Текст книги "Жестокое правление (ЛП)"

Автор книги: Моника Кейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Черт возьми.

Павел подходит ближе, обнимая меня за шею и наклоняясь, чтобы посмотреть мне в глаза. Это напоминает мне о том, насколько он выше меня. Насколько он больше.

В моей голове всплывает воспоминание о том, как он грубо обращался со мной, когда я была обнаженной. Клянусь, мне понадобится шоковая терапия, чтобы перестать вспоминать ту ночь, которую мы провели вместе.

– Я могу и буду покупать тебе и Кину все, что захочу.

– Извини, но это угроза?

– Нет, это обещание. Когда я чего-то хочу, я очень хорошо умею это получать. – Он наклоняется ближе, его теплое дыхание касается моего уха. – Люди обычно не отказывают мне. Не забывай об этом, angel moy.

Властный рык в его голосе заставляет мое предательское тело напрячься в ответ, и волна желания пробегает по моей спине.

Это только потому, что я не занималась сексом пять лет, напоминаю я себе. И он был моим последним и, давайте признаем, лучшим сексом, который у меня когда-либо был.

Конечно, мой опыт был ограничен, но даже несмотря на это, я знаю, что наша химия была чертовски горячей. Может быть, это мое тело реагирует на его феромоны или что-то в этом роде.

Его глаза темнеют, когда я наклоняю голову, как будто собираюсь поцеловать его, и воздух между нами потрескивает. Он задерживает дыхание, выдавая трещину в своем самообладании.

В эту игру могут играть двое. Я могу повлиять на него так же, как он влияет на меня.

Я провожу пальцем по центру его груди, медленно и обдуманно, прежде чем опустить руку.

– Тебе стоит привыкнуть слышать от меня «нет», – шепчу я. – Потому что ты будешь слышать это очень часто.

Он смеется, ничуть не смущаясь.

– Посмотрим. Хочешь посмотреть нашу комнату?

Нашу комнату? Эти слова ударяют меня, как ледяная вода.

– Вот и пример. Нет никакой «нашей» комнаты. Я буду спать здесь со своим сыном.

Его челюсть напрягается.

– Ты можешь остаться с Кином на этой неделе, пока он привыкнет. После этого ты будешь спать со мной, своим мужем.

Боже, он, наверное, бредит. Это не просьба, даже не требование, а просто констатация факта.

Я повторяю его слова.

– Посмотрим.

Не говоря больше ни слова, я поворачиваюсь и вхожу в комнату, чтобы присоединиться к Кину, который занят изучением реплик окаменелостей динозавров в стеклянных витринах. Боже. Павел действительно не сдерживался.

– Смотри, мама! Кости динозавров! – Кин возбужденно показывает на мини-археологический набор. Как Павел умудрился сделать это за двенадцать часов?

Я приседаю рядом с Кином, чувствуя на себе пристальный взгляд Павла. Его присутствие выбивает меня из равновесия, как стрелка компаса, безумно вращающаяся рядом с магнитом.

– Мне нужно заняться некоторыми делами, – говорит Павел. – Обед скоро будет готов. Если тебе что-нибудь понадобится, обратись к Ярику. Он всегда рядом.

Когда дверь за ним закрывается, я выдыхаю воздух, который, как я не заметила, задержала в легких, и опускаюсь на край кровати, наблюдая, как мой сын весело играет.

Взрыв смеха снаружи вырывает меня из раздумий. Я подхожу к окну, привлеченная детскими голосами. Внизу, в огромном бассейне, окруженном пышными садами, несколько детей плещутся и играют. Мальчик примерно того же возраста, что и Кин, со светлыми кудряшками и громким голосом, выполняет идеальный прыжок с бортика, а Динара аплодирует ему.

Они выглядят такими нормальными и счастливыми.

Кину бы очень понравилось здесь.

Эта мысль приходит незвано, за ней следует волна вины. Эти люди – эти семьи – часть организации, которая преследовала меня и заставила скрываться.

Но когда я вспоминаю последние сутки, я понимаю, что Павел Федоров – единственная причина, по которой я все еще дышу. Саймон был готов пустить мне пулю в лоб, только потому что я отказалась покинуть остров, подвергшийся нападению, без своего ребенка.

Я с трудом сглатываю и смотрю на закрытую дверь. Я не знаю, как примирить все это и что значит то, что я выжила благодаря человеку, которого когда-то боялась больше всего.

24

Павел

Глаза жгут от долгого вглядывания в таблицы, а синее свечение монитора – единственный источник света в моем офисе. Сейчас чертовски раннее утро, но вот чего никто не рассказывает о том, как управлять преступной империей: семьдесят пять процентов этой работы – чертова бумажная волокита. Прибыль, подставные компании, транспортные накладные, замаскированные под что-то совершенно другое. Неприглядная реальность, скрывающаяся за властью.

За окном рассветает. Я спал всего несколько часов. Я все еще не могу поверить, что она здесь.

Пять лет я представлял, как будет, если я снова прикоснусь к ней, проведу с ней еще одну ночь, и теперь Хоуп здесь, под моей крышей. Как моя жена. Но все в этой ситуации чертовски сложно.

Вчера, глядя на ее лицо, когда она увидела комнату Кина, я заметил, как ее выражение полностью смягчилось, а в глазах заблестела искренняя благодарность. Затем я увидел, как ее стены снова поднялись, подозрение заменило удивление, когда она пыталась понять мои намерения. Не могу ее за это винить. После того, что с ней сделал Саймон, она научилась не принимать чью-либо доброту за чистую монету. Тот факт, что я все еще враг в ее глазах, не помогает моему делу.

– Ну, как тебе семейная жизнь?

Динара заходит в мой офис без стука, потому что она никогда не стучит. В этом месяце ее волосы ярко-фиолетовые, с одной стороны свежевыбритые, обнажая геометрические татуировки, ползущие по ее шее. Вокруг ее глаз темные круги; она явно еще не ложилась спать, но это не необычно. Она ведет вампирский образ жизни в своей подвальной технической пещере, питаясь энергетическими напитками и тем, что Ярик заставляет ее есть.

– Я женат меньше суток, так что давай я расскажу тебе, когда пройдет неделя.

Динара без церемоний бросается в кресло напротив моего стола.

– Честно говоря, не уверена, что через неделю все станет лучше.

Я откидываюсь на спинку кресла и смеюсь.

– Она со временем успокоится.

Она прикасается к подбородку, делая вид, что задумалась.

– Интересно, сколько времени обычно требуется людям, чтобы принять принудительный брак с человеком, который помог разрушить империю их отца.

– Очень смешно. Не бросай свою работу. – Я делаю паузу. – И, кстати, хорошая работа со спальней с динозаврами. Она имела успех.

– Еще бы, конечно. – Динара улыбается, явно гордясь собой.

Когда я понял, что нам нужна комната для четырехлетнего мальчика, который, судя по постоянному присутствию его плюшевого зверька, был одержим динозаврами, я попросил Динару привести нашего дизайнера интерьеров в дом и потратить каждую секунду на преобразование этого пространства. Моя единственная инструкция заключалась в том, чтобы создать комнату мечты для ребенка, любящего динозавров. Судя по всему, они справились на отлично.

Я не думал, что меня будет волновать, счастлив ли ребенок, но, увидев чистую радость на его лице, то, как его глаза засияли, когда он получил собственное пространство, наполненное всем, что он мог пожелать, я действительно почувствовал себя довольно хорошо.

– По крайней мере, ребенок счастлив, даже если Хоуп не разделяет его энтузиазм. – Я откидываюсь на спинку стула, потягиваясь. – В любом случае, я позвал тебя сюда не просто так.

Она наклонилась вперед, положив подбородок на кулак с преувеличенным интересом.

– Не из-за моих полезных советов по отношениям и блестящей личности?

Я закатил глаза, но не смог сдержать улыбку.

– Всегда, но это официальное дело.

Она вздыхает и снова откидывается на спинку стула. Динара для меня как младшая кузина. Я знаю ее с тех пор, как она была маленькой девочкой, бродившей по боксерскому залу своего отца и мешавшей всем под ногами. Ее мать ушла, когда она была еще маленькой, и Ярик не стал ее искать. Эта женщина все равно не была создана для материнства. Поэтому Ярик взял на себя обе роли – отца-одиночки и предпринимателя, управляя боксерским клубом и тренируя надежных боксеров.

Динара никогда не интересовалась боксом. Ее привлекали головоломки, книги, а позже – видеоигры. Когда ей было двенадцать, у меня оказался лишний ноутбук, и я отдал его ей. За несколько дней она доработала его всеми возможными техническими усовершенствованиями. Когда я подарил ей второй монитор и дополнительный жесткий диск, она вернулась со списком банковских счетов, принадлежащих всем известным политикам города. Я даже не просил об этом, но было чертовски полезно знать, кто и откуда берет взятки.

С благословения Ярика я стал ее наставником и отправил ее учиться в лучшие школы, пока она не была готова работать на нас.

Теперь она наш самый ценный ресурс. Молодая, но лучший хакер, которого когда-либо нанимал Синдикат. И, честно говоря, я довольно привязан к этой маленькой девчонке.

– Хорошо, что тебе нужно? – Она достает свой ноутбук, открывает его, и ее пальцы уже парят над клавишами.

– Мне нужно, чтобы ты нашла все, что сможешь, о Хоуп за последние пять лет. Ее финансы, ее цифровой след, любую коммуникацию, которую сможешь взломать. Я убежден, что Саймон заставил ее это сделать, но мне нужны доказательства для остальных. Что-то, что действительно покажет им, что она не представляет угрозы, живя здесь.

Динара откидывается на спинку стула, изучая меня.

– А почему ты так уверен, что она невиновна?

– Женщина, которую я встретил в Лондоне пять лет назад, не планировала возродить компанию; она хотела нормальной жизни. И судя по тому, что я видел между ней и Саймоном на их свадьбе, она боялась его, а не вступала с ним в сговор.

– Есть какие-нибудь зацепки, с чего начать.

– Проведи свое обычное тщательное расследование. – Я делаю паузу, когда мне приходит в голову идея. – А вообще-то, давай позволим ей самой указать нам правильное направление?

Динара перестает печатать и сдвигает брови.

– Что ты имеешь в виду?

– Дай ей планшет, – предлагаю я. – Я скажу ей, что это для покупок, чтобы она могла купить все, что нужно ей и Кину. Мы установим на него некоторые базовые ограничения, чтобы он выглядел легитимным, но не блокируй его полностью. Посмотрим, с кем она свяжется, что она скажет. Сделай зеркальное копирование устройства, чтобы ты могла отслеживать все, что она делает, в режиме реального времени.

– А что, если она свяжется с Саймоном и выдаст наше местонахождение?

– Она знает, что мы находимся за пределами Москвы, но она не может точно определить, где именно. – Я отмахиваюсь от ее опасений. – А если она свяжется с Саймоном, их общение может помочь нам найти его.

Я сжимаю зубы. Саймон в бегах с тех пор, как я сорвал его свадьбу. Вся имеющаяся информация указывает на то, что он ушел в подполье в Гонконге. Наши лучшие люди занимаются его поиском, но пока у нас нет никаких надежных зацепок.

Она кивает и продолжает печатать.

Мне не нравится идея шпионить за Хоуп, но я не вижу другого выхода. Это нужно как для ее защиты, так и для нашей.

Динара заканчивает печатать, закрывает ноутбук и встает со стула. Направляясь к двери, она останавливается и поворачивается.

– А что, если мы узнаем, что она добровольно работала с Саймоном? Что тогда?

Я провожу рукой по затылку.

– Тогда я разберусь с этим.

– Я подготовлю планшет и начну копать. – Она задерживается в дверном проеме, как будто хочет сказать что-то еще.

– Говори, Динара, – говорю я, уже обращая внимание на документ перед собой.

– Это какой-то извращенный план мести Синдиката или это действительно касается Хоуп?

Я медленно поднимаю голову. Динара не из тех, с кем я обычно обсуждаю свою личную жизнь, но она знает, что пять лет назад меня послали убить Хоуп в Лондоне, а я этого не сделал. Она хорошо умеет читать между строк. Но мне не нравится мысль, что кто-то, включая ее, может подумать, что это всего лишь какой-то рассчитанный ход.

Я бросаю ручку и кладу голову на руки.

– Я бы женился на ней, даже если бы она была флористкой из Айдахо. Она всегда была предназначена мне.

Ее глаза расширяются.

– Ладно. Я не ожидала, что ты это скажешь.

– Еще одна вещь, – говорю я, поднимая руку. – Ты можешь взломать записи о рождении Кина? Выяснить, кто его отец?

Она наклоняет голову.

– Ты не думаешь, что он сын Саймона?

– Хоуп говорит, что нет, а Саймон был готов бросить его на острове, когда мы напали. Он бы так не поступил, если бы это был его ребенок. – Я делаю паузу, тщательно подбирая слова. – Я хочу убедиться, что он не станет проблемой в будущем.

Я не говорю, что меня беспокоит время рождения Кина и что в нем есть что-то знакомое.

Хоуп говорит, что он не мой, но я не могу отбросить эту возможность.

Не то чтобы это что-то изменило.

Но я не люблю неопределенности. Я предпочитаю черное и белое, и однозначные ответы.

Она молчит несколько секунд, а затем кивает.

– Я займусь этим.

После ухода Динары я еще час просматриваю финансовые отчеты наших легальных предприятий и прочую хрень, которую пропустил, пока меня не было. Наконец я откидываюсь на спинку кресла и протираю глаза, не выспавшись.

Мягкий шуршащий звук шагов в коридоре вырывает меня из раздумий. Я напрягаюсь, инстинктивно тянусь к пистолету в ящике стола, прежде чем мой мозг осознает легкость этих шагов. Боже, мой мозг перегрелся.

Я встаю со стула и подхожу к двери. Когда я открываю ее, я вижу Кина, стоящего в темном коридоре, выглядящего потерянным и невероятно маленьким. Его динозавр – синий стегозавр с нелепыми шипами – зажат под одной рукой, а другой рукой он сонно трет глаза.

– Я не могу найти маму, – говорит он тихим и неуверенным голосом.

Я замираю. Что, черт возьми, я должен делать с испуганным ребенком в предрассветные часы? Я мог бы разбудить Хоуп, чтобы она с ним разобралась, но она, вероятно, измотана. Может, Динара еще не спит.

Когда его нижняя губа дрожит, что-то сдвигается в моей груди. Это чувство, для которого у меня нет названия.

– Я уверен, что она еще спит.

Его голубые глаза изучают меня с осторожностью, которая напоминает мне Хоуп.

– Откуда ты знаешь?

Я наклоняюсь к нему, двигаясь медленно. Из заднего кармана я достаю телефон и несколько раз нажимаю на экран, пока не появляется изображение с камеры наблюдения в его комнате.

Видно неподвижное тело Хоуп, свернувшееся под одеялом на большой кровати в дальнем углу комнаты. Я приказал поставить ее вчера вечером, полагая, что она не захочет тесниться на маленькой односпальной кровати Кина.

Я наклоняю экран, чтобы он мог видеть.

Бедный ребенок, вероятно, растерялся в новой комнате.

– Она очень устала после нашей поездки. – Я говорю мягким голосом. Это тот же тон, которым я разговаривал с Камиллой, когда ее будили кошмары. – Давай дадим ей отдохнуть.

Кин смотрит на меня, а я смотрю на него. Я должен что-то сделать прямо сейчас. Я же взрослый, черт возьми, но я действительно не знаю, что именно. Хотя, может быть, это не совсем так. Раньше я знал, что делать. Камилла просыпалась в слезах, в панике от кошмара или боли в животе, и я приносил ей чай и тост, садился на пол рядом с ее кроватью и сидел, пока ей не становилось лучше.

Я прочищаю горло.

– Ты голоден?

Он кивает, его голубые глаза по-прежнему смотрят на меня с осторожностью и любопытством.

– Я тоже, – говорю я, выпрямляясь и протягивая ему руку. – Давай найдем что-нибудь поесть.

Он колеблется мгновение, затем медленно кладет свою маленькую руку в мою.

Моя кухня похожа на место преступления. Мука покрывает все поверхности, как пепел после взрыва. Яичные скорлупы разбросаны по мраморной столешнице, а на ручках шкафчиков застыло что-то липкое. В раковине лежат миски, мерные стаканы и сковорода, которую, скорее всего, придется выбросить, а не мыть.

Ярик, наверное, взбесится.

Я не помню, когда в последний раз готовил, но когда Кин посмотрел на меня и попросил панкейки, я не смог отказать ему. Да, у меня есть повар, но Кин и так был достаточно напуган. Наличие моего персонала вокруг не помогло бы делу.

Поэтому я нашел рецепт в Интернете, перерыл свою кухню в поисках ингредиентов, о которых я даже не знал, что они у меня есть, и после трех провальных попыток мне удалось испечь стопку деформированных кружков, которые технически можно считать панкейками.

Кин сидит напротив меня за кухонным столом, а его динозавр сидит на стуле рядом с ним, как еще один гость. Его ноги болтаются в воздухе, не доходя до пола, и он осторожно режет еще один кусок блина краем вилки.

Он хмурится, глядя на малиновое варенье, которое я поставил перед ним.

– У тебя нет сиропа?

Я пожимаю плечами.

– Русские не кладут сироп на блины. Мы любим варенье. И мы называем панкейки блинами. Поверь мне, – говорю я, намазывая толстый слой на следующую партию, а затем сдвигая тарелку обратно к нему. – Тебе это понравится больше, чем сироп.

Он с явным скептицизмом изучает блестящий блин.

– Что такое «русский»?

Я улыбаюсь, наблюдая, как он осторожно тыкает вилкой в джем.

– Я. Это значит, что я родился здесь, в России.

Он морщит нос.

– Поэтому ты так смешно говоришь?

Я понимаю, что он имеет в виду мой акцент, который, вероятно, звучит смешно для его ушей. Несмотря на то, что он вырос в Гонконге, он говорит на безупречном английском.

– Да, русский – мой родной язык, но я самостоятельно выучил английский. Заставлял себя читать книги на английском, даже когда они были сложными. Смотрел американские фильмы с субтитрами, а потом без них.

– Зачем? – Он осторожно откусывает кусочек блина, покрытого джемом. Он не кривит лицо, что я считаю победой.

Как объяснить четырехлетнему ребенку, что английский был моим билетом из трущоб, что он открыл двери, которые остались бы навсегда закрытыми для мальчика с моим происхождением?

– Это было важно для бизнеса, – просто говорю я. – Если ты хочешь работать с людьми со всего мира, тебе нужно говорить на их языке.

Он кивает, довольный моим ответом.

– Блинчики не очень вкусные, но мне нравится варенье.

На моем лице появляется легкая улыбка. Дети не приукрашивают ничего.

– Я не очень хороший повар, – признаюсь я.

Он делает еще один глоток и задумчиво жует.

– Ты теперь мой папа?

Я чуть не подавился кофе. Медленно опуская кружку, я пытаюсь придумать, что ответить. Он смотрит на меня серьезными глазами, ожидая ответа, который не разрушит его и без того неустойчивый мир.

– Я женился на твоей маме, – осторожно говорю я. – Так что, технически, я твой отчим.

– Саймон должен был быть моим отцом, – говорит он деловым тоном, возвращаясь к своим блинчикам. – Но он не делал маму счастливой.

Моя рука сжимает кружку.

– Нет?

– Они много ссорились, но мама не хотела, чтобы я об этом знал. Он был жестоким.

Что-то горячее и бурное шевелится в моей груди.

– Как он был жесток с тобой, мальчик?

Он поднимает на меня глаза, вдруг став уязвимым.

– Он не хотел меня.

– Ну, – говорю я, стараясь сохранять ровный голос, несмотря на нарастающую во мне ярость, – тебе больше не нужно беспокоиться о Саймоне.

Никому не нужно. Саймон умрет очень ужасной смертью, когда придет время.

Кин съедает еще один кусок своего завтрака, видимо успокоенный моим ответом.

– Моя мама любит шоколад, – говорит он, полностью сменив тему. – Если хочешь, чтобы она была счастлива, купи ей шоколад.

– Шоколад, да? Какой?

Он пожимает плечами.

Я видел Хоуп испуганной, вызывающей, измученной и покорной. Но я не видел ее улыбки с тех пор, как мы были в Лондоне. Внезапно я хочу увидеть ее, и это желание настолько сильное, что удивляет меня самого.

– Я не забуду, – говорю я, постукивая себя по виску.

Кин кивает, удовлетворенный тем, что я понял важность его совета, и снова обращает внимание на свою тарелку.

– Можно мне еще варенья?

Я подталкиваю к нему банку и смотрю, как он набирает слишком большую ложку. Варенье размазывается по его маленьким пальцам, и он с детским энтузиазмом облизывает их.

– Так ты полюбил варенье? – спрашиваю я с удовольствием.

Кин кивает, затем поднимает своего динозавра, как будто игрушка шепчет ему на ухо. Он слушает с преувеличенным вниманием.

– Спайк говорит, что в следующий раз нам понадобятся шоколадные чипсы. И бананы.

– Правда? – Я приподнимаю бровь, подыгрывая ему. – Ну, тогда я должен буду позаботиться о том, чтобы мы их купили.

25

Хоуп

Солнечный свет жжет мои закрытые веки, неохотно вырывая меня из сна. На одно благословенное мгновение я забываю, где нахожусь.

Затем все возвращается.

Я открываю глаза и оглядываюсь на незнакомое окружение. Вокруг меня появляется рай для динозавров, созданный Кином. Стены покрыты художественными фресками, а на тумбочке лежат несколько игрушек. Оформление этой комнаты, вероятно, стоило больше, чем автомобили большинства людей.

Я вскакиваю, сердце колотится в груди.

– Кин?

Ответа нет, и, судя по не застеленной двуспальной кровати в дальнем конце комнаты, его здесь больше нет.

Я выскакиваю из постели, обыскиваю комнату и соседнюю ванную, но его здесь нет, а дверь широко распахнута. Черт! Как я могла не заметить, что мой сын вышел из комнаты? Должно быть, я отрубилась после вчерашнего сумасшедшего дня.

Мои легкие сжимаются, когда я представляю, как мой малыш блуждает по этому странному дому, потерянный и напуганный. Я хватаю халат, брошенный на соседний стул, спешно завязываю пояс и выбегаю в коридор, растерянная незнакомой планировкой особняка.

– Кин! – кричу я, и в моем голосе слышится отчаяние.

Я поклялась себе, что не выпущу Кина из виду ни на минуту. А тут я, пробыв здесь всего двенадцать часов, уже полностью провалила все.

Я направляюсь к главной лестнице, поднимаясь по ступенькам по две за раз, кровь шумит в ушах. Дойдя до первого этажа, я поворачиваюсь на месте, пытаясь вспомнить, в каком направлении находится кухня. Вчера, когда Ярик сопровождал нас на обед, я была полусонная.

Услышав голоса, доносящиеся из задней части дома, я замираю. Один из них – несомненно, Кина, его высокий голос разносится по всему коридору. Облегчение переполняет меня, но его быстро сменяет новая тревога. С кем он?

Я врываюсь в кухню с диким взглядом и запыхавшись.

– Кин!

Мой сын сидит за массивным кухонным столом, с удовольствием облизывая пальцы от джема, а рядом с ним сидит Павел с кофейной чашкой в руке, выглядящий совершенно спокойным.

Сцена такая обычная, даже домашняя. Утренний свет проникает через стеклянные двери, а в воздухе пахнет кофе и чем-то сладким. За исключением беспорядка на столе, все выглядит спокойно, особенно Кин, который кажется совершенно довольным.

– Мама! – Лицо Кина озаряется искренней радостью. – Павел сделал мне блинчики!

– Я вижу. – Я заставляю себя дышать и приглаживаю свои взъерошенные волосы.

– Для тебя есть еще. – Кин указывает на стопку неровных и, честно говоря, некрасивых блинчиков.

– Спасибо, но я не очень голодна. Хотя кофе был бы кстати, – говорю я, с завистью глядя на его кружку.

– Я могу тебе его принести.

Павел встает со стула и подходит к столешнице, где стоит роскошная кофемашина. В джинсах и простой черной футболке он похож на какого-то викинга. Темная ткань облегает его грудь так, что невозможно не вспомнить, как эта твердая стена мышц прижималась ко мне. Небритая щетина оттеняет его сильную челюсть, и когда мой взгляд опускается на его губы, я вспоминаю, насколько они талантливы.

Сосредоточься, Хоуп!

– Павел не умеет готовить, – деловито объявляет Кин. – Но он очень старался.

Я не могу сдержать удивленный смех.

Я замечаю, как Павел улыбается в удовольствии.

– Все такие критики.

Я опускаюсь в кресло рядом с Кином, и адреналин наконец-то улетучивается из моего организма. Это утро было тревожным сигналом. Хотя все обошлось, я не могу больше так терять бдительность.

– Я испугалась, когда проснулась и не нашла тебя, – признаюсь я, проводя рукой по щеке Кина.

– Я тоже, но Павел показал мне на камере, что ты спишь.

– Камера? – Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Павлом, когда кофейная чашка опускается передо мной.

Он пожимает плечами, не выглядя ни капельки виноватым.

– У меня есть камеры безопасности в каждой комнате дома. Стандартная процедура.

– Понятно, – произношу я, надеясь, что мой резкий тон передает мое отношение к вторжению в частную жизнь. Кин внимательно наблюдает за мной, поэтому я сдерживаюсь и не высказываю свое недовольство Павлу. Но мы обязательно обсудим это позже.

– А что это за джем? – спрашиваю я, указывая на банку.

– Это русский способ есть панкейки, – объясняет Кин.

– Не панкейки, помнишь? Блины, – поправляет Павел.

– Верно. – Кин серьезно кивает. – Блины.

– Ты учишься. Следующим шагом будет пить черный чай с кубиком сахара между зубами.

– Что? – Кин наклоняет голову в сторону.

У Павла в уголках глаз появляются морщинки, и его черты лица смягчаются от удовольствия.

– Это тоже русская традиция.

Павел передает мне сахарницу, наши пальцы касаются. Я удивлена, что он здесь. Саймон почти не ел с нами, что устраивало всех. Кроме ночных набегов на холодильник, нам никогда не разрешалось заходить на кухню. Мы должны были послушно ждать в столовой, пока нам подадут еду; все это было холодно и безлично. Часто я тайком уносила фрукты и выпечку на террасу и устраивала там импровизированный пикник с Кином.

Но это только первый день. Еще много времени, чтобы все пошло наперекосяк.

Павел отрезает кусок деформированного блина, уже покрытого джемом, и предлагает его мне на вилке. Я смотрю на его предложение, затем снова на него. В его глазах я вижу вызов.

– Давай, angel moy. Мы с Кином их вместе готовили. Попробуй.

Я прищуриваю глаза, потому что он знает, что загнал меня в ловушку. Кин смотрит, и я не могу отказаться перед сыном. Я наклоняюсь вперед и откусываю кусочек, сладкая кислинка фруктов смешивается с немного плотным блином. Я издаю тихий звук одобрения и слизываю каплю джема с нижней губы.

Взгляд Павла приковывается к моим губам, его самодовольство испаряется, уступая место чему-то более интенсивному. В его глазах вспыхивает жар, и я чувствую, как тепло распространяется по моей груди. Кухня вдруг кажется меньше, наполненной напряжением.

– Видишь? Я же говорил, что ей понравится, – говорит Павел Кину.

– Я помогал замешивать! – гордо объявляет Кин.

Прежде чем я успеваю ответить, дверь кухни распахивается, и входит Ярик. Он с видимым ужасом осматривает зону бедствия. Мука покрывает все поверхности, липкое тесто застывает на столешнице, а в раковине беспорядочно сложена стопка мисок.

– Эта кухня пережила перестрелки с меньшими повреждениями, – говорит он с сильным акцентом. Его взгляд останавливается на Павле. – Ты... готовил?

Павел пожимает плечами.

– Я приготовил завтрак. Это считается готовкой?

– Это готовка для того, кто ни черта не готовил в своей жизни.

Кин вдруг оживляется и отодвигает свою тарелку.

– Олень! – Он возбужденно показывает на окно, где, действительно, грациозная лань пробирается по обширному газону за домом.

Выражение лица Ярика смягчается.

– Ах, их у нас много. Хочешь посмотреть поближе?

Кин смотрит на меня глазами щенка, зная, что я не могу ему отказать.

– Можно?

Моим первым инстинктом было не отпускать Кина, но он так взволнован, и я могу следить за ним через массивные стеклянные двери, ведущие в сад.

– Хорошо, но не отходи далеко.

Ярик кивает и ведет моего сына через заднюю дверь, ласково положив руку ему на плечо. И вот они ушли, оставив меня наедине с Павлом в беспорядочной кухне.

Я встаю со стула, отчаянно нуждаясь в еще одной дозе кофеина. Я неуклюже нажимаю на кнопки, пытаясь вспомнить, как Павел запускал кофемашину.

– Давай я, – говорит он, появляясь позади меня. Его большие руки покрывают мои, мягко отстраняя их от кофемашины. Его грудь касается моей спины, и его знакомый запах, чистый и мужской, наполняет мои чувства.

Внезапно я переношусь обратно в Лондон, где готовлю чай после нескольких часов, проведенных с Павлом, который поклонялся моему телу. Он появился в моей тесной кухне, заполнив небольшое пространство своим огромным телом. Его руки блуждали от моей талии к груди, пока он целовал мою шею, а затем он смел все с моего маленького кухонного стола и поднял меня на него. Он использовал свой рот и пальцы, чтобы довести меня до оргазма, пока я не стала безвольной и дрожащей.

Между ног пробегает зловещий импульс, но я стискиваю зубы, чтобы его подавить. Когда он ставит передо мной чашку идеального кофе, я настолько погружена в воспоминания, что понимаю это только через мгновение. Когда я, наконец, встречаю его взгляд, его глаза горят осознанием.

Его губы изгибаются в улыбке, когда он откидывается на стойку, скрестив руки, и бицепсы выпирают из рукавов его облегающей футболки. Татуировки тянутся по его толстым предплечьям, обволакивая их, как чернильное искушение.

Я отрываю взгляд, краснея. Вдруг я осознаю, в каком я неряшливом состоянии – с растрепанными волосами, босиком, одетая только в тонкий шелковый халат, – в то время как он выглядит, как модель с рекламного щита.

– Спасибо, что был с ним сегодня утром, – говорю я, теребя ремень. – Я не заметила, что так долго спала. У меня чуть не случился сердечный приступ, когда я не смогла его найти.

– Тебе нужно было выспаться.

– Насчет тех камер в спальнях... Довольно жутко, не находишь?

– В ванных комнатах камер нет, но везде остальное находится под наблюдением. Стандартный протокол безопасности. – Он пожимает плечами, как будто это самая нормальная вещь в мире. – Даже в охраняемом комплексе нельзя не быть слишком осторожным.

Его слова напоминают мне, что в этот комплекс трудно попасть... и так же трудно сбежать.

Я бросаю взгляд на сад, где Кин присел рядом с Яриком, и оба с увлечением наблюдают за линией деревьев.

Павел достает что-то из кошелька и скользит по кухонному столу: платиновая кредитная карта.

Я смотрю на нее, не прикасаясь к кусочку пластика.

– Для чего это?

Он пожимает плечами.

– Одежда, игрушки, книги, украшения, машины... Мне все равно. Нет никаких ограничений. Покупай все, что хочешь ты или Кин.

Я прищуриваю глаза.

– В чем подвох?

У Саймона у меня был строгий ежемесячный бюджет, и все мои покупки тщательно контролировались. Поэтому получение карты без правил кажется мне ловушкой.

– Почему должна быть загвоздка? У меня никогда не было жены, так что извини, если я что-то не так понимаю, но я подумал, что было бы неплохо побаловать тебя. Позаботиться о тебе.

Я не могу сдержать горький смех.

– Конечно. И я могу покупать все, что захочу?

– В разумных пределах. Хочешь Ламборгини – покупай. Хочешь золотую ванну в форме динозавра – вперед. Но, может, без экзотических животных. За ними слишком сложно ухаживать.

Я качаю головой, где-то между раздражением и удивлением.

– Честно говоря, я не могу тебя понять, Павел Федоров.

Он приближается, зажимая меня между своими руками и островом, его тепло проникает в мою кожу. Его голос звучит низким хрипом у моего уха.