Текст книги "Ненавидь меня нежно (СИ)"

Автор книги: Морана Ран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 39

Ночью Ладога решила забрать свой долг до конца. Клим начал метаться по спальнику, его дыхание стало свистящим, а кожа из бледной превратилась в пугающе багровую. Жар сжигал его изнутри. На рассвете прилетел вертолет, и под вой винтов его, опутанного трубками и обложенного кислородными масками, увезли в городскую больницу.

Диагноз был беспощадным, двустороннее воспаление легких, осложненное сильным переохлаждением и шоком. Первые три дня я жила в коридоре реанимации, засыпая на жестких пластиковых стульях, пока врачи не перевели его в отдельную палату. Он был страшно слаб. Его руки, когда-то сильные и властные, теперь казались прозрачными, а голос едва достигал шепота.

Меня заставляли возвращаться в Атлас на учебу, сессия не ждала, и Назар буквально силой увозил меня на пары, обещая звонить каждую минуту.

В тот день я возвращалась в больницу с букетом каких-то нелепых цветов и учебниками которые все равно не могла открыть. Возле палаты Клима стояли двое мужчин в черных костюмах. Охрана. Моё сердце пропустило удар. Я знала, кто внутри.

Я вошла тихо. Клим спал, его лицо на фоне белых подушек казалось восковым. А в кресле у окна, спиной к свету, сидел человек, одно присутствие которого вымораживало воздух в комнате.

Александр Зарницкий.

Он сидел, не снимая дорогого темно-серого пальто, которое подчеркивало его массивные, тяжелые плечи. Седые виски, жесткая, почти хирургическая линия рта и те самые серые глаза, что и у Клима, но выжженные дотла холодом и безжалостностью. Он не шелохнулся, когда я вошла, лишь медленно перевел взгляд с сына на меня.

– Выйдем, – произнес он. Голос был негромким, но в нем лязгнул металл, не терпящий возражений.

Я хотела посмотреть на Клима, коснуться его руки, убедиться, что он дышит, что он жив, но Александр уже поднялся, и его фигура заслонила собой весь свет из окна.

Мне ничего не оставалось, кроме как развернуться и выйти в коридор, чувствуя, как тяжело ступают мои ноги, как немеют пальцы, сжимающие букет, который вдруг стал ненужным.

Мы остановились у окна в конце коридора, там, где больничная тишина казалась особенно плотной.

Я стояла напротив него, чувствуя себя мухой под стеклом, которую рассматривают перед тем, как раздавить. Александр Зарницкий не торопился. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже видела у Клима в самые страшные моменты когда он решал, что делать с человеком, который перестал быть ему полезен. Только у отца этого выражения было в сто раз больше, и оно было отточено годами власти, денег и абсолютной безнаказанности.

– Мой сын, – начал он медленно, и каждое слово падало в тишину коридора, как камень в воду, расходясь холодными кругами, – мой сын едва не погиб. Он лежал в реанимации, врачи боролись за его жизнь, а вы были рядом. Я знаю. Я ценю это. Но вы должны понять одну простую вещь.

Он наклонился вперед, и его серые глаза впились в меня, не отпуская, не давая отвести взгляд.

– Вы приносите ему несчастья.

Эти слова ударили меня, как пощечина. Я открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что это неправда, что Клим сам выбрал быть со мной. Но Александр поднял руку, и я замолчала, потому что в этом жесте было что-то такое, что не терпело возражений.

– Не перебивайте, – сказал он спокойно. – Я не закончил. Я не знаю, что у вас с ним было. Не хочу знать. Но с того момента, как вы появились в его жизни, он перестал быть тем, кем должен быть. Он потерял фокус, потерял контроль, потерял цель. Вместо того чтобы заниматься делами, он тратит время на это.

Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на презрение.

– Я не хочу, чтобы вы снова его видели, – сказал он, и в его голосе не было сомнений, не было колебаний, только холодная, абсолютная уверенность в том, что он имеет право распоряжаться чужими жизнями. – Это не просьба. Это требование.

Я подняла голову, посмотрела на него, и внутри меня что-то закипело, поднялось из самых глубин, из того места, где жила первая Николь, та, которая не умела прощать, не умела отступать, не умела сдаваться.

– Вы не можете мне запретить, – сказала я, голос мой дрожал, но я не отвела взгляда. – Клим взрослый человек. Он сам решает, с кем ему быть.

Александр Зарницкий улыбнулся.

Это была страшная улыбка холодная, снисходительная, как у взрослого, который смотрит на ребенка, возомнившего, что он может спорить с неизбежным.

– Дорогая моя, – сказал он тихо, и в этом «дорогая» было столько яда, что у меня перехватило дыхание, – вы, кажется, не понимаете, с кем имеете дело. Я не запрещаю. Я ставлю перед фактом.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ненависти, не было злости, только абсолютная, ледяная решимость человека, который не привык проигрывать и не собирается проигрывать сейчас.

– Я положу на это все свое влияние, – сказал он, и каждое слово было как удар молота. – Все связи, деньги, ресурсы. Я не остановлюсь ни перед чем. Вы можете быть дочерью кого угодно, это не имеет значения. Для меня это принципиальный вопрос. Вопрос крови, имени, наследия.

Я смотрела на него, и внутри меня все рушилось, все, что я строила, все, во что верила, все, что казалось мне прочным и настоящим, рассыпалось в прах под его спокойным, равнодушным взглядом.

– Я уничтожу его, если вы не уйдете, – сказал он, и в голосе его не было угрозы, только констатация факта. – Не физически, конечно. Но я лишу его всего. Счетов, связей, имени, будущего. Он станет никем. Пустым местом. И тогда посмотрим, как долго ваша любовь выдержит проверку нищетой и бесправием.

– Вы не сделаете этого, – прошептала я, но в голосе моем не было уверенности. – Он ваш сын.

– Именно поэтому я и сделаю это, – ответил Александр, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усталость, на боль, которую он никогда не покажет, но которая была там, глубоко, под слоями стали и льда. – Потому что он мой сын. Потому что я не позволю ему разрушить свою жизнь ради девчонки, которая не стоит его мизинца.

Александр смотрел на меня, и в его глазах не было сочувствия, только лед.

– Вы уйдете, – сказал он, и это не было вопросом. – Вы уйдете, и больше никогда не появитесь в его жизни. Вы скажете ему, что это был обман. Что вы играли с ним. Что вы хотели отомстить за унижения, которые он вам причинил. Что вы никогда его не любили.

– Я не буду ему лгать, – сказала я, и голос мой сорвался на крик, на хрип, на что-то звериное, отчаянное. – Я люблю его. Я люблю его, и он любит меня. Вы не можете это изменить.

– Выбор за вами, – сказал он, и голос его был спокойным, как поверхность Ладоги в тот ужасный день.

Он посмотрел на меня сверху вниз, и я чувствовала себя маленькой, ничтожной, беспомощной перед этой силой, перед этим человеком, который держал в руках судьбы сотен людей и не моргнул бы глазом, если бы пришлось их уничтожить.

– Клим уже поправляется, – сказал он, и в его голосе появились новые нотки, почти отеческие, почти заботливые, и это было страшнее всего. – Ему скоро выписываться. Он вернется к нормальной жизни, к учебе, к делам. И вы сделаете то, что должны были сделать изначально. Вы исчезнете. Скажете ему то, что он должен услышать. И он вас отпустит.

Он замолчал, в коридоре повисла тишина, такая плотная, что я слышала, как тикают часы на стене, как где-то далеко капает вода из крана.

– У вас есть время до его выписки, – сказал Александр, надевая перчатки, и этот жест, спокойный, неторопливый говорил о том, что он уже добился своего, что он не сомневается в моем решении, что для него этот разговор, всего лишь формальность, которую нужно было уладить. – Я надеюсь, вы поступите разумно. Для всех нас.

Он повернулся и пошел по коридору, его шаги гулко разносились по больничной тишине.

Я стояла посреди пустого коридора, смотрела ему вслед и чувствовала, как внутри меня умирает что-то очень важное, очень светлое, то, что я берегла все эти месяцы, то, что согревало меня в самые темные ночи, то, что заставило меня приехать на Ладогу, рискнуть всем, поверить в него, в нас, в то, что возможно счастье.

Что же мне делать?

Глава 40

Я вошла в палату тихо, стараясь не шуметь. Клим уже сидел в кровати, опираясь спиной на подушку. Это было первое заметное улучшение за последние дни. Лицо все еще бледное, под глазами тени, но взгляд уже был ясным, живым. Он сразу повернулся ко мне, и на губах мелькнула слабая, но настоящая улыбка.

– Пришла, – сказал он хрипло. Голос еще садился, но в нем уже появилась привычная твердость. – Я думал, ты опять сбежала на пары.

Я подошла ближе, поставила сумку на стул. В руках у меня был бумажный стаканчик с кофе для него, черный, без сахара, как он любит. Он взял его, пальцы слегка дрожали, но держал крепко.

– Как ты? – спросила я, садясь на край кровати.

– Лучше. Врачи говорят, еще пару дней, и выпишут. – Он сделал глоток, поморщился от горячего. – А ты? Выглядишь так, будто не спала неделю.

Я опустила глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Я знала, что должна сказать это сейчас, пока он еще слаб, пока не может встать и уйти, и я могу хотя бы попытаться объяснить.

– Клим, я говорила с твоим отцом.

Он замер. Кофе в стакане едва заметно колыхнулся.

– Когда? – голос стал ниже.

– На днях. Здесь, в коридоре. Он ждал меня в твоей палате.

Клим медленно поставил стакан на тумбочку. Его пальцы сжались в кулак.

– И что он сказал?

Я сглотнула. Слова застревали в горле, как битое стекло.

– Он сказал, что я приношу тебе несчастья. Что из-за меня ты потерял контроль. Если я не уйду, он заберет у тебя все. И я ему верю.

Клим молчал. Пристально смотрел, не открывая взгляд.

– И что ты ответила? – спросил он опасно тихо.

– Я сказала, что люблю тебя. Но Клим, я прошу тебя взять паузу.

Он резко дернулся, будто я его ударила.

– Что?

– Паузу, – повторила я, и голос предательски дрогнул. – Хотя бы на время. Пока ты не встанешь на ноги. Пока не решишь, что делать с твоим местом в компании, с отцом, со всем этим. Мои родители помогут нам. Но примешь ли ты такой положение вещей? Если отец перекроет тебе дорогу из-за меня, ты со временем меня возненавидишь. Потому что он, твоя семья. Я не хочу этого. Не хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел причину, по которой потерял все.

Клим молчал ровно три секунды, но за это время воздух в палате успел наэлектризоваться так, что заложило уши.

Он резко подался вперед. Он дернул меня на себя, заставляя почти упасть на кровать, лицом к лицу.

– Ты решила поиграть в спасительницу? – прорычал он мне в губы. – Пришел папочка, пригрозил отобрать банковскую карту, и ты тут же дала заднюю?

– Клим, ты не понимаешь, он уничтожит тебя! – вскрикнула я, пытаясь высвободиться, но он встряхнул меня так, что зубы клацнули.

– Это ты ни черта не понимаешь! – рявкнул он, и я увидела злобу в его серых глазах . – Я чуть не сдох в этой чертовой воде. Я шел на дно и думал о том, что не успел тебе сказать. А ты приходишь сюда и торгуешься моей жизнью? Пауза? Тебе напомнить, что я сказал в раздевалке? Или ты думаешь, я бросаюсь такими словами, чтобы потом слушать чужие советы и угрозы?

Он сжал мои плечи еще сильнее, я чувствовала, как под его пальцами наверняка наливаются синяки. Клим смотрел на меня с такой смесью ненависти и обжигающей страсти, что мне стало по-настоящему страшно.

– Слушай меня сюда, заботливая, – процедил он, и его лицо оказалось в миллиметре от моего. – Если ты сейчас уйдешь, если ты послушаешь его, послушаешь и решишь, что можешь распоряжаться мной ради моего же блага, никакой паузы не будет. Поняла? Я вычеркну тебя так, что ты будешь молить о том, чтобы я просто посмотрел в твою сторону. Мне не нужны подачки твоих родителей. И мне плевать на империю отца. Если ты сейчас предашь нас из-за страха за мой кошелек, значит, ты меня никогда не знала.

Он снова встряхнул меня, почти приподнимая над кроватью.

– Ты считаешь меня таким слабым? Считаешь, что я променяю тебя на счета в банке? Отвечай!

– Я просто боюсь, что ты меня возненавидишь, когда останешься ни с чем! – выкрикнула я, захлебываясь слезами.

– Я возненавижу тебя прямо сейчас, если ты не перестанешь нести эту чушь! – Его голос сорвался на хриплый крик, он зашелся в мучительном кашле, но рук не разжал. – Убирайся, если хочешь. Беги. Будь послушной девочкой. Но запомни, если ты выйдешь за эту дверь, для меня ты умрешь. Слышишь? Умрешь навсегда.

Он оттолкнул меня от себя так резко, что я едва удержалась на ногах. Клим откинулся на подушки, хватая ртом воздух, его грудь ходила ходуном под тонкой больничной пижамой, а взгляд был такой, будто он уже начал выжигать меня из своей памяти.

Дверь палаты скрипнула, разбивая эту невыносимую, звенящую тишину. Вошла медсестра, женщина с добрыми глазами, которая совершенно не замечала царившего здесь напряжения.

– Та-ак, Зарницкий, время капельницы, – заворковала она, ловко управляясь со штативом.

Я опустилась на стул у стены, подальше от кровати. Медсестра продолжала что-то щебетать, поправляя иглу в его вене, проверяя скорость потока жидкости. Клим не реагировал. Он замер, закрыв глаза, и только плотно сжатые челюсти выдавали бушевавший внутри шторм.

Медсестра закончила и вышла, пожелав Климу скорейшего выздоровления. Дверь закрылась, и тишина вернулась, став еще тяжелее. Мы больше не разговаривали. Клим не смотрел в мою сторону. Он просто лежал, уткнувшись головой в подушку, упрямо сжав губы. Я сидела, сцепив пальцы до белизны, и считала капли, падающие в пластиковую камеру капельницы. Уйти я не могла. Уйти сейчас означало конец. Навсегда. И я осталась, цепляясь за эту зыбкую, болезненную надежду.

Часы на стене методично отсчитывали минуты. На улице стемнело. Больничный коридор затих. Я чувствовала, как усталость наваливается на меня тяжелым покрывалом, но страх пошевелиться, нарушить этот хрупкий мир был сильнее.

Когда за мной приехала машина из Атласа, я поднялась со стула. Тело затекло, голова гудела. Я подошла к кровати. Клим лежал неподвижно, его дыхание было ровным. Я решила, что он спит. Тихо, стараясь не скрипеть половицами, я вышла из палаты.

Уже закрывая дверь, я бросила последний взгляд на кровать. И наткнулась на его глаза. Клим не спал. Он смотрел на меня в упор, и этот взгляд мне очень не понравился. В нем не было ни злости, ни обиды. В нем было что-то холодное, расчетливое и пугающе спокойное. Как у хищника, который уже принял решение и загнал жертву в ловушку.

Дверь закрылась с мягким щелчком, отрезая меня от него.

В Атлас я вернулась разбитой. Машина доставила меня прямо к жилому корпусу. Я поднялась в свою комнату, не чувствуя ног. Голова раскалывалась. Нужно было смыть с себя этот день и запах больницы. Я включила душ, встав под тугие струи горячей воды. Но вода не помогала. Я все еще чувствовала тиски его пальцев на своих плечах и слышала его слова.

Я вышла из душа, завернувшись в полотенце. На часах было уже поздно. Нужно было поесть, хотя аппетита не было совершенно. Я быстро приготовила себе одежду. Джинсы, толстовка, та самая, неоновая, Клима, которую я так и не вернула. Плевать на форму. Я прижала ее к лицу, вдыхая запах его тела, смешанный со стиральным порошком. Слезы снова подступили к глазам, но я сдержала их. Нужно быть сильной.

Я спустилась в столовую к ужину. Народу было немного, большинство студентов уже разошлись. Я взяла поднос, положила себе какую-то еду и направилась к свободному столику в углу.

Сначала я ничего не заметила. Просто привычный шум голосов, звяканье вилок о тарелки. Но когда я прошла мимо столика, где сидела компания третьекурсников, разговоры вдруг стихли. Я почувствовала на себе чей-то взгляд. Повернула голову и наткнулась на незнакомого студента. Он смотрел на меня странно, как-то растерянно и испуганно. И быстро отвел глаза, уткнувшись в телефон.

Я пошла дальше. Тишина расползалась по столовой, как масляное пятно по воде. Куда бы я ни посмотрела, я натыкалась на взгляды. Все оборачивались, перешептывались, показывали пальцами. В их глазах было что-то новое. Не привычное любопытство, зависть, не осуждение за связь с Климом. Это было что-то другое.

Я остановилась посреди зала, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В толстовке Клима, с подносом в руках, я стояла под прицелом сотен глаз. И я не понимала, что случилось. Не понимала, почему Назар, сидевший за дальним столиком с Аней, вдруг вскочил и пошел ко мне, на ходу пряча телефон в карман.

– Николь, – Назар перехватил меня за локоть. – Иди в комнату. Прямо сейчас. Не ешь здесь.

– Назар, что происходит? – прошептала я, чувствуя, как паника ледяными лапами сжимает горло. – Почему все так смотрят?

– Я тебе потом объясню. Просто иди. Пожалуйста.

Я посмотрела на него, потом на столовую. Взгляды продолжали буравить меня. Кто-то усмехнулся. Кто-то что-то прошептал соседу, и тот захохотал.

Что здесь происходит?

Глава 41

Клим лежал, уставившись в потолок, когда дверь палаты открылась. Он сразу узнал уверенные шаги Анри и легкий стук каблуков матери.

– Клим! – мама быстро пересекла комнату и присела на край кровати. Ее холодные ладони легли ему на лицо. – Боже мой, как же ты нас напугал. Мы вылетели первым же рейсом, как только узнали.

Она гладила его по волосам, по щеке, словно боялась, что он снова исчезнет. Клим слабо сжал ее руку.

– Я в порядке, мам.

– Мы останемся, я буду за тобой ухаживать, я...

– Мам, – перебил он, и в его голосе появилась та самая вескость, которая всегда останавливала ее, когда она начинала суетиться. – Все хорошо. Меня уже завтра выписывают. Я справлюсь.

Она еще немного посидела, потом встала.

– Я пойду поговорю с главврачом.

Как только дверь за ней закрылась, Анри подошел ближе, подвинул стул и сел верхом, облокотившись на спинку. Его лицо было непривычно серьезным.

Клим первым нарушил тишину:

– Ты уже в курсе про видео.

Это был не вопрос.

Анри кивнул, не стал притворяться.

– Да. Весь наш круг в курсе. Отец в ярости. Сказал, что «эта сучка окончательно тебя утопила». Его слова, не мои.

Клим тихо выдохнул и закрыл глаза. В груди снова начало жечь то ли от воспаления, то ли от злости.

Он хорошо помнил, что было в этом видео.

Само изображение было размытое, плохо освещенное. Его руки на ее талии, ее голова, запрокинутая назад, вода, стекающая по их телам. Ничего не было видно. Лица скрыты, детали стерты, только тени, только движение, только то, что было между ними, выставлено на всеобщее обозрение.

– Кто-то аккуратно это порезал, – сказал Анри, и в его голосе не было обычной насмешки, только холодная злость. – Как будто специально вырезал так, чтобы ничего не было видно, только силуэты. Чтобы нельзя было опознать на сто процентов. Но все и так знают. Все, кто в курсе, кто видел вас вместе, понимают, кто это.

Клим кивнул.

– Мне переслали ссылку еще вчера вечером. Разлетелось по всем закрытым чатам и нескольким помойным пабликам.

Анри хмыкнул, но без обычной насмешки.

– Огонь видео, надо признать. Очень горячо. Если бы не ситуация, я бы даже похвалил твой стиль.

Клим резко повернул голову. В глазах полыхнула ярость.

– Заткнись, Анри.

– Да ладно тебе, – Анри поднял руки. – Сейчас не до шуток. Отец вне себя. Он уже звонил своим людям в медиа, пытается замять, но поздно. История пошла гулять. «Наследник Зарницких трахается с однокурсницей в душе кампуса» , это звучит слишком вкусно, чтобы просто так исчезнуть.

Клим молчал. Он думал о Николь. О том, как она сейчас сидит где-то одна, смотрит на телефон и видит, как ее тело показывают всем желающим. Эта мысль жгла сильнее, чем воспаление в легких.

– Она уехала, – сказал он глухо. – Заблокировала меня везде. Сбежала домой.

Анри присвистнул.

– Знаешь, что сказал отец? – спросил Анри, и в его голосе появилась насмешливая нотка, которая была его защитой. – Что замять отношения с Громовыми теперь не так-то просто. Что ты должен был думать головой, а не тем, что ниже пояса.

Клим фыркнул, и это был звук, в котором смешались злость и горечь.

– Отец всегда знает, что сказать, чтобы было больнее.

– А еще он сказал, – Анри посмотрел на брата, и в его глазах мелькнуло что-то новое, почти восхищенное, – что теперь тебе только жениться. Что только так можно замять скандал. Сделать из этой истории с сексом, историю любви. Двое молодых людей, страсть, чувства, неизбежный брак. Пресса сожрет это. Общественность успокоится.

Клим повернул голову, посмотрел на брата, и Анри увидел в его глазах то, чего не ожидал, не отрицание гнев или сопротивление. Там было спокойствие. Холодное, расчетливое спокойствие человека, который уже все решил.

– Похоже на то, – сказал Клим, и Анри поперхнулся воздухом.

– Да, ладно? – наконец спросил он, глядя на брата так, будто видел его впервые. – Мой брат, который никогда никому не принадлежал, вдруг готов надеть кольцо?

Клим усмехнулся криво, устало, но решительно.

– А у меня есть выбор? Если я не зафиксирую ее рядом официально, отец ее раздавит. И меня заодно. А я не собираюсь ее терять. Ни из-за видео, ни из-за него, ни из-за всего этого дерьма.

Анри откинулся на стуле и покачал головой.

– Ни хрена себе. Ты действительно влюбился. По-настоящему. Я думал, это просто очередная твоя одержимость.

– Это уже давно не одержимость, – тихо ответил Клим.

– Тогда действуй, – сказал Анри, и в его голосе была поддержка, которую Клим не ожидал, но которая была ему нужна. – Я с тобой. Что бы ни случилось.

Клим кивнул, они сидели в тишине, слушая, как за окном шумит город, как где-то далеко сигналят машины, жизнь идет своим чередом, не обращая внимания на их драмы и скандалы.

– Как думаешь, она согласится? – спросил Анри, и в его голосе появилась привычная насмешка, но она была мягче, чем обычно. – Или ты будешь делать предложение, а она пошлет тебя с твоим благородством куда подальше?

– Вполне вероятно.

В голове крутилась только одна мысль, четкая и окончательная.

Николь Громова, ты от меня теперь никуда не денешься. Ни сейчас. Ни потом. Я тебя заберу. По-хорошему или по-плохому. Но заберу.

– Тогда желаю удачи, – усмехнулся Анри, – Она тебе понадобится.