Текст книги "Ненавидь меня нежно (СИ)"
Автор книги: Морана Ран
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
–Ну ты и коза, – шипит Назар на Аню, сквозь зубы.
Аня, бледная, но упрямая, отвечает:
– Я не знала, что так получится.
– Не знала? -Назар зло выдыхает, качая головой, – Бля, опять нос. Опять из-за тебя!
Я перевожу взгляд на Клима.
Он уже поднимается. Резко. Слишком резко. В его движениях раздражение, злость, что-то почти беспомощное, от чего у меня внутри всё сжимается.
Он даже не смотрит на меня.
Просто разворачивается, и уходит.
Я провожаю его взглядом, чувствуя, как в груди разливается пустота.
Через секунду Назар тоже уходит, зажимая нос, бросив на нас короткий раздражённый взгляд.
Я смотрю на Аню.
Она смотрит на меня.
Я медленно выдыхаю, чувствуя, как начинает трясти руки.
– Кажется, – тихо говорю я, – я только что окончательно всё сломала.
Глава 21
Прошло три дня, и ледяной принц Клим, окончательно сменил тактику. Если раньше он убивал меня отсутствием, то теперь он начал душить меня своим присутствием.
Он стал демонстративно другим. В компании, где раньше он был молчаливой тенью или холодным центром гравитации, теперь он стал эпицентром шума. Его смех резкий, непривычно громкий, резал мне слух в коридорах. Он стал острее на язык, раздавая едкие комментарии направо и налево, будто из него вырвался какой-то другой человек, которому было слишком тесно в рамках прежнего самообладания.
В холле я видела, как он стоит в окружении девчонок с параллельного курса. Он вел себя так, как никогда раньше, мимолетно поправлял локон, легко касался плеча какой-то первокурсницы, заставляя её краснеть до корней волос. Это выглядело легко, почти небрежно, как будто эти прикосновения ничего не значили.
Он превратил пространство Атласа в свою сцену, а меня в единственного зрителя, ради которого затевался этот жестокий спектакль.
Клим окончательно отдалился от Назара. Если раньше они почти неразлучно тусовались, то теперь Клим держался в стороне. Назар ходил с пластырем на переносице и напряжённым взглядом, а Клим при его появлении, делал вид, что его нет.
После того как кто-то из «доброжелателей» слил администрации видео с нашей подпольной тусовки в бойлерной, ректор решил не просто наказать виновных, а устроить коллективную экзекуцию. Всех студентов, замеченных на видео, и еще пару потоков для профилактики, согнали в гигантскую оранжерею. В тесные проходы между высокими стеллажами с цветами, висящие как гирлянды плющи, и пол, покрытый влажной землей. Воздух пахнул корнями, перегноем и слегка прелой листвой, а редкие лучи солнца пробивались сквозь мутное стекло крыши, делая свет красным и тёплым.
Мы получили миски с землёй, пластиковые горшки и молодые растения, томаты, герани, фиалки.
Все суетились, кто-то ронял землю, кто-то громко смеялся. Клим работал в паре метров от меня. Он содрал с себя кожаную куртку, оставшись в одной синей футболке, которая теперь была испачкана землей. Он не просто работал, он методично уничтожал растения. Его движения были резкими, злыми. Назар, чей нос под пластырем всё еще выглядел паршиво, копался в огромной кадке рядом, демонстративно разворачиваясь к Климу спиной.
И когда Назар, потянувшись за мешком с керамзитом, случайно задел локтем лопатку Клима, та со звоном улетела на кафельный пол.
– Ты что творишь? – голос Клима был ледяной, даже сквозь шум оранжереи. – Аккуратнее, придурок!
– Да пошел ты, Зарницкий, – огрызнулся Назар, выпрямляясь. – Ты из-за своей паранойи уже на людей бросаешься. Посмотри на себя, ты же невменяемый.
Клим шагнул ближе, его лицо было напряжено, губы сжаты, взгляд колючий как иголки.
Студенты вокруг начали замирать, чувствуя, что сейчас рванет. Аня, которая рядом со мной яростно боролась с корнями папоротника, раздраженно откинула со лба грязную прядь и крикнула на всю оранжерею:
– Да господи, заткнись ты уже, Малфой! Пересаживай свою мандрагору молча, пока она не начала орать так же мерзко, как ты!
В оранжерее повисла секундная пауза, а затем по рядам поползли смешки. Сходство было убийственным. Клим со своими платиновыми волосами, ледяным, надменным лицом, в окружении горшков и земли выглядел как точная копия Драко Малфоя на уроке травологии.
Я не выдержала. Напряжение последних дней лопнуло, и я просто согнулась от смеха.
– Боже, Аня, это в точку! – я смеялась до слез, указывая пальцем на Клима. – Клим, реально, один в один! Тебе только палочки не хватает и этой фразочки «мой отец узнает об этом»!
– Ты думаешь, это Хогвартс? -Клим сделал шаг вперед, и я инстинктивно вжалась в стеллаж, чувствуя, как за спиной хрустят пластиковые горшки. – Думаешь, я буду стоять и обтекать, пока ты и твоя подружка упражняетесь в остроумии?
Его лицо было пугающе близко. Я видела каждую крупицу земли на его скулах, видела, как бешено пульсирует вена на его шее.
– А разве нет? – я выплюнула эти слова ему в лицо, хотя сердце колотилось где-то в горле. – Посмотри на себя, Клим. Ты же классический злодей. Весь такой идеальный, холодный, выше всех остальных. А на деле…
– А на деле, – он перебил меня, и его голос упал до змеиного шипения, – в этой истории есть только одна правда, которую ты пытаешься замазать своим дешевым смехом. Ты дешевая, доступная... грязнокровка.
В оранжерее стало так тихо, что я услышала собственный судорожный вдох. Это слово, вырванное из контекста фанатских шуток, в его устах прозвучало как приговор. Он не имел в виду статус. Он имел в виду, что я запачкалась об Назара.
–Как ты меня назвал? -прошептала я, чувствуя, как лицо обдает жаром от чистой, концентрированной ненависти.
– Ты всё слышала, – Клим не отступил, наоборот, он навалился на стеллаж, фактически запирая меня в ловушку из рассады и колючих листьев. – Тебе нравится этот образ, да? Смеешься? Но Малфой хотя бы ценил чистоту крови. А ты просто испорченный экземпляр. Бракованная. Ты позволила ему тереться об тебя в том подвале, зная, что я смотрю. Это не игра была, это была твоя истинная суть. Грязнокровка, это не про деньги твоих родителей, Ника. Это про то, что внутри тебя ни черта святого не осталось.
– Ах ты ублюдок, -я замахнулась рукой, испачканной в сыром торфе, но он перехватил мое запястье на полпути, сжимая его до боли.
– Что, правда глаза колет? – выплюнул он, и его глаза, обычно ледяные, теперь горели каким-то лихорадочным, безумным огнем. – Да я брезгую теперь к тебе прикасаться без перчаток! Ты запачкалась об него, и этот запах предательства от тебя не отмоешь!
– Предательства? – я вырвала руку с такой силой, что задела горшок с рассадой, и он с грохотом полетел на пол. -Ты говоришь о предательстве? Да ты сам предал всё, что между нами было, в ту секунду, когда решил, что имеешь право меня судить! Ты спрятался в свою ледяную раковину и смотрел, как я пытаюсь до тебя достучаться. А теперь ты смеешь обвинять меня?
– Заткнись! – Клим со всей силы ударил кулаком по металлическому стеллажу рядом с моей головой. -На любого готова залезть, чтобы просто задеть меня!
– Ты сам себя слышишь?! -Назар, до этого момента стоявший в оцепенении, сделал резкий шаг вперед. Он схватил Клима за плечо и с силой развернул к себе. -Ты совсем берега попутал, Зарницкий? Ты как её называешь?
– О, пришел рыцарь на белом коне? – Клим медленно, с каким-то жутким наслаждением перевел взгляд на Назара. Его губы дрогнули в безумной усмешке, а на скулах заиграли желваки. – Доедаешь объедки и радуешься?
Аня, стоявшая молча, вдруг сделала шаг вперед. Она демонстративно бросила секатор на металлический стол, и этот резкий звук заставил всех вздрогнуть. Она скрестила руки на груди и посмотрела Климу прямо в глаза с издевательской жалостью.
–Ты влюблен в нее по уши, Клим. Вот тебя и клинит!
Клим замер. Его рука, только что вцепившаяся в Назара, медленно соскользнула с его плеча. Несколько секунд он просто смотрел в одну точку, а потом его плечи затряслись. Он начал смеяться, не громко, не напоказ, а как-то надломленно и сухо.
– Я? – Клим вытер лицо ладонью, размазывая по скуле черную землю. – Никого я не люблю, Ань. Ты бредишь.
Но договорить он не успел. Аня, чьё лицо всё это время горело от азарта и злости, вдруг подалась вперёд. В одно неуловимое движение она сократила расстояние между ними, схватила Клима за ворот испачканной футболки и, притянув к себе, прижалась к его губам в резком, почти агрессивном поцелуе.
Кто-то выронил пластиковую миску, и она с глухим стуком покатилась по влажной земле. Клим замер, его глаза расширились, а руки так и остались висеть вдоль тела, не в силах даже оттолкнуть её.
Аня отстранилась через секунду. Она медленно вытерла губы тыльной стороной ладони, на которой остались следы торфа, и победно посмотрела на Клима. На его губах остался отчетливый мазок грязи и блеска.
– Ну всё, закрыли ситуацию, – бросила она, поправляя растрепанные волосы. -Хватит драмы. Теперь мы все в одном дерьме.
Клим часто заморгал, его лицо, обычно такое непроницаемое, выражало абсолютную дезориентацию.
Весь его пафос ледяного принца рассыпался в пыль.
– Ты теперь тоже запачкался, – прошипела я, делая шаг к нему. Слова давались с трудом, горло сдавило от обиды и странного, обжигающего чувства. – Предатель. Доедаешь объедки и радуешься?
Клим наконец пришёл в себя. Он медленно поднял руку и вытер губы, глядя на тёмный след на своих пальцах. Его взгляд метался между мной, довольной собой Аней и Назаром, который стоял рядом, не зная, смеяться ему или злиться.
Клим криво усмехнулся, той самой ядовитой ухмылкой, которая была его единственным оружием, когда лед начинал таять.
Он бросил быстрый, полный презрения взгляд на Назара.
– Наслаждайтесь своим террариумом. Здесь вам самое место, среди навоза и сорняков.
Клим развернулся и вышел, с силой хлопнув дверью оранжереи. Стекла в рамах мелко задрожали, а по рядам студентов наконец пронесся вздох облегчения, смешанный с нервными смешками.
–Ну-ну. Посмотрим, как быстро ты отмоешься от того, что сейчас чувствуешь, принц недоделанный, -протянула Аня.
– Эффектно, – хмыкнул Назар, потирая челюсть под пластырем. – Громова, ты как?
Я посмотрела на свои руки, на разбитые горшки и на Аню, которая уже методично кромсала засохшие листья.
–Я в порядке, – выдохнула я, чувствуя, как внутри наконец-то становится пусто и спокойно. Спектакль окончен.
Глава 22
Скоро Новый год, это чувствовалось в воздухе так же ясно, как холод, щиплющий кожу, стоило выйти на улицу. Атлас медленно погружался в зимнюю тишину. В коридорах уже пахло мандаринами и чем-то сладким из столовой, а на досках объявлений появлялись расписания каникул, напоминая, совсем скоро все разъедутся по домам.
Суета становилась какой-то особенной, не учебной, а предвкушающей. Кто-то обсуждал билеты на поезд, кто-то паковал чемоданы, смеялся громче обычного, будто хотел унести с собой побольше воспоминаний. Комнаты постепенно пустели, двери всё чаще оставались закрытыми, и шаги эхом разносились по длинным коридорам.
Зимний Атлас был красив по-своему, строгий, укутанный в снег, с высокими окнами, за которыми медленно кружились крупные хлопья. Вечерами во дворе зажигались гирлянды, и их мягкий свет ложился на белые дорожки, превращая всё вокруг в тихую открытку. Деревья стояли неподвижно, в серебряном инее, а воздух казался прозрачным и звенящим.
Я приняла правила игры. Если ледяной принц хотел тишины, он её получил. Я методично вычеркивала его из своего окружения. Я перестала ходить на ужины, чтобы не видеть, как он демонстративно смеется в окружении своих новых поклонниц. Я больше не поднимала головы, проходя по коридорам, изучая рисунок на полу так, будто от этого зависела моя жизнь.
Я понимала, что он, сволочь. Высокомерный, самовлюбленный подонок. Мой разум презирал его. Но моё тело, оно жило своей, отдельной от мозга, постыдной жизнью.
Ночи в Атласе стали моим персональным адом. Когда гас свет, а за окном только ледяной ветер царапал стекла, стены комнаты сжимались, оставляя меня один на один с этой удушающей жаждой. Я закрывала глаза, и реальность истончалась, вместо тишины я слышала его рваное дыхание, а в воздухе, казалось, разливался запах его парфюма.
Я ненавидела себя за то, что сейчас делаю, но пальцы уже жили своей жизнью.
Мои руки скользили по телу, и я до боли зажмуривалась, заставляя себя поверить, что это его ладони широкие, властные, грубые, сминают мою кожу. Я представляла, как Клим смотрит на меня своим тяжелым взглядом, от которого внутри всё плавится.
Я вела кончиками пальцев по шее, ниже, к ключицам, имитируя его собственническую манеру прикасаться, будто он оставляет на мне клеймо. Мои ладони опускались к груди, и я выгибалась на простынях, ловя ртом воздух, потому что воображение рисовало его губы, его резкие укусы. Я шептала его имя в пустую темноту, и это было похоже на бред.
Когда пальцы спускались еще ниже, в самый эпицентр этой ноющей, невыносимой пульсации, я представляла, как он прижимает мои запястья к кровати, не давая пошевелиться. Моё дыхание становилось рваным, а всхлипы тонули в подушке. Я трогала себя так, как хотел бы он, требовательно, почти зло, высекая искры из собственного тела. Каждое движение было пропитано этим позорным, лихорадочным желанием, которое он пробудил и бросил.
В момент, когда накатывала волна, я видела перед собой его лицо, ту самую безумную усмешку и глаза, полные торжества. Я сгорала в этом фантомном огне, содрогаясь от оргазма, который приносил лишь секундное облегчение, а потом еще более глубокое чувство пустоты.
Я понимала, что просто им одержима. Мне нужно было быть холодной, беспристрастной, чтобы растоптать его. Но в итоге, я топталась по себе самой, по своей адекватности, по своим чувствам. Играя в беспристрастность, не могла отвести от него взгляд, когда он не видел. Также, как и сейчас.
Он стоял у огромного панорамного окна в библиотеке. Один. Без своей свиты. В черном свитере с высоким горлом, на фоне белого безумия за стеклом.
Клим стоял спиной ко мне, и я, пользуясь его минутным одиночеством, позволила себе то, от чего воздерживалась неделями. Я жадно, почти до боли в глазах, впилась взглядом в его фигуру.
Мой взгляд скользил по его широким плечам, обтянутым черной тканью свитера, и я физически чувствовала, как внутри всё начинает плавиться. Я представляла, как эта ткань ощущается под моими ладонями, как под ней перекатываются мышцы. Вниз, к его узким бедрам, к рукам, которые лениво покоились на подоконнике. Я смотрела на его длинные пальцы и вспоминала как они умеют находить самые уязвимые точки на моем теле.
Моё дыхание стало глубоким и влажным. Я чувствовала, как бра неприятно натирает соски , ставшие твердыми от одного только взгляда на его затылок. Между ног разлилась знакомая, позорная тяжесть, та самая ноющая пульсация, которая мучила меня по ночам. Я буквально пожирала его глазами, представляя, как он сейчас развернется, сорвет с меня одежду и прижмет к этому холодному окну, вбиваясь в меня со всей своей яростью.
И в этот момент он обернулся.
Резко, словно мой взгляд физически коснулся его кожи. Я не успела спрятаться. Я стояла, застигнутая на месте преступления, с расширенными зрачками и губами, которые непроизвольно приоткрылись, ловя воздух. Мой румянец был не от смущения, это был лихорадочный жар возбуждения, который невозможно было скрыть.
Клим замер. Его глаза, холодные и серые, как зимнее небо, медленно прошлись по моему лицу. Он не усмехнулся. Вместо этого его ноздри чуть расширились, улавливая мой сбитый ритм. Он опустил взгляд ниже, на мою грудь, которая ходила ходуном, на мои пальцы, судорожно вцепившиеся в учебники.
Он читал меня как порнографический роман. Он видел всё, и то, как я дрожу, и то, как намокла ткань моего белья под его тяжелым, сканирующим взглядом. Его взгляд задержался на моих бедрах, и я почти почувствовала этот напор, словно он уже раздевал меня прямо здесь.
Я развернулась на каблуках и пошла прочь через пустой холл.
Я не оборачивалась. Только когда за мной закрылась тяжелая дверь лестничного пролета, я прислонилась к холодной стене и заставила себя дышать. Тело всё ещё выло от нереализованного желания, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояло его лицо.
Я ушла. Но я знала, что сегодня ночью в моей комнате его образ вернется с новой силой, и бороться с собой станет ещё невыносимее.
Я больше не ходила на его игры. Просто в какой-то момент я поймала себя на мысли, что снова стою у ограждения, делаю вид, что мне скучно, а сама считаю секунды до его выхода на поле, и мне стало противно от самой себя.
На следующий матч я не пошла.
Потом ещё раз.
Сначала было странно, как будто я пропускаю что-то обязательное, как лекцию или экзамен. В дни игр весь Атлас жил этим, коридоры пустели, из окон тянуло шумом, криками, гулом трибун. Даже воздух казался вибрирующим, как перед грозой.
А я оставалась.
Сидела в библиотеке дольше обычного, листала конспекты, не понимая ни слова. Бродила по почти пустым коридорам, слушая, как где-то далеко хлопают двери и эхом отдаются шаги. Иногда спускалась в столовую и медленно пила чай, который успевал остыть, пока я смотрела в одну точку.
Я знала, если пойду буду смотреть только на него.
Как он выходит на поле, как лениво потягивается, как поправляет перчатки, как двигается, уверенно, раздражающе спокойно, будто всё вокруг принадлежит ему по праву.
И он это почувствует.
А я больше не собиралась давать ему эту власть.
Передо мной лежала толстая антистресс-раскраска, какие-то бесконечные узоры, листья, переплетающиеся линии, которые требовали только одного, механически водить карандашом и ни о чём не думать. Я выбрала холодные цвета, серо-голубой, пыльно-зелёный и аккуратно закрашивала сегмент за сегментом, будто штрихами могла навести порядок внутри себя.
Телефон тихо завибрировал.
Аня:
Кто-то сегодня в ударе. Или не в духе, с какой стороны посмотреть. По трибунам почти перестал шарить глазами. Привыкает мальчик к твоему отсутствию.
Я скользнула взглядом по экрану, задержалась на слове привыкает, хмыкнула беззвучно и положила телефон рядом, даже не открывая чат. Карандаш снова коснулся бумаги. Линии. Узор. Тишина.
Прошло минут сорок может, больше, я потеряла счёт времени.
Телефон снова дрогнул.
Аня:
Его удалили с поля. За грубую игру. Неадекват он, конечно, тот ещё.
Я на секунду замерла, но потом просто провела штрих чуть сильнее, заполняя очередной фрагмент. Сердце сделало короткий скачок, и затихло.
Ну удалили и удалили. Его проблемы.
Я пыталась рассуждать спокойно, он всегда был таким резким, вспыльчивым, уверенным, что мир обязан подстраиваться под его настроение. Ничего нового. Ничего, что должно меня касаться.
Я снова уткнулась в раскраску, ведя линию вдоль витиеватого орнамента.
И вдруг, резкий хлопок.
Я дёрнулась так, что карандаш оставил кривую царапину через аккуратный узор.
В окно, прямо напротив моего стола, ударился снежок, рассыпался белыми хлопьями по стеклу.
Я подняла голову.
Он стоял на улице.
Клим.
Прямо под окном, чуть в стороне от дорожки, где уже протоптали тёмную полосу в снегу. В руке шлем, который он держал небрежно, будто забыл, что вообще держит. Он был одет слишком легко для зимы, тонкая игровая форма прилипла к телу, подчеркивая плечи и грудь, на шее расстёгнутый ворот.
Волосы были влажные, растрёпанные, словно он только что сорвал шлем, тёмные пряди прилипали к вискам и лбу. Щёки чуть покрасневшие от холода и игры, губы приоткрыты, дыхание тяжёлое. От него даже через стекло веяло той самой смесью. Мороз, адреналин, пот после матча.
Он смотрел прямо на меня.
Я не шевелилась. Только чувствовала, как внутри медленно поднимается знакомое напряжение, тонкая струна, натянутая до предела.
Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд, которые растянулись почти до вечности.
Потом он чуть наклонил голову, едва заметно и развернулся.
Я видела, как он быстро пересёк двор, толкнул дверь входа.
Сердце ударило сильнее.
Он идёт сюда.
Прямо ко мне.
Я не оборачивалась. Я сжимала карандаш так сильно, что грифель хрустнул, оставляя на бумаге жирную некрасивую точку.
Шаги. Тяжелые, гулкие шаги бутс по паркету. Остановились прямо за моей спиной. Воздух вокруг меня мгновенно изменился, он стал горячим, влажным и пропитался тем самым запахом, от которого у меня по ночам сводило мышцы.
–Психическое отклонение, потянуло картинки разрисовывать?– ядовитый, злой тон.
Я медленно повернулась, вскидывая подбородок. Он выглядел дико. Спортивная джерси насквозь промокла, на скуле алела свежая царапина, а глаза, в них не было льда, там было серое, штормовое безумие.
–Решил сменить тактику, Клим? – ядовито выплюнула я, хотя сердце предательски пропустило удар. – А как же твой игнор?
Клим молчал. Он не стал язвить в ответ, не стал кричать. Он просто стоял вплотную, и я чувствовала, как от его промокшей формы исходит пар. Пришлось задрать голову, смотреть снизу вверх. Заставила себя сидеть, хотя ощущала его превосходство, из-за его положения. Его взгляд, медленно двинулся по моему лицу, будто он ощупывал меня физически. Он жадно задержался на моих глазах, спустился к губам, которые я закусила от волнения, и ниже к шее, где бешено колотилась жилка.
В этом взгляде не было нежности. Там была голая, злая потребность и то самое узнавание. Он видел мой румянец, видел, как дрожат мои пальцы, сжимающие сломанный карандаш. Он знал, что я чувствовала всё это время.
– Мне нужно сбросить напряжение, – его голос прозвучал так низко и хрипло, что у меня по спине пробежал электрический разряд. – Игра была паршивой.
Клим навис над столом, запирая меня своим телом. Небрежно положил шлем на мои рисунки.
– Я хочу трахнуть тебя, – выдохнул он мне прямо в губы. – Прямо сейчас. На этом самом столе, среди твоих дебильных раскрасок.
Слова Клима ударили наотмашь. Не признание, не извинение за тот яд, что он выливал на меня неделями, а просто сухая, животная констатация факта.
Меня затрясло. Но не от того желания, что мучило меня по ночам, а от обжигающей, черной ярости, которая в одно мгновение перечеркнула весь лихорадочный жар внизу живота.
–Трахнуть? – я прошипела это слово ему в самые губы, чувствуя, как от гнева немеют кончики пальцев.
Я резко оттолкнула его в грудь. Джерси была мокрой и холодной, но под ней перекатывались стальные мышцы. Он даже не пошатнулся, только сильнее вцепился пальцами в край стола, сминая мои раскраски.
–Ты совсем берега попутал в своем самолюбовании? Сначала ты смешиваешь меня с грязью, а теперь приходишь и предлагаешь ЭТО? Потому что у тебя игра была паршивой?
Я вскочила со стула, оказываясь с ним лицом к лицу. Мои глаза горели ненавистью.
– Да ты просто скотина, Клим. Высокомерная, наглая скотина, которая не видит вокруг себя людей.
Клим сузил глаза, его ноздри хищно раздулись. Он явно не ожидал такого отпора после того, как буквально минуту назад читал мое желание по расширенным зрачкам.
– Отойди от меня, – я чеканила каждое слово, хотя внутри всё клокотало. – Слышишь? Пойди в душ, остынь, найди себе какую-нибудь безмозглую идиотку, которая сочтет за честь стать твоей подстилкой на вечер. А ко мне, – я ткнула его пальцем в твердую грудь, – ко мне больше не смей подходить с такими предложениями. Ты мне противен. Твое отношение ко мне, противно.
Клим не отступил. Напротив, он перехватил мою руку, которой я тыкала в его грудь, и сжал запястье так сильно, что я вскрикнула.
– Мне плевать, что ты там чувствуешь, -выплюнул он, наклоняясь так близко, что его мокрые пряди коснулись моего лба. – Твоя противность, меня не волнует. Я хочу секс без обязательств. Конкретно от тебя. И ты мне это дашь.
Я открыла рот, чтобы выдать очередную тираду о его ничтожности, но он перебил меня коротким, сухим смешком, от которого по спине пробежал настоящий мороз.
– У меня есть одно любопытное видео, – он понизил голос до вкрадчивого шепота. – Клим Зарницкий трахает Николь Громову в душевой спортзала. Помнишь такое? Помнишь, как ты выгибалась и умоляла не останавливаться? Кадры получились на удивление четкими. Пришлось хорошо отвалить охранникам из службы безопасности, чтобы забрать этот шедевр в единственном экземпляре.
Мир вокруг меня качнулся. Библиотека с её запахом старой бумаги и зимней тишиной вдруг стала душной. Кровь отхлынула от лица, оставляя лишь звенящую пустоту в голове.
– Как думаешь, – Клим склонил голову набок, с наслаждением наблюдая за тем, как я бледнею, – оценит ли твой отец, если видео, на котором дерут его наследницу, будет гулять по сети? А твои новые «друзья»? Или Марк?
Я смотрела на него в абсолютном шоке и ужасе. Тот, кого я хотела, тот, о ком я бредила по ночам, сейчас хладнокровно уничтожал меня, используя мою же слабость как удавку. Это было не просто низко. Это было за гранью всего человеческого.
–Ты... ты не сделаешь этого, – прошептала я, чувствуя, как губы перестают слушаться.
– Полагаю, ответ «нет», – отрезал Клим, и его глаза сверкнули торжеством. – Рисковать ты не станешь. Поэтому, если нет возражений, прямо сейчас ты собираешь свои карандашики, идешь со мной в мою комнату и вылизываешь мой член до блеска.
Он грубо схватил меня за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои ледяные глаза.
–Ты ведь думала, что ты умнее меня ? Ты всерьез решила, что можешь играть в шахматы с тем, кто уже давно перевернул доску и поставил тебя раком? Я жду в своей комнате. Дверь будет открыта. Если через три минуты я не услышу твоих шагов, нажимай «обновить» в своей ленте новостей. Там будет на что посмотреть.
Он развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь. Его спина, прямая, мощная, победоносная,была последним, что я видела перед тем, как мои ноги окончательно подогнулись, и я рухнула на стул.
