. – Попробуй. Только учти: когда тебя выгонят из аспирантуры, тебе придется уже не два-три года пасти баранов, чтобы вернуться, а все двадцать – тридцать лет.
– Нас обоих выгонят, – сказал Бердибек угрюмо. Но пыл его поостыл.
– А я этого не боюсь, – сказал Едиге. – И вот еще одно доказательство!.. – Он снова, теперь уже по другой щеке, ударил Бердибека. – Ну? Если тебе мало доказательств, подходи, добавлю…
Он, однако, не ждал, пока подойдет Бердибек, а сам на него надвигался, и Бердибек, отступая, загораживал ему дорогу стульями. Но стулья не могли служить надежным заслоном, поэтому Бердибек бросился к столу и с грохотом выдвинул его на середину комнаты:
– Не подходи! Я за твою жизнь не ручаюсь!
– Предлагаю несколько условий. Твое дело – соглашаться или…
– Что за условия? – Бердибек занял боксерскую стойку.
– Чтобы не свернуть шею, не появляйся больше на трамплине!
– Да зачем он мне сдался, твой трамплин?..
– Не шляйся по каткам, не совращай молоденьких дурочек! Не все такие покладистые, как я, нарвешься на какого-нибудь парня – изувечит…
– Да разве я…
– Помолчи, прикуси язык!
Бердибек покрутил кулаками у себя под носом, изображая угрозу.
– Вот мои условия. И не условия – ультиматум… Знаешь, что такое ультиматум?
Бердибек стоял в нерешительности, словно размышляя, затевать ли новую драку, смириться ли с нестерпимым унижением.
– Все, что здесь произошло между нами, останется тайной, – сказал Едиге. – Все равно никто не поверит… Так что не пытайся жаловаться. А вообще – держись от меня подальше, тебе лучше будет.
– Ты ненормальный, – сказал Бердибек. – У тебя в голове не все в порядке, я давно заметил. – Он опустил стиснутые кулаки, не решаясь ни разжать их, ни выйти из-за своей баррикады.
– Не зли меня снова, – сказал Едиге.
– И не думаю, – сказал Бердибек.
– То-то же, – сказал Едиге. – Ведь мы друзья. Нас теперь водой не разольешь.
– Конечно… Стоит ли, чтобы из-за… из-за… – Бердибек запнулся.
– И на этом точка, – сказал Едиге. – Ступай… И можешь называть ее, как хочешь.
31
Вернувшись к себе в комнату, он тяжело опустился на кровать, присел – обессиленный, опустошенный. «Вот и все, – подумал он. – Все кончено». Так он подумал, так сказал себе, подводя итог, но сам в это еще не верил. Не мог, не хотел верить. Казалось, разыграна глупая, нелепая шутка. Или сон приснился – скверный, тяжелый сон. А на деле все осталось по-прежнему… «Нет, – подумал Едиге. – Это не сон и не шутка… Но хорошо, что все уже позади. Рвать так рвать. Все правильно». Он расправил спину, плечи, вдохнул воздух полной грудью, выдохнул – и не почувствовал облегчения. «Устал, – сказал он себе. – Ты просто немного устал, старина. А когда устанешь да еще не выспишься, откуда взяться хорошему настроению? Выспаться – вот что главное. Выспаться – и все как рукой снимет. Вот я и лягу сейчас. Лягу, посплю». Он снял пиджак, медленно, как бы с трудом совершая каждое движение. Потом постоял, будто силясь о чем-то вспомнить, перед закрытой дверцей шифоньера. Открыл дверцу. Окинул взглядом костюмы на вешалке. Целый магазин одежды – и все его костюмы. Польского, германского, чешского, советского, французского производства… Коллекция! Серый, коричневый, синий, черный, в клеточку, в полоску… Не один, не два, не три – семь костюмов. С тем, что на нем, – восемь. «Дичь какая-то, – подумал Едиге. – Восемь костюмов! К чему мне это барахло?.. Бросить в огонь и спалить все к черту!..»
Он снял свободную вешалку, кинул на нее пиджак. Снял брюки, повесил на нижнюю перекладину. И перед тем как захлопнуть шифоньер, снова помедлил. «Нет справедливости на свете, – думал он. – У Едиге, тупицы и бездаря, – восемь костюмов. А умный, талантливый Кенжек имеет всего один. Да и тот выцвел, потерся. Единственный костюм, единственная пара туфель, старое пальто, облезшая шапка… Все оттого, что у него отец погиб на фронте, а мой вернулся живым. Оттого, что у Кенжека нет никого из родственников, только старушка-мать, а у меня и родители, и три-четыре семьи, которые меня любят, как родного сына… Где справедливость?.. Но Кенжек – настоящий парень, молодчага, – подумал он затем. – Голова у него светлая. Если не запряжется снова в чью-нибудь упряжку, через года полтора защитится, станет кандидатом. А впоследствии доктором. Может быть, академиком… Почему бы ему не стать академиком? Кенжек – молодчага. А Халел тоже молодец, своей цели добьется… Они оба – настоящие парни. Такие-то люди в науке и нужны. В науке, в жизни. Талантливые, умные, упорные. Из таких толк выйдет… Ну, а ты кому нужен, психопат несчастный? Из тебя что получится? Ничего не получится, можешь не сомневаться, – сказал он себе. – Расклеился, раскис, нюни распустил… Из-за кого? Было бы из-за кого. А то ведь обыкновенная вертихвостка, пустышка. Просто срам!..»
Но из глубины груди к горлу прихлынула тяжелая, крутая волна. У него перехватило дыхание. Он глотнул воздух, как рыба на песке, глотнул раз, другой, пытаясь прогнать застрявший в горле тугой комок. Ему это удалось. Но не надолго. За первой волной пришла вторая, и тут у него не хватило сил сдержаться, совладать с собой…
Он лежал на кровати, рухнув ничком, и кусал подушку, заталкивал в рот – мокрую, горячую от слез. Он презирал, ненавидел себя в те минуты за слабость, за слезы, которые не мог остановить, за странные, хриплые, отрывистые звуки, которые рвались из него, несмотря на стиснутые зубы. Еще хорошо, догадался защелкнуть дверь. По крайней мере, никто не войдет, не увидит.
Сколько так прошло времени? Он не знал. Когда он очнулся, раскрыл глаза, в комнате было уже темно. Мрак, обступивший его, казался беспроглядным… Неужели всего несколько часов назад он виделся с Гульшат, говорил с нею?.. Как давно это было!..
Лежа в темноте щекой на сбившейся в комок подушке, еще сырой, не просохшей от слез, он со стыдом вспоминал эти слезы. «Нет, – думал он, – тут она ни при чем. Просто человек – это уж такая машинка… Непрочная, плохо отрегулированная… В любом механизме случаются неполадки. Вот и у человека бывают моменты, когда из глаз начинает сочиться соленая жижица… От горя плачут, но ведь и от счастья – тоже. Организм очищается от вредных выделений, осадков. Предлог не играет роли… Разве не так?..»
Стараясь ни о чем не думать, Едиге лежал, глядя в потолок, по которому иногда скользили отсветы проезжавших по улице машин. Он следил за перемещением желтоватых размытых пятен, это успокаивало.
Дверь в соседней комнате с шумом открылась, потом захлопнулась. Послышались чьи-то уверенные шаги. «Халел, – подумал Едиге. – Должно быть, он. Мухамед-Шарип – этот ходит осторожно, и шаги у него мягкие, не идет, а плывет, пол боится обидеть…» Дверь снова хлопнула. В скважине щелкнул ключ. Шаги повторились. «Халел, – решил он. – Куда это ему приспичило, на ночь глядя?..»
Он взглянул на часы. Циферблат голубовато светился в темноте, фосфорическое мерцание то разгоралось, то тускнело – так, чередуясь, приливают волны… Усики стрелок смотрели в разные стороны, образуя почти прямую линию, – начало восьмого. Он приставил часы к уху, уловил мерное потикиванье. «Вечер, – подумал он. – Конечно, вечер. Утром после семи уже светает».
Не подходя к выключателю, Едиге – сам не зная отчего – по-прежнему в темноте, довольствуясь светом, проникающим из коридора, отыскал полотенце, мыло, зубную щетку и тюбик с пастой. Он тщательно умылся, выполоскал рот, с наслаждением растер смоченным в холодной воде полотенцем грудь и спину. Глаза были красными, веки опухли – он подставил лицо под бьющую из крана струю и так держал, пока не заломило в висках от холода. Кое-как он привел и лицо, и всего себя в надлежащий вид.
«Вот и все, – сказал он себе. – В голове у меня ясно, как никогда, на сердце спокойно, дыхание ровное. Будем жить, старина! Начнем все сначала, не повторяя ошибок. Жизнь дала нам урок?.. Спасибо! Будем жить…»
Он возвращался к себе в комнату, весело насвистывая. И света уже не боялся. Перешагнув порог, первым движением протянул руку, нашарил выключатель справа от косяка. Лампочка ярко вспыхнула, но тут же погасла.
«Перегорела… Что за черт! – ругнулся он. – Вечно в нашей комнате лампочки перегорают. Ведь недавно… Когда же?.. Да, под Новый год…»
«Лампочка сгорела…» И на фоне окна – расплывчатый силуэт…
Он увидел его так отчетливо, повернув голову к окну, зиявшему пустотой… «Перестань, – приказал он себе. – Мы ведь договорились – начать все заново. Сейчас мы это дело и отметим. Вспрыснем в ресторане. Жалко, нет Кенжека. И Халел ушел. Разве что прихватить Гульшат с Бердибеком? Вот бы потеха была… Но их, пожалуй, тоже нет. В кино где-нибудь. В последнем ряду, рука в руке, все, как полагается. И каждые пять минут – сладчайший поцелуй… Ну-ну. Они друг друга стоят. Славная парочка… Я о них не хочу думать. И не думаю. Мне и без них есть о чем подумать. Например, какой из костюмов надеть. Это на первый взгляд просто, но это совсем не просто. Выбрать костюм. Особенно, если в комнате нет света. Если темно, самое простое становится сложным. Пустяк вроде бы… А попробуй, разбери, какой костюм светлый, какой темный или в полоску…»
Он разрешил, тем не менее, эту проблему легчайшим способом – снял с крючка ближайшую вешалку…
На улице было свежо, воздух чистый, морозный. Он вдохнул его всей грудью и даже глаза прикрыл от удовольствия. Просторная улица, оживленные прохожие, звонкие голоса, высокое, в редких звездочках, небо… Свет фонарей казался теплым, ложась на дорогу, вместо асфальта вымощенную крупным булыжником. Такси со сбитым на бок зеленым огоньком катило по нему как бы вприпрыжку… Едиге не стал объяснять шоферу, куда ехать. «Прямо, я скажу, где повернуть». Когда машина затормозила перед двухзальным рестораном в самом центре, на счетчике оказалось выбито всего тридцать семь копеек. Он усмехнулся, протянул разгневанному шоферу новенькую похрустывающую трешку.
В «зеркальном зале», небольшом, уютном, было немноголюдно. Он выбрал свободный столик в стороне от остальных, за раскидистым фикусом, сделал заказ, попросил принести шампанского похолоднее, для начала выпил коньяку. Пошутил с неприступной на вид молоденькой официанткой в кружевной наколке, возлежавшей, подобно короне, на ее золотисто-рыжих волосах. Он проводит ее домой после работы, сказал Едиге. Не стоит, сказала она, не утруждайтесь. Но вы мне нравитесь, сказал Едиге. Если вы не согласны по доброй воле, придется вас похитить. Вы мне тоже нравитесь, сказала она. Но сегодня – нет. Может быть, завтра. Но завтра у меня не будет времени, сказал он. Завтра, и послезавтра, и весь месяц, и круглый год – у меня, представьте, не будет времени. Что же делать, сказала она. Что же делать, сказал Едиге. Вы мне так нужны именно сегодня. Нет, сказала она, именно сегодня никак не могу. А вы мне так понравились, сказал Едиге. Он расплатился за выпитое и съеденное, ошарашил официантку чрезмерной щедростью, извинился за пошлые шуточки и напоследок преподнес нераскрытую бутылку шампанского. Нет, сказала она, я не обиделась. И пригласила заходить почаще. Ему приготовят все, что он пожелает, и долго ждать не придется. Едиге не устоял против искушения и в честь столь приятного знакомства на прощание опрокинул еще сто граммов. Довольные друг другом, они расстались.
Странно, удивился он, выходя из ресторана, я абсолютно трезв. Как и не пил. Может быть, вернуться?.. Он постоял в задумчивости на ступеньках, но решил, что прихватит что-нибудь в гастрономе для Кенжека и Халела. Что-нибудь выпить, закусить. Колбасы, например. Килограмм колбасы. Самой лучшей, копченой, по четыре или пять рублей. Жаль, ни казы, ни карты[10]10
Деликатесные изделия из конины.
[Закрыть] в магазинах не достанешь. Но колбаса, в сущности, тоже неплохо. Из первосортной конины, со свиным салом… Два килограмма. Нет, пожалуй, три. Три килограмма колбасы, три бутылки водки. На троих – в самый раз. Три, три и три… Черт возьми, я совершенно трезв. Даже досадно… Только как быть – ни сумки, ни сетки… Надо сходить в общежитие. Схожу, возьму сетку. Большую, как мешок. Накуплю всего, сложу, взвалю сетку на спину и принесу к себе в комнату. И мы выпьем – чин по чину. Выпьем и закусим… А с какой радости? – подумал он вдруг. С какой такой радости? В честь чего?.. Ах, да, я и забыл… За упокой моей любви!.. Тут уж положено выпить. И на седьмой день, и на сороковой, и в годовщину. Выпить, помянуть…
Как тогда в комнате, когда перегорела лампочка, он почувствовал в горле колючий тугой комок, задохнулся. Этого еще не хватало, подумал он. Здесь, у всех на виду, посреди улицы… Глаза пощипывало, но слезы льдинками застывали на ресницах. Чепуха, сказал он себе. Я не заплачу, я труп. Я сегодня умер. Идут люди, видят мое тело, пустое, как футляр от разбитой скрипки, но им и невдомек, что я умер, остался пустой футляр…
Он шел, покачиваясь, не замечая, что свернул с тротуара и шагает по обочине. Нет в жизни счастья, думал он. Кто на всем свете несчастливее меня?.. Не знаю… Нет, знаю. Есть такой человек… Тут ничего не докажешь, не объяснишь, но я-то знаю, знаю… Есть такой человек… И это – она…
Перед общежитием он постоял, продолжая беседовать с самим собой. Потом как бы очнулся, опомнился. И, хотя в этом не было никакой надобности, расстегнул пальто, отряхнул хорошенько, почистил полы, снова застегнул на все пуговицы, поправил шапку, галстук, затянул на шее шарф под самым подбородком. Ступая твердо, уверенно, так ему по крайней мере казалось, вошел в общежитие, плотно затворив за собой дверь.
Проходя к своей комнате, он заметил, что дверь приоткрыта, – значит, Кенжек дома. Кто бы еще мог ее открыть?.. И верно, в комнате слышалось знакомое похрапывание. Кенжек храпит во сне на свой лад, тут его ни с кем не спутаешь: на два коротких вдоха – долгий, протяжный выдох, с посвистом и сопеньем. Так баловник-малыш притворяется понарошку, будто спит: зажмурится изо всех сил и дышит старательно, с усердием, едва-едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться… Чтобы не разбудить Кенжека, Едиге не стал включать свет. Кстати, вряд ли успели вкрутить новую лампочку взамен перегоревшей. Он двигался осторожно, стремясь не зашуметь, не натолкнуться в темноте на стол или стул. Кое-как ему удалось раздеться и даже развесить все по своим местам. Только потом он присел к столу и сидел долго, закрыв глаза и стиснув пальцами виски. В голове гудело, как в океанской раковине. Все-таки ты, видно, перебрал, старина, сказал он себе. Сейчас бы глотнуть чайку. Что бы решила, глядя на тебя, твоя покойная бабушка? Она бы горько вздохнула – и тут же умерла, бедняжка, во второй раз…
Кенжек беспокойно заворочался, сбросил одеяло, повернулся на другой бок. Под ним застонала потревоженная койка – сердитым железным стоном. Кажется, он проснулся.
– Нет, – громко сказал он. И что-то забормотал, быстро и невнятно.
– Что?.. – переспросил Едиге. – Я не понял…
– Нет, – повторил Кенжек запальчиво. – Вы ошибаетесь!.. – Теперь его речь была более разборчивой, и Едиге уловил, что состояла она из каких-то математических терминов, соединенных в длиннейшее предложение.
– Этот вопрос мы обсудим завтра, – сказал Едиге, поскольку сейчас ему меньше всего хотелось иметь дело с высшей математикой.
– А?.. – очнулся Кенжек. Он вскинул голову, но ничего больше не сказал и тут же расслабленно ткнулся лицом в подушку.
– Спи, – произнес Едиге, вставая. – Спи, потому что великим математикам именно во сне являются великие мысли… А я попью чайку, иначе мне не заснуть. Иначе у меня голова лопнет…
Его глаза уже привыкли к темноте. Порывшись в тумбочках, своей и Кенжека, он нашарил две-три смятые пачки из-под когда-то наполнявшего их чая. Расправил, ссыпал в ладонь застрявшие на сгибах чаинки – так выдаивают сочащийся по капле березовый сок… Щепотку он все же надоил. Чайник оказался на своем обычном месте, в углу, под хромой, без одной ножки, табуреткой. Едиге кинул в него драгоценную щепоть. Оставалось залить ее кипятком – и чай готов. Впрочем, какой там чай, одно название… Пора взяться за это дело всерьез, решил Едиге. Для этого: а) надо закупить впрок пять… нет, десять… а еще лучше – двадцать пачек индийского или цейлонского чая и сложить их на этажерке, составить, как собрание сочинений какого-нибудь классика – пускай все видят, какой мы пьем чай… в) . . . Хотя почему же в), а не б) . . . Конечно, б). Итак, б) нужен сахар, и предпочтительно кусковой, и предпочтительно из джамбульской свеклы, как самой сладкой; в) нужен чайничек для заварки, это ни на что не похоже – заваривать чай прямо в большом чайнике! (Но сегодня еще используем старый метод, ну-ка марш в «бытовку»!..); г) . . . Пожалуй, «г» пригодится для чего-нибудь, что мы упустили из виду, оставим пробел; д) нужна электроплитка…
В «бытовке» у окна стояли, обнявшись, парень и девушка. Заметив их, Едиге похолодел. Весь хмель из него выскочил моментально… Парень был крупного роста, с пышной шевелюрой, а девушка… Она приникла к нему, положила голову ему на плечо и словно дремала, спала. Едиге взглянул в их сторону единственный раз – и больше ничего не успел заметить. И выскользнуть в коридор – тоже не успел, не сумел. Делать нечего, оставалось прикинуться слепым и довершить то, зачем он сюда явился. Едиге склонился над краном, отвернул колесико…
– Едиге!..
Он по голосу понял – это не Бердибек!
– Сколько на твоих часах?..
Это Халел!
– Десять… Половина одиннадцатого… – Голос у Едиге зазвенел, надломился. Как ему хотелось в тот миг кинуться и обнять Халела!.. Он – мой самый близкий, самый верный друг, – билось у него в голове, – самый-самый верный, дружище Халел… Он да еще Кенжек.
Едиге помедлил в ожидании, что Халел заговорит с ним, но тот не проронил больше ни слова.
О девушке, стоявшей в обнимку с Халелом, Едиге вспомнил, только вернувшись к себе в комнату. Нет, это не Зада, – подумал он. – Зада и ростом пониже, и живет в другом общежитии… Может быть… Нет. Чепуха!
Когда Халел обратился к нему с вопросом, девушка вздрогнула и отодвинулась от Халела – будто проснулась, застигнутая врасплох неожиданным вторжением. На секунду ее встрепенувшийся силуэт резко прочертился на фоне окна, – чем-то знакомый и такой милый девичий силуэт… Должно быть, красивая девушка, правда, великовата. Зато косы… Да, по спине у нее струились тяжелые длинные косы… Батия! Конечно же, Батия!.. Вот так история! Ну и дела творятся на белом свете!..
Отворив тумбочку, Едиге ощупью отыскал граненый стакан. Чтобы не пролить, чего доброго, в темноте мимо, подставил его к самому носику чайника, наклонил и налил – наугад, примерно до половины. Потом осторожно, боясь обжечься кипятком, коснулся губами края стакана – и с досадой поставил его на стол. Зря он считал себя трезвым. Ведь это надо же: до того потерять голову, чтобы перепутать краны и нацедить в чайник вместо кипятка холодной воды! И самое досадное – последняя щепотка чая истрачена зря…
