Текст книги "Ненавидь меня нежно (СИ)"

Автор книги: Морана Ран

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 36

Он прятался.

Это было единственное объяснение тому, что происходило после матча, потому что Клим, который ещё неделю назад не мог прожить и часа без того, чтобы не коснуться меня, не посмотреть в мою сторону, не найти предлог оказаться рядом, вдруг исчез. Растворился в расписании Атласа, стал неуловимым, как призрак, и я ловила себя на том, что высматриваю его в столовой, в коридорах, в библиотеке, но каждый раз, когда я думала, что вот он, сейчас я подойду, он словно чувствовал мой взгляд и исчезал за очередным поворотом. Ускользал, испарялся, оставляя после себя только легкое чувство недоумения и растущей тревоги.

Он был очень занят.

Так говорили его друзья, когда я, отчаявшись, подходила к Назару или Антону и спрашивала, где Клим, и они пожимали плечами и отвечали, готовится к выезду на озеро Ладогу, там какие-то исследования, сама знаешь, Зарницкий, когда дело касается работы, становится монстром, никого не видит и ничего не слышит, так что ты не переживай, он появится.

И по ночам он появлялся.

Я просыпалась от того, что кровать прогибалась под тяжестью его тела, и его руки обхватывали меня со спины, притягивая к горячему торсу. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его губы, касающиеся затылка, его шепот, такой тихий, что я не могла разобрать слов, только интонацию, уставшую, измученную, и когда я поворачивалась к нему, чтобы спросить, чтобы понять, чтобы наконец поговорить о том, что случилось в раздевалке, он уже спал.

Так прошла неделя.

А потом он уехал на Ладогу.

Я узнала об этом случайно, от Ани, которая забежала ко мне утром с новостью, наши уезжают на исследования, представляешь, на целых две недели. Сначала Клим, а по позже и Назар.

Назар сказал, что там дикий холод, но им все равно, они будут лед бурить и пробы воды брать, и я кивала, делая вид, что меня это не касается, что мне все равно, что Клим не позвал меня с собой, не попрощался нормально, не объяснил ничего, просто уехал, оставив после себя пустоту в моей постели и миллион вопросов, на которые не было ответов.

Я злилась.

Я скучала.

Я ненавидела его за это трусливое бегство и любила до дрожи в коленях, и две Николь внутри меня снова начали свою бесконечную войну. Только теперь первая, та, что помнила унижение и видела, как он растоптал Викторию, торжествовала и шептала, видишь, я же говорила, он не умеет любить, он сбежит при первой же возможности, а вторая, та, что помнила его руки, его шепот, его признание в раздевалке, плакала и не верила, что те три слова были случайностью.

Я решила отвлечься.

Я пошла искать Аню, потому что с ней всегда становилось легче, она умела слушать и не задавать лишних вопросов, она принимала меня любой и не осуждала за слабость.

А когда нашла, потеряла дар речи.

Она стояла на смотровой, в лучах закатного солнца. А напротив нее, Назар. Они целовались медленно, нежно, как будто весь мир исчез. Ее руки лежали у него на плечах, его на ее талии. Они не видели меня. Не слышали.

Я стояла в тени сосен и смотрела.

Внутри что-то сжалось, не от ревности, нет. От странной, щемящей нежности. Они выглядели счастливыми. Настоящими. Без масок, без игр. Просто двое людей, которым хорошо вместе.

Я развернулась и ушла. Не стала мешать. И всю дорогу меня преследовало их лица, счастливые, беззаботные, светящиеся изнутри, и я думала о том, что, наверное, только у меня все так сложно, только у меня любовь превращается в пытку, только я умею выбирать тех, кто делает больно.

Вечером я не выдержала.

Я лежала в кровати, ворочаясь с боку на бок, и смотрела на телефон, на темный экран, который молчал уже четвёртый день. Злость душила меня, злость на него за молчание, на себя за то, что жду, на Аню с Назаром за их дурацкое счастье, и я схватила телефон и начала писать. Не думая, не останавливаясь, просто чтобы разорвать тишину, чтобы напомнить ему о себе, чтобы он знал, что я есть, что я здесь, что я жду.

Я оглядела комнату в поисках вдохновения, и взгляд упал на его толстовку, которую он забыл у меня неделю назад. Модного бренда, неоновую, мягкую, все еще хранящую запах его тела. Я схватила ее, прижала к лицу, вдохнула глубоко, а потом сфотографировала и отправила ему с подписью:

Она у меня в заложниках. Если хочешь вернуть, условия выставлю позже.

Ответ пришёл через минуту.

Клим:

Ты хочешь миллион долларов и вертол е т?

Я улыбнулась, впервые за эту долгую, одинокую неделю, и пальцы сами застучали по экрану.

Николь:

Миллион долларов? За такую старую тряпку? Обижаешь. Я собираюсь требовать что-то действительно ценное.

Клим:

Например?

Николь:

Например, чтобы ты ответил на сообщения быстрее чем через сутки.

Пауза. Длинная, томительная. Я уже начала кусать губы, думая, что перегнула палку, что сейчас он снова замолчит, уйдёт в свою раковину, и я останусь одна с его толстовкой и дурацкими надеждами.

Клим:

Прости. Я правда был занят. Идиотская экспедиция.

Николь:

Чем именно занимаетесь?

Клим:

Бурим лед, ищем микроорганизмы, которые могут выживать в экстремальных условиях. Звучит скучно, но на самом деле интересно. Только холодно очень. И темно. И я постоянно думаю о тебе.

Последняя фраза ударила в сердце, и я замерла, перечитывая ее снова и снова, пальцы дрожали, когда я набирала ответ.

Николь:

Ладно, тогда по другому. Миллион поцелуев. И ты. Голый.

Клим:

Голый, это легко. А поцелуи, придется отрабатывать частями.

Николь:

Тогда начинай с аванса.

Он прислал фото, селфи в палатке. Улыбка легкая, глаза усталые, но теплые. Волосы растрепаны ветром.

Клим:

Это аванс. Остальное, когда вернусь.

Я улыбнулась экрану.

Николь:

Скучаешь за мной?

Клим:

Скучаю.

Николь:

Очень?

Клим:

Очень. Каждую минуту. Думаю о тебе, когда ложусь спать. Когда просыпаюсь. Когда вижу рассвет над водой. Думаю, как ты бы посмотрела на это вс е . И ул ыбнулась . И я улыбаюсь вместе с тобой.

Я смотрела на экран и чувствовала, как к глазам подступают слезы, глупые, счастливые, облегченные. Потому что он скучал, он думал, он признавался в этой нежности, в этой милоте, которая так не вязалась с его обычным образом холодного циника. Сейчас, в темноте моей комнаты, читая эти строчки, я верила каждому слову.

Я начала писать сообщение, длинное, состоящее из нескольких предложений. Каждое следующее я начинала с определенной буквы, выстраивая их в столбик, как в детской игре, как в том дурацком ребячестве, на которое способны только влюбленные девочки. Я думала, что он не поймет, что он слишком серьезный для таких глупостей, что он просто прочитает и не заметит, но я все равно отправила:

Я сное солнце встречаю.

Т ы где-то рядом, я знаю.

Е сли сегодня придешь -

Б удет из радости дождь.

Я тебе стих сочиняю -

Л учше не знаю признанья,

Ю ное счастье мое.

Б удет с тобою житье

Л учшим из лучших, когда

Ю жная светит звезда!

Мне казалось, Клим ни за что не поймет этот шифр. Он слишком прямолинеен для таких ребусов.

Прошла минута. Пять. Десять. Наконец, телефон завибрировал.

Клим:

Мне кажется, или ты просто очень завуалированно просишь, чтобы я прислал тебе фото своего члена? Ты на что намекаешь такими странными стихами, Николь?

Я захохотала в голос, громко, на всю комнату, зажимая рот ладонью, потому что это было так неожиданно, так по-климовски, так цинично и одновременно смешно.

Ни на что я не намекаю, идиот! – быстро отстучала я.

Не могу прислать, – высветилось на экране. – Я приличный парень, у нас в семье воспитание строгое. До свадьбы ни-ни, терпи.

Пока я переваривала этот ответ, пытаясь понять, серьезно он или снова издевается, экран мигнул в последний раз.

Клим добавил:

На ужин зовут, костер уже развели. Увидимся скоро.

И следом пришло самое последнее смс, от которого у меня перехватило дыхание.

Клим:

И я тебя.

Значит, все-таки понял.

Глава 37

Мы летели около двух часов, и все это время я не могла оторваться от иллюминатора, наблюдая, как привычный мир Атласа исчезает, уступая место бескрайним заснеженным лесам. Замерзшие реки, казались черными лентами на белом полотне, и наконец перед нами открылось озеро, огромное, серое, покрытое льдом, уходящее за горизонт, сливающееся с небом в единую бесконечную гладь, где невозможно было понять, где заканчивается вода и начинается небо.

Шум винтов вертолета забивал все мысли, превращая мир в сплошной вибрирующий гул. Ладога казалась мертвой, застывшей. Я посмотрела на своего спутника, интересно, он тоже разделял мой восторг, и восхищение природой.

Назар, сидевший напротив, выглядел на удивление серьезным. Он долго ломался, не хотел брать меня с собой, говорил, что Клим его уничтожит, но в итоге сдался под моим напором. Наверное, он и сам понимал, что между нами с Зарницким происходит что-то, что не терпит долгих разлук.

Когда вертолет начал снижаться, я увидела крошечные точки палаточного лагеря. Они выглядели так беззащитно посреди этого ледяного пространства.

Назар что-то кричал пилоту, а я рассматривала буровую установку, фигурки людей, которые копошились вокруг, и среди них я сразу узнала его, даже с высоты, даже среди одинаковых курток, даже не видя лица.

Мы приземлились на расчищенный пятачок, и снежный вихрь тут же ослепил меня. Как только я спрыгнула на лед, мороз мгновенно обжег лицо, выбивая из легких остатки теплого воздуха.

Клим стоял у края большой проруби, о чем-то разговаривая с преподавателем, и его поза была расслабленной, но когда вертолет начал садиться, он поднял голову, прищурился, пытаясь разглядеть, кто пожаловал к ним в гости.

Я побежала к нему, поскользнулась, чуть не упала, но удержала равновесие и продолжила бежать, не чувствуя холода, не чувствуя ветра, не чувствуя ничего, кроме бешеного стука сердца, которое колотилось где-то в горле.

Клим замер.

Сначала на его лице отразилось полное недоумение. Он явно решил, что у него начались галлюцинации от холода и усталости. Но когда я подбежала ближе, его глаза расширились.

Клим сорвался с места, едва не сбив по пути какого-то парня с ящиком. Он подошел вплотную, тяжело дыша, и просто смотрел на меня, будто проверял, настоящая я или нет. В его взгляде вспыхнула такая смесь ярости и дикого, неконтролируемого облегчения, что у меня перехватило дыхание.

– Ты совсем с ума сошла, Николь? – прохрипел он, хватая меня за плечи и притягивая к себе. – Ты хоть понимаешь, куда прилетела? Здесь минус тридцать по ночам!

Я молча улыбалась, счастливо глядя в его обветренное лицо.

– Ты с ума сошла, – повторил он мне в макушку, и в его голосе смешались злость, облегчение, любовь, и что-то, что я не могла разобрать. – Как ты здесь оказалась?

– Назар подвез, – сказала я, кивая в сторону вертолета, где Назар уже выгружал вещи и делал вид, что его здесь нет, что он вообще не при чем, просто случайный прохожий.

Клим медленно отстранился, перевел взгляд на друга, и тот поднял руки вверх, изображая полную капитуляцию.

– Она сама напросилась, – крикнул Назар, пятясь к палаткам. – Я был против! Я говорил, что ты в бешенстве! Она не послушала!

Клим покачал голой, но я видела, как уголки его губ подрагивают, сдерживая улыбку, и это было лучше любых слов.

– Пойдем, – сказал он, беря меня за руку, и его пальцы были ледяными, но я сжала их крепко, не отпуская. – Покажу тебе, что мы тут делаем.

Клим не выпускал мою руку, пока вел к надувному модулю, который служил им столовой и зоной отдыха, одновременно. Внутри было на удивление тепло, пахло дизельным генератором, супом и крепким кофе.

– Раздевайся, – скомандовал Клим, помогая мне расстегнуть тяжелую куртку. – Сначала согреешься и поешь, а потом буду читать тебе нотации о том, что Ладога, это не место для прогулок в капроновых колготках.

– Я в термобелье, Зарницкий, не ворчи!

Клим притащил две дымящиеся миски с каким-то густым варевом. Он сел напротив, и я видела, как он жадно всматривается в мое лицо, будто все еще не верил, что я не мираж. Мы ели молча, деля одну кружку обжигающего чая на двоих. Здесь, в этой тесной палатке, среди разбросанных чертежей и датчиков, все казалось каким-то запредельно настоящим.

– Тут красиво, – подала я голос, когда с едой было покончено. – Как в другом мире.

– Красиво и смертельно опасно, – Клим отставил кружку и посмотрел на меня. – Лед в этом году капризный. Постоянные подвижки, течение подмывает снизу.

– Покажи мне его, – я кивнула на выход. – Я хочу увидеть закат на льду. Обещаю, буду ходить за тобой след в след.

Он вздохнул, но я видела, что ему и самому хочется побыть со мной подальше от любопытных глаз команды. Мы снова оделись и вышли наружу. Солнце уже коснулось горизонта, превращая ледяную пустыню в полотно из расплавленного золота. Под ногами скрипел снег, и мы медленно побрели в сторону от лагеря.

Мы пошли по льду, и я смотрела по сторонам, пораженная суровой красотой этого места, где не было ничего, кроме бесконечной белизны, серого неба и ветра, который дул с озера, обжигая лицо и заставляя щуриться.

– Знаешь, – сказала я, когда мы стояли у края большой полыньи, глядя в темную воду, – если бы мне еще полгода назад сказали, что я буду стоять с тобой на Ладоге, слушать про бактерии и чувствовать себя абсолютно счастливой, я бы ни за что не поверила.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то ранимое, нежное.

– А во что бы ты поверила? – спросил он вкрадчиво.

– Я бы поверила, что ты продолжаешь меня мучить, – честно ответила я. – Что ты смотришь на меня сверху вниз и говоришь гадости. Что я ненавижу тебя и хочу, чтобы ты исчез.

– А теперь?

– А теперь я смотрю на тебя и иногда все еще хочу прибить, – усмехнулась я, а он рассмеялся, этот смех разнесся над ледяным озером, отражаясь от невидимого берега. – Но при этом я здесь. И даже не жалею.

Мы пошли дальше, удаляясь от лагеря, туда, где лед был чище, прозрачнее, я смотрела вниз, на глубокую воду, которая казалась бездонной, и думала о том, что полгода назад я боялась этого человека, а теперь иду держась за руки, и ничего не боюсь.

Клим остановился, огляделся, потом посмотрел на меня.

– Здесь самое красивое место, – сказал он. – Я иногда прихожу сюда, когда хочу побыть один.

Я опустила глаза и снова увидела под ногами черную воду, которая уходила куда-то вниз, в глубину. На мгновение мне стало страшно, потому что казалось, что подо мной нет ничего, только эта бездна, готовая разверзнуться и поглотить меня.

– Страшно? – спросил он, чувствуя мое напряжение.

– Немного, – призналась я. – Но с тобой не страшно.

Клим улыбнулся, и его рука сжала мою крепче.

И в этот момент я услышала звук.

Глубокий стон, уходящий куда-то под воду. Я почувствовала, как под подошвами сапог что-то дрогнуло.

– Что это? – прошептала я, инстинктивно прижимаясь к нему.

– Лед играет, – Клим мгновенно подобрался, его взгляд стал жестким. – Ветер сменился. Нам нужно уходить. Пойдем потихоньку назад.

Но стоило нам сделать шаг, как раздался резкий, сухой треск, похожий на выстрел. Прямо между нами, словно черная змея, побежала трещина. Она росла с невероятной скоростью, разделяя ледяное поле.

– Клим, это нехорошо, – выдохнула я, глядя, как подо мной начинает качаться огромный пласт.

– Да, – отрывисто бросил он. – Стой! Не двигайся!

Трещина росла, и я видела, как она расходится в стороны.

– Идем, – сказал Клим, и голос его был спокойным, слишком спокойным, это спокойствие пугало больше, чем если бы он закричал. – Медленно. Не беги, не делай резких движений. Просто идем потихоньку.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мы начали двигаться, маленькими шагами, медленно, я смотрела только на него, на его лицо, на его глаза, которые были прикованы к трещине, я чувствовала, как он сжимает мою руку.

Трещина пошла быстрее.

Я услышала громкий, страшный хруст, и лед под ногами качнулся, я пошатнулась, а в следующую секунду Клим толкнул меня.

Так сильно, что я отлетела в сторону, упала на лед, проехала по нему несколько метров, больно ударившись плечом и головой. А когда я подняла глаза, его уже не было там, где мы стояли минуту назад.

– Клим! – закричала я, вскакивая.

С оглушительным всплеском ледяная, черная вода Ладоги сомкнулась над его головой, оставляя на поверхности лишь крошево льда .

Где-то далеко я слышала крики Назара, бегущих людей, но все это было где-то в другом мире А здесь, была только я и тишина, и вода, которая не отпускала его.

Глава 38

Лед под ним просто исчез.

Не провалился медленно, не треснул под тяжестью, он разошелся в разные стороны. Его голова мелькнула на поверхности, руки взметнулись, пытаясь ухватиться за край льда, но течение уже подхватило его, потащило под край трещины, и я увидела, как его пальцы скользят по мокрому льду, не находя опоры, как его затягивает под ледяную кромку, в эту черную, холодную бездну, которая не собиралась его отпускать.

– Клим! – заорала я, – Клим!

Я бросилась к пролому, упала на живот, протянула руки, но его уже не было на поверхности. Только мутная вода, которая плескалась в разломе, и пузыри воздуха, которые поднимались из глубины и лопались, лопались, лопались, отсчитывая секунды его жизни.

– Клим! – кричала я, и голос мой разрывал тишину, но вода была безмолвна.

Я сунула руки в ледяную воду, шарила вслепую, пытаясь нащупать хоть что-то, край его куртки, руку, но вода была пустой, холодной, бесконечной, и течение уносило его куда-то в сторону, под лед, в темноту, из которой не возвращаются.

Назар появился откуда-то сбоку, он бежал так быстро, что поскользнулся и упал, но тут же вскочил. Я слышала, как он кричит другим ребятам, чтобы несли веревки, чтобы бежали к трещине, чтобы вызывали спасателей, но все это было где-то далеко, а здесь, на краю этой черной дыры, была только я и вода, которая забирала его с каждой секундой все глубже.

– Он там, подо льдом! – закричала я Назару, показывая в ту сторону, куда ушло течение. – Течение потащило его туда!

Назар посмотрел туда, куда я показывала, и я увидела, как побелело его лицо, как расширились глаза, как он понял то, что я не хотела понимать, подледное течение, это почти всегда смертный приговор.

– Веревку! – заорал он, срывая с себя куртку. – Давайте быстрее!

Кто-то из ребят подбежал с мотком альпинистской веревки, и Назар на ходу обвязывался, я видела, как дрожат его руки, как он торопится, как каждое движение дается ему с трудом, потому что он понимает, что каждая секунда может стать последней.

– Я ныряю, – сказал он, и в его голосе не было страха, только холодная, жесткая решимость. – Держите веревку. Как дерну, тащите.

– Назар, там течение, – сказал кто-то, и голос этого парня дрожал. – Ты не найдешь его, там темно, там...

– Заткнись! – рявкнул Назар и прыгнул в воду.

Я смотрела, как вода сомкнулась над ним, как веревка поползла вниз, как ребята держали ее, перебирая руками, и я считала секунды, которые тянулись бесконечно, и ничего не было в этом мире важнее надежды, которая таяла с каждой секундой.

Десять секунд. Двадцать. Полминуты. Я не дышала. Я не моргала. Я смотрела на черную гладь и ждала, когда Назар вынырнет, с ним или без него.

Веревка дернулась.

– Тащи! – закричал кто-то, и ребята начали тянуть, выбирая веревку метр за метром, и я видела, как напряглись их лица, как руки скользили по мокрой длине, как они боролись с тяжестью и течением, которое пыталось отнять у них то, что они вытягивали из глубины.

Из воды показалась голова Назара, он хватал ртом воздух, кашлял, отплевывался, но его руки держали что-то тяжелое, безжизненное, и я не сразу поняла, что это Клим, что он нашел его, что он вытащил его из-под льда, что течение не успело унести его слишком далеко.

– Помогите! -закричал Назар, и ребята бросились к воде, хватая Клима за куртку, за руки, за все, до чего могли дотянуться. Они вытащили его, а я подползла к нему, увидела его лицо, белое, с синими губами, с закрытыми глазами, он не дышал.

– Клим! – я схватила его за плечи, трясла, била по щекам, но он не реагировал, и его тело было холодным, слишком холодным. – Клим, пожалуйста, дыши, дыши!

Назар выбрался на лед, он кашлял, его трясло, но он оттолкнул меня, опустился на колени рядом с Климом и начал делать искусственное дыхание вдох, нажатие на грудь, вдох, нажатие. Я смотрела на его руки, которые ритмично давили на грудную клетку, и на лицо Клима, которое оставалось серым, равнодушным, неживым.

– Давай, давай, – бормотал Назар, и в его голосе было что-то упрямое, отчаянное. – Ты не смеешь, ты не смеешь, слышишь? Давай!

И вдруг Клим закашлялся.

Это был не кашель, а какой-то хрип, спазм, судорога, которая сотрясла все его тело, из его рта хлынула вода,он пытался вдохнуть, но не мог, и я перевернула его на бок, помогая.

– Дыши, – шептала я, и слезы текли по щекам, замерзая на ветру. – Дыши, Клим, дыши.

Наконец он сделал вдох.

Глубокий, судорожный, рваный, и за ним еще один, и еще, я чувствовала, как его тело содрогается от кашля и дрожи, как он пытается согнуться, сжаться, защититься от холода, который проник внутрь, в легкие, в кровь, в каждую клетку.

– Надо в палатку, – сказал Назар, и голос его был срывающимся, руки тряслись, но он уже отдавал команды. – Тащите его, быстро, там грелки, спальники, водку, все тащите!

Клима подняли, он был почти без сознания, ноги не держали, голова моталась. Я шла рядом, держала его руку, говорила какие-то глупые, бессмысленные слова, которые он не слышал, но мне нужно было их говорить. Чтобы не сойти с ума, чтобы верить, что он жив, что он дышит, что он сейчас в палатке согреется и откроет глаза.

В палатке было жарко, натоплено, нас встретили испуганные лица. Клима уложили на спальник, начали стягивать с него мокрую одежду. Я видела его тело белое, с синюшным отливом, покрытое мурашками, и оно не дрожало, и это было страшно, потому что дрожь, это признак того, что организм борется, а если дрожи нет, значит, организм сдался.

– Растирайте, – сказал кто-то, и ребята начали растирать его полотенцами, руками, всем, чем могли, и я сидела рядом, держала его холодную, безжизненную руку и смотрела на его лицо, которое казалось восковым, неживым.

– Клим, – шептала я, а слезы капали на его пальцы. – Клим, вернись, пожалуйста, вернись.

Он не открывал глаза, но его пальцы чуть-чуть шевельнулись, сжали мою руку. Я почувствовала эту слабую, почти неощутимую силу, и заплакала сильнее от облегчения, от радости, от надежды, которая вспыхнула с новой силой.

– Он шевелится! – закричала я, и Назар подскочил к нам, посмотрел на руку Клима, на его лицо, я увидела, как его глаза наполняются слезами, которые он сдерживал, стиснув зубы.

– Живучий, – сказал он хрипло.

Клима закутали в спальники, обложили грелками, сунули в руки кружку с горячей водой. Но он не мог пить, зубы стучали, руки тряслись, я держала кружку, помогала ему сделать глоток. Он смотрел на меня мутными, ничего не понимающими глазами, но я видела, как он медленно возвращается, как цвет возвращается к его лицу, как начинается дрожь мелкая, болезненная.

– Ты как? – спросила я, когда он смог сделать несколько глотков и перестал кашлять.

Он посмотрел на меня, и в его глазах появилось что-то похожее на улыбку, такую слабую, такую измученную.

– Жить буду, – прохрипел он, голос был чужим, хриплым.

Я сидела рядом, держала его руку, смотрела, как он дышит и считала каждый вдох, каждый выдох, каждую секунду, которая возвращала его мне.

Назар сидел в углу палатки, закутанный в одеяла, пил горячий чай из кружки, и я видела, как его руки все еще дрожат. Не от холода, от пережитого ужаса, от того, что он чуть не потерял друга, от того, что он нырял в ледяную воду и шарил в темноте, пока не наткнулся на тело Клима.

– Спасибо, – сказала я, глядя на него. – Ты спас его.

– Он бы и сам выплыл, – ответил Назар, отводя взгляд. – Я просто помог немного.

– Не выплыл бы, – сказал Клим.

В палатке повисла тишина, и я чувствовала, как тяжело всем, кто был здесь, как каждый осознает, насколько близка была трагедия.

Я посмотрела на Клима, на его лицо, на котором медленно проступал цвет, на его руки, которые начинали розоветь, и чувствовала, как страх отпускает, как уходит паника, как возвращается способность думать и дышать.

– Ты дурак, – сказала я тихо. – Дурак, идиот, придурок.

– Я понял, – он открыл глаза и посмотрел на меня, в его взгляде было столько тепла, столько благодарности, столько того, что он никогда не умел выражать словами, что я снова заплакала, и он вытер мои слезы ледяными, дрожащими пальцами, это прикосновение было нежнее всех поцелуев на свете.

– Не плачь, – сказал он. – Я же живой.

– Знаю, – всхлипнула я. – Поэтому и плачу.

Он усмехнулся, и я увидела, как он устал. Как силы покидают его, как глаза закрываются сами собой. Я придвинулась ближе, обняла его, чувствуя, как его тело согревается, как дрожь постепенно утихает, как дыхание становится глубже и спокойнее.

– Отдыхай, – прошептала я, и он кивнул, не открывая глаз.

А ночью ему стало хуже.