Текст книги "Ненавидь меня нежно (СИ)"
Автор книги: Морана Ран
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 19 страниц)
Глава 34
Месяц в Атласе пролетел как один долгий, тягучий сон, в котором реальность перемешалась с наваждением, и я перестала понимать, где заканчивается игра и начинается правда, потому что Клим не отпускал меня ни на шаг. Но при этом на людях держался так же отстраненно, как и раньше, и только по ночам, в тишине моей комнаты, срывал с меня одежду и доказывал снова и снова, что я принадлежу ему. И эта двойственность сводила с ума, заставляя первую Николь, ту, что помнила унижение, ненавидеть себя за то, как жадно вторая Николь ждала заката, когда он снова придет.
В субботу утром, когда снегопад наконец прекратился и солнце залило белые сугробы ослепительным светом, Клим постучал в мою дверь раньше обычного, и в его глазах горел тот самый опасный огонь, от которого у меня подгибались колени.
– Одевайся теплее, – сказал он вместо приветствия, окинув меня взглядом, от которого по коже побежали мурашки. – Идем. Только тихо, чтобы твоя подружка не увязалась.
Я хотела спросить куда, но он уже развернулся и пошел по коридору, не сомневаясь, что я послушно поплетусь за ним, и, как всегда, оказался прав, потому что спорить с ним, когда он надевал этот образ загадочного и властного хозяина положения, было бесполезно, да и любопытство разъедало изнутри.
Мы вышли на улицу, и морозный воздух обжег легкие, но Клим уверенно вёл меня в обход главных дорожек, туда, где за жилым корпусом начинался небольшой лесок. Я никогда раньше здесь не была, потому что это место казалось запретным, закрытым от посторонних глаз, и от этого сердце билось чаще, не только от быстрой ходьбы по глубокому снегу.
Он молчал, и я молчала, проваливаясь в сугробы и цепляясь за его руку, которую он неожиданно протянул, когда я споткнулась. И это мимолетное прикосновение обожгло даже сквозь толстые перчатки, напоминая о том, как эти же пальцы сжимали мои бедра всего несколько часов назад.
Первое, что я услышала, был звук, протяжный, переливчатый крик, похожий на серебряный колокольчик, и я замерла, вслушиваясь в эту неземную мелодию, а Клим улыбнулся той самой краешком губ улыбкой, от которой у меня подкашивались колени, и кивнул вперед.
– Иди, не бойся.
Я сделала несколько шагов и застыла, пораженная открывшимся зрелищем, огромный вольер, затянутый сверху мелкой сеткой, чтобы птицы не улетели, и внутри него настоящая снежная сказка, потому что по белому настилу важно расхаживали полярные совы. Белые, как сам снег, с желтыми глазами, в которых горел древний, мудрый огонь, они поворачивали свои круглые головы почти на триста шестьдесят градусов, провожая нас внимательными, немигающими взглядами.
Одна из сов, самая крупная, сидела на высоком шесте, врытом в центр вольера. Смотрела прямо на меня сверху вниз, и в этом взгляде было столько достоинства и отстраненного превосходства, что я невольно почувствовала себя маленькой и незначительной перед этим созданием, которое словно говорило, я здесь повелеваю, а ты всего лишь гостья.
Клим встал рядом, положив руку мне на талию, и его тепло проникло сквозь несколько слоев одежды, согревая и успокаивая.
– Она здесь самая старая, – сказал он тихо, кивая на сову на шесте. – Ее зовут Белая Королева. Она живёт здесь уже больше двадцати лет.
Сова, будто услышав своё имя, моргнула и расправила крылья, и я заворожённо смотрела, как белые перья переливаются на солнце, отливая голубизной и серебром, и в этом движении было столько грации и силы, что у меня перехватило дыхание.
– Они охотятся ночью, – продолжал Клим, и его голос звучал как закадровый текст в документальном фильме о природе, только этот фильм был моей жизнью, и главную роль в нем играл он. – Видишь, какие у них глаза? Они видят в темноте лучше любой кошки. А уши расположены асимметрично, чтобы точнее определять, где под снегом бежит мышь.
Он говорил, а я смотрела на него, на его профиль, на то, как оживляется его лицо, когда он рассказывает об этих птицах, и понимала, что вижу его совсем другим, не тем холодным, расчетливым манипулятором, каким он был в Атласе, а мальчишкой, который бегал сюда тайком, чтобы наблюдать за совами, и кормить их.
– Хочешь покормить? – спросил он, словно прочитал мои мысли, и в его глазах блеснул озорной огонек. – У меня есть мясо.
Он достал из кармана пальто небольшой сверток, развернул его, и я увидела кусочки сырого мяса, замороженные, но уже начинающие оттаивать от тепла его тела, и протянул мне один.
– Только осторожно. Клюв у нее острый.
Я взяла кусочек, чувствуя, как холод мяса обжигает пальцы даже сквозь перчатку, и подошла к сетке, протягивая руку. Белая Королева, словно только и ждала этого приглашения, плавно слетела с шеста и бесшумно приземлилась прямо напротив меня. Я смотрела в ее желтые глаза, окруженные кольцами перьев, и чувствовала, как время замирает, останавливается, застывает, как этот снег вокруг нас.
Она взяла мясо, аккуратно, едва коснувшись моих пальцев клювом, и я ощутила это прикосновение, уверенное и в то же время невероятно деликатное, и на мгновение мне показалось, что я приручаю не просто дикую птицу, а что-то в себе самой, недоверчивое, что наконец соглашается принять пищу из чужих рук.
Клим стоял за моей спиной, и я чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Когда я обернулась к нему, с глазами, полными слез восторга, которые мороз тут же превращал в ледяные кристаллики на ресницах, он улыбнулся мне той улыбкой, которую не видел никто и никогда, и сказал тихо, почти шепотом, будто боялся спугнуть этот момент:
– Ты ей понравилась. Это редкость. Она вообще никого к себе не подпускает, кроме меня и смотрителя.
Я смотрела на него во все глаза, и в груди разрасталось что-то огромное, теплое, пугающее своей силой. Я знала, что запомню этот момент навсегда, его лицо, освещенное холодным зимним солнцем, белую сову на снегу, тишину, нарушаемую только редкими криками птиц и нашим дыханием, и ту невероятную, почти неправдоподобную нежность, которая возникла между нами посреди этого ледяного царства.
Вторая сова, поменьше, подлетела ближе и с интересом уставилась на нас, склонив голову набок, и этот комичный жест заставил меня рассмеяться, разрушив напряжение момента. Клим рассмеялся следом, и наш смех разнесся по заснеженному лесу, вспугивая с веток налипший снег и заставляя сов удивленно хлопать глазами.
– А эту как зовут? – спросила я, кивая на любопытную птицу.
– Снежка, – ответил Клим. – Она младшая. Глупая еще, сует нос куда не надо.
Снежка, будто в подтверждение его слов, подошла вплотную к сетке и попыталась просунуть клюв в ячейку, чтобы добраться до мяса, которое все еще было у меня в руке. Я рассмеялась снова, протягивая ей кусочек, и она схватила его с такой жадностью, что я от неожиданности отдернула руку.
– Осторожнее, – Клим шагнул ближе, прикрывая меня собой, но в его глазах плясали веселые чертики. – Съест тебя вместе с перчаткой и не подавится.
Мы стояли так, прижавшись друг к другу, глядя на сов, которые доедали мясо и поглядывали на нас с надеждой получить добавку, и я чувствовала, как моя рука сама собой тянется к его руке, и наши пальцы переплетаются, и это кажется самым естественным жестом в мире, будто мы делали это тысячи раз до сегодняшнего дня.
– Это наш с тобой секрет, Николь, – сказал Клим.
Я смотрела на него во все глаза, и в этом взгляде было все, и недоверие, которое никак не могло до конца раствориться, и благодарность за то, что он открывает мне себя настоящего.
– Я никому не скажу, – ответила я тихо, и это было обещание, которое я давала не только ему, но и себе, потому что это место, эти птицы, этот момент стали теперь частью меня. Я хотела сохранить их в тайне, как самое дорогое сокровище, как доказательство того, что Клим способен быть не только жестоким и холодным, но и нежным, и уязвимым, и настоящим.
Снежка каркнула что-то на своём совином языке, и Белая Королева ответила ей протяжным криком, и этот диалог птиц звучал как благословение, как одобрение тому, что происходило между нами. Я закрыла глаза на секунду, впитывая этот момент каждой клеточкой, чтобы запомнить его навсегда, чтобы, когда снова наступят тяжелые времена, а они обязательно наступят, я могла вернуться сюда в своих мыслях и согреться этим воспоминанием.
Я проснулась от холода.
Это было первое, что я осознала, ледяной воздух, касающийся спины, хотя минуту назад, во сне, мне было жарко и уютно в кольце его рук. Я потянулась назад, туда, где должно было находиться его твердое, горячее тело, и наткнулась на пустоту. На остывшую простыню, на смятую подушку, которая все еще хранила запах его кожи, его волос, того особого аромата, который принадлежал только ему и который я уже научилась различать среди сотни других.
Я открыла глаза.
Комната была погружена в полумрак, только бледный лунный свет пробивался сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на полу причудливые серебряные узоры. Клим никогда не уходил посреди ночи, никогда не оставлял меня одну в этой кровати, где мы засыпали вместе, переплетенные телами, и просыпались тоже вместе, будто так и должно быть.
Я села, прислушиваясь к тишине.
И тогда я услышала голоса.
Они доносились из коридора, приглушенные расстоянием и закрытой дверью, но я все равно узнала их, потому что один из них я знала лучше, чем свой собственный, низкий, хрипловатый голос Клима, который сейчас звучал жестко и отрывисто. Другой голос, женский, прерывистый, умоляющий, полный слез и отчаяния, и этот голос тоже был мне знаком, слишком хорошо знаком, чтобы я могла ошибиться.
Виктория.
Ноги сами понесли меня к выходу.
Я не помнила, как встала, как накинула халат, как подошла к двери и приоткрыла ее на миллиметр, ровно настолько, чтобы видеть узкую полоску коридора, залитого холодным светом дежурных ламп, и в этой полоске, я увидела их.
Они стояли в нише у окна, там, где за толстым стеклом кружился снег, падая и падая в бесконечном танце. Клим был прислонен спиной к подоконнику, скрестив руки на груди, и на его лице застыло выражение такой ледяной, такой абсолютной отстраненности, что у меня внутри все оборвалось, потому что таким я его еще не видела, абсолютное равнодушие. Словно перед ним стояла не живая женщина, рыдающая и умоляющая, а пустое место, мебель, предмет, не заслуживающий даже взгляда.
Виктория плакала, ее слезы текли по щекам не переставая, и она тянула к нему руки, и ее голос, такой красивый и звонкий обычно, сейчас срывался на хрип, на какой-то звериный скулеж, от которого у меня закладывало уши. Я знала это чувство, я сама была на ее месте когда-то, я сама ползала перед ним мысленно, умоляя о тепле, о взгляде, о слове.
– Клим, пожалуйста, – рыдала она. – Я все исправлю, я стану другой, я сделаю все, что ты скажешь, только дай мне ещё один шанс, только посмотри на меня, пожалуйста, посмотри...
Он смотрел.
Он смотрел на нее сверху вниз, и в этом взгляде не было ничего, ни жалости, ни гнева, ни презрения, даже ненависти не было, только абсолютная, космическая пустота.
– Хватит, – сказал он, и голос его звучал ровно, спокойно, равнодушно. – Ты унижаешь себя.
– Мне плевать! – закричала она. – Мне плевать на себя, мне плевать на гордость, мне нужен только ты, я не могу без тебя.
– Послушай меня внимательно, – произнес он, и каждое слово падало в тишину коридора, как камень в воду, расходясь кругами ледяной, нечеловеческой жестокости. – Между нами ничего нет. Никогда не было. То, что ты придумала себе в голове, существует только там. Я не люблю тебя. Я никогда тебя не любил. Ты забудешь, что когда-то знала меня. Ты перестанешь искать со мной встреч. Ты перестанешь писать мне сообщения. Если ты хоть раз, хоть одним глазом посмотришь в мою сторону, если ты подойдешь ко мне или к ней ближе, чем на десять метров, я уничтожу все, что тебе дорого. И ты будешь смотреть на это и знать, что это ты во всем виновата.
Я отшатнулась от двери.
Если вдруг он так и не решит для себя, любит он меня или нет, если я когда-нибудь стану для него такой же, как Виктория, если я перестану быть нужной, если он найдет другую, или просто устанет, или поймет, что ошибся, он будет со мной таким же?
Он будет стоять надо мной, смотреть на меня этим пустым, ледяным взглядом, перешагивать через меня, лежащую у его ног, и говорить эти страшные слова об уничтожении моей жизни, всего, что мне дорого?
Я зажмурилась, пытаясь прогнать это видение, но оно не уходило, оно врезалось в мозг раскаленным железом, и я видела себя на месте Виктории.
Я метнулась к кровати, нырнула под одеяло, притворилась спящей, заставила себя дышать ровно, глубоко.
Дверь открылась.
Клим вошел в комнату, и я чувствовала его присутствие, его взгляд на своей спине.
Он разделся.
Он лег рядом.
Он обнял меня, притянул к себе, уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала его дыхание, теплое, ровное, спокойное, и это было невыносимо, лежать в его объятиях, чувствовать его тепло, его заботу, его нежность, и знать, знать наверняка, что этот же человек только что раздавил другую женщину, растоптал ее, уничтожил, не моргнув глазом.
Я не спала всю ночь.
Я лежала, притворяясь спящей, и смотрела в стену, и задавала себе этот вопрос снова и снова, пока за окном не начал расцветать рассвет, пока снег не перестал кружиться в своем бесконечном танце, пока утро не вступило в свои права.
Потому что, я знала.
Если вдруг он не решит для себя, он будет со мной таким же.
И я не знала, что мне делать с этим знанием.
Глава 35
– Громова, задержись.
Я замерла, когда голос Эдельштейн разрезал гул пустеющей аудитории.
Я заставила себя медленно, спокойно сложить тетради в сумку. Не оборачиваться. Не показывать, что мне есть чего бояться. Только когда стихли последние шаги и дверь за потоком закрылась, я подняла голову.
Эдельштейн стояла у окна. Солнце било ей в спину, превращая лицо в темный, нечитаемый силуэт. Руки скрещены на груди. Поза, которую я выучила на ее же лекциях закрытая, доминирующая.
– Подойди.
Голос ровный. Без эмоций. Это пугало больше, чем если бы она кричала.
Я подошла. Остановилась в паре метров от ее стола. Пульс тяжело и глухо бился под ребрами.
– Садись.
Она кивнула на стул напротив. Я села, выпрямила спину так, что позвонки хрустнули. Сложила руки на коленях. Лицо, ледяная маска, которой меня научил этот проклятый Атлас.
Эдельштейн молчала долго. Слишком долго. Она рассматривала меня так, будто я была экспонатом в музее редким, но не особо ценным.
– Ты знаешь, кто такой Александр Зарницкий? – наконец спросила она.
– Отец Клима, – ответила я.
– Он звонил мне неделю назад. Интересовался тобой. Конкретно, твоими отношениями с его сыном.
Внутри все сжалось в тугой, холодный узел. Я промолчала.
– Знаешь, что он сказал?
– Догадываюсь.
Эдельштейн резко склонилась ближе. Ее глаза, впились в мое лицо.
– Он сказал, что ты неподходящая компания для Клима. Что твоя семья, конечно, уважаема, но недостаточно, чтобы претендовать на союз с Зарницкими. Что ты, отвлекающий фактор. Что ты мешаешь ему учиться, строить карьеру, думать о будущем.
Каждое слово падало на плечи тяжелым грузом. Но, я молчала.
– И он попросил меня присматривать за вами. – Эдельштейн сделала шаг ближе. -Докладывать. О каждом вашем контакте, каждом разговоре, каждом вечере, который ты проводишь в его комнате. Или он в твоей.
Воздух в аудитории стал вязким, как патока. Я смотрела на Эдельштейн и видела в ее глазах что-то странное. Не враждебность, не презрение. Скорее усталость.
– И что вы ему сказали? – спросила я тихо.
Она усмехнулась. Коротко, безрадостно.
– Я сказала, что Атлас, не детский сад. Что мои студенты, взрослые люди, и их личная жизнь не моя забота, пока она не влияет на учебу. Что докладывать о том, кто с кем спит, я не нанималась.
Я моргнула, этого я не ожидала.
– Он был недоволен. – Она добавила это буднично, остраненно. – Очень недоволен. Пригрозил, что пересмотрит вопрос финансирования моего факультета.
– И вы все равно мне это говорите? – Я сглотнула. – Рискуете карьерой, положением, деньгами?
– А что мне тебе говорить? – Эдельштейн присела на край своего стола. Впервые за все время нашего знакомства она показалась мне не железной леди, а просто женщиной. Усталой женщиной с сединой в волосах. – Я старый преподаватель, Громова. Я таких, как Зарницкий-старший, видела десятками. Они думают, что мир крутится вокруг их денег и их амбиций. Что они могут покупать людей, приказы, даже чувства.
Она покачала головой.
– Но есть вещи, которые не купишь. И твои отношения с его сыном, как раз такая вещь. Хочет он этого или нет.
Я смотрела на нее и не находила слов.
– Я не знаю, что у вас там с Климом. – Она говорила спокойно, без нажима. – Не знаю, любовь это, страсть или просто гормоны. Но знаю одно, его отец будет давить. Будет пытаться разлучить вас. Будет использовать любые методы, от угроз до подкупа. Он уже начал.
Она выдержала паузу.
– Вопрос в том, готова ли ты к этому. Готов ли он.
– Клим ничего не знает. – Это вырвалось само. – Он не в курсе, что отец...
– Конечно, не в курсе. – Эдельштейн перебила меня. – Александр Зарницкий не дурак. Он знает, что если сын узнает о его играх, он взбунтуется. А бунтующий Клим, это проблема, которую даже отец не сможет быстро решить. Поэтому он действует через меня. Через других. Тихо, подло. По-взрослому.
– Спасибо, – сказала я тихо.
– Иди уже. – Эдельштейн махнула рукой. – И помни, я тебе ничего не говорила. Если это дойдет до Зарницкого, я просто скажу, что ты врешь. У меня нет доказательств, у тебя тоже. Так что, молчи. Хотя бы пока.
Я встала. На ватных ногах дошла до двери. Остановилась.
– Марина Викторовна. – Я обернулась. – Почему вы мне это сказали?
Эдельштейн долго смотрела на меня. А потом улыбнулась, впервые за весь разговор.
– Потому что когда-то, очень давно, я тоже была девушкой, которую пытались сломать чужие амбиции. И мне некому было сказать правду. Иди, Громова. И будь осторожна.
Я вышла в коридор.
Дверь за мной закрылась с тихим щелчком.
Я прислонилась к стене спиной, закрыла глаза и попыталась унять дрожь в руках. Отец Клима следит за нами. Он хочет меня уничтожить. А Клим ничего не знает.
И самое страшное, я не знала, рассказывать ли ему.
Матч был жестким. Я смотрела его с трибуны и видела, как Клим врезался в соперника плечом, как тот отлетел в сторону, как Клим скривился, но продолжил игру. Он всегда так делал, терпел до последнего, а после ходил неделями в синяках.
В раздевалку я вошла без стука.
Там было шумно, пахло потом, разогретыми телами. Парни галдели, хлопали друг друга по спинам, хохотали на весь этаж. И посреди всего этого хаоса сидел Клим.
Он был голый по пояс. Волосы мокрые, прилипли ко лбу. По груди и плечам стекали капли воды после душа. А на правом плече, там, где он принял удар, уже расползалась багровая гематома.
Он сидел на скамейке, уронив руки между колен, и тяжело дышал. Когда я вошла, несколько человек обернулись, но быстро потеряли интерес, девушка Клима, ничего нового.
– Ты чего тут делаешь? – спросил брюнетик, развалившийся на соседней скамейке с полотенцем на плечах.
– Пришла лечить вашего героя, – ответила я, подходя к Климу.
Я села рядом на корточки и протянула руку к его плечу. Он дернулся, посмотрел на меня удивленно.
– Больно?
– Нормально.
– Врешь.
Я положила ладонь на горячую, распаренную кожу. Мышцы под пальцами были твердыми, как камень, и мелко дрожали от перенапряжения. Я начала медленно разминать, надавливая подушечками пальцев, разгоняя кровь, убирая спазм.
Клим зашипел сквозь зубы.
– Больно же.
– Терпи.
Я продолжала давить, разминать, гладить. Его кожа горела под моими ладонями, и я чувствовала, как напряжение потихоньку отпускает, как мышцы становятся мягче, податливее.
– Смотри-ка, – раздалось сбоку. – Зарницкий, а ты оказывается ручной. Такой послушный, сидит.
Я подняла глаза. Напротив стоял парень из команды, кажется, его звали Антон. Он улыбался добродушно, без всякой агрессии, просто подкалывал.
Клим даже не повернул головы.
– Завидуй молча.
Парни засмеялись.
Клим сидел молча, позволяя мне продолжать. Он не смотрел на парней, не реагировал на подколки. Только иногда чуть заметно кривился, когда я надавливала слишком сильно.
– Слышь, Зарницкий, – подал голос еще кто-то из глубины раздевалки. – А она всегда за тобой так ухаживает?
– Всегда, – ответил Клим коротко.
– Повезло тебе.
– Знаю.
Я чувствовала, как щеки начинают гореть. Не от смущения, от странного, теплого чувства, которое разливалось внутри. Они говорили о нас как о чем-то обычном, само собой разумеющемся. Как о паре.
Клим вдруг накрыл мою руку своей ладонью. Сжал пальцы. Сильно, почти до боли. Потом поднес мою руку к губам и поцеловал, прямо в раздевалке, при всех.
– Ты как? – спросил он тихо, для меня одной.
– Нормально, – ответила я. Голос чуть дрогнул.
– Не устала?
– Нет.
– Тогда продолжай.
Он отпустил мою руку и снова отвернулся, подставляя плечо. Я положила ладони обратно на горячую кожу и продолжила разминать.
В раздевалке становилось все шумнее. Парни обсуждали игру, кто-то включил музыку на телефоне, двое боролись в углу за полотенце. Обычная атмосфера после победы.
– Зарницкий, – крикнул кто-то из душа, – ты сегодня красавчик! Этот твой проход по краю, я обзавидовался!
Клим хмыкнул, но ничего не ответил. Он сидел с закрытыми глазами, полностью расслабившись под моими руками.
Я разминала уже не только плечо, но и шею, и лопатки, спускаясь ниже по позвоночнику. Он млел. Это было видно по тому, как опустились плечи, как голова чуть склонилась вперед, как разжались кулаки.
– Хорошо, – выдохнул он тихо. – Очень хорошо.
Я улыбнулась, продолжая работать пальцами.
– Я знаю.
Вдруг дверь распахнулась, и в раздевалку влетел Назар. Он все еще прихрамывал, но был уже без костылей.
– Мужики! – заорал он с порога. – Там тренер всех собирает! Чего встали, шевелитесь!
Парни зашевелились, засобирались. Кто-то выключил музыку, кто-то начал быстро натягивать футболки.
Клим не двигался.
– Ты слышал? – спросила я.
– Слышал.
– И?
– И ничего. Я занят.
Вокруг суетились парни, собирали вещи, перекрикивались, но для нас двоих будто существовал только этот маленький островок тишины посреди хаоса.
Клим сидел, привалившись спиной к кафельной стене, и, казалось, окончательно выпал из реальности. Шум раздевалки, хлопанье шкафчиков, бодрые выкрики Назара, свист и смех, доносился до него как сквозь слой ваты. Он был выжат досуха, и только мои пальцы, впивающиеся в его забитые мышцы, удерживали его в сознании.
– Зарницкий! Ты оглох? – Назар проковылял мимо, на ходу натягивая толстовку. -Тренер злой как черт, ждать не будет. Шевели поршнями!
Клим даже глаз не открыл. Он только сильнее прижал меня к своему боку, его пальцы рассеянно поглаживали мое колено, поднимаясь чуть выше.
– Иди, – прошептала я ему в шею. – Тебе правда нужно идти. Оштрафуют же.
– Пусть штрафуют, – пробормотал он, – Мне так хорошо, не хочу двигаться.
Он на мгновение уткнулся лицом в мои волосы, глубоко вдыхая их аромат, смешанный с запахом спортивной раздевалки. Его рука на моем плече собственнически сжалась. Клим был в том пограничном состоянии между диким адреналином после матча и полным физическим истощением, когда фильтры в голове просто перестают работать.
– Никуда не пойду, – сонной скороговоркой выдал он, едва шевеля губами. – Останусь здесь. Черт, Николь... как же я тебя люблю. Просто посиди так еще минуту.
Слова соскользнули с его губ легко, почти буднично, как будто это было самым естественным продолжением его мыслей.
Я замерла. Мои пальцы, до этого методично разминавшие его лопатку, впились в его кожу. Воздух в раздевалке вдруг стал невыносимо густым. Клим сказал это. Сказал без пафоса, без надрыва, без тех игр, в которые мы привыкли играть.
Прошло несколько секунд оглушительной тишины. Клим, почувствовав мою внезапную окаменелость, вдруг вздрогнул. Его веки дрогнули и распахнулись. Он медленно отстранился, глядя на меня затуманенным, еще не до конца соображающим взглядом. В его глазах медленно проступало осознание того, что именно только что вылетело из его рта.
– Что ты..., – начала я, но голос подвел, сорвавшись на хрип.
Клим резко выпрямился, и его лицо тут же застыло, превращаясь в ту самую непроницаемую маску холодного циника, которую он носил как броню. Он быстро отвел взгляд, судорожно потянулся к своей сумке и выудил оттуда чистую футболку.
– Я сказал, пора идти, – бросил он, голос звучал неестественно ровно, даже жестко. -Тренер ждет.
Он натянул футболку через голову, скрывая и багровое плечо, и ту искру паники, которая на мгновение вспыхнула в его глазах. Он не повторил этого. Не объяснился. Просто встал, подхватил сумку и, не оглядываясь, направился к выходу, оставляя меня одну на скамейке посреди пустеющей раздевалки.
