Текст книги "Жестокое правление (ЛП)"

Автор книги: Моника Кейн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Моника Кейн
Жестокое правление

5 лет назад
1

Павел

Октябрьский ветер несет с собой первые настоящие зимние холода, пронизывая мое шерстяное пальто, пока я сижу на скамейке с видом на Москву. Солнце низко висит над городом, окрашивая воду в золотой и оранжевый цвета там, где она отражает свет между зданиями. Вдали гудит час пик, но здесь, на набережной, достаточно тихо, чтобы подумать.

Это было любимое место Камиллы. Не потому, что оно было особенно красивым – хотя вид отсюда неплохой – а потому, что на этой скамейке мы с Камиллой провели бесчисленные летние вечера, когда жара в нашей крошечной квартире становилась невыносимой. Она приносила черствый хлеб, чтобы покормить уток, тщательно разламывая каждый кусок на то, что она считала «справедливыми порциями», чтобы ни одна птица не осталась обделенной. Моя младшая сестра всегда заботилась о справедливости.

Хотя жизнь была так несправедлива к ней. К нам обоим, на самом деле.

Мне было пятнадцать, когда умерли наши родители, я уже вышел из уязвимого детского возраста. Там, где я вырос, в пятнадцать лет ты уже практически взрослый. Практически, но не совсем.

Камилле было всего шесть. Она была слишком мала, чтобы потерять обоих родителей и увидеть, как рушится ее мир, из-за того, что грузовик неправильно повернул и выехал на встречную полосу.

Белая коробка с выпечкой стоит рядом со мной, перевязанная веревочкой, как это делают в дорогих кондитерских. Я развязываю узел и поднимаю крышку, открывая ванильный кекс, уютно устроившийся внутри. Его идеальная спираль из масляного крема – именно в нужном количестве, а не гора сахара, как в некоторых местах. И каждый сантиметр белого крема покрыт радужными блестками. Сотни крошечных разноцветных точек, которые заставили бы мою сестру хлопать в ладоши от восторга.

Кондитерская на Петровке, куда мы ходили на дни рождения, когда я накопил достаточно рублей для небольшого праздника, закрылась много лет назад, но эта подойдет. Ванильный с посыпкой. Достаточно простой заказ, который может выполнить любая приличная кондитерская.

Я втыкаю свечку для дня рождения в центр, наблюдая, как глазурь прогибается вокруг основания. Моя зажигалка мерцает на ветру – раз, два – прежде чем пламя наконец загорается. Небольшой кружок света колеблется, но не гаснет, бросая танцующие тени на мои руки.

С днем рождения, маленькая звездочка.

Эти слова эхом звучат в моей голове, неся на себе груз всех дней рождений, которые мы так и не смогли отпраздновать вместе. Всех кексов, которые я ел в одиночестве, год за годом, надеясь, что она как-то узнает, что я не забыл.

Годы поисков, следования за каждой зацепкой и подкупа каждого чиновника, не теряя надежды, что где-то там Камилла жива и ждет, когда я ее найду.

Все это закончилось на прошлой неделе номером дела и свидетельством о смерти.

Неизвестная женщина № 47891, найдена 15 февраля 1997 года. Совпадение ДНК: 99,7 % вероятность родства.

Она была мертва уже двадцать три года, и я провел каждый из них в поисках ее.

Я закрываю глаза и позволяю себе вспомнить нашу последнюю ночь вместе. Я не могу вспомнить все мелкие детали о ней, но я все еще вижу ее лицо в своем воображении.

В квартире так холодно, что я вижу свое дыхание, когда выдыхаю, но Камилла не жалуется. Она никогда не жалуется. Она свернулась калачиком на нашем подержанном диване и смотрит какой-то мультфильм на крошечном телевизоре, который мы купили в ломбарде, укрывшись тонким одеялом, которое я нашел в мусорном контейнере и три раза постирал.

В шесть лет она маленькая для своего возраста – вероятно, потому что у нас не всегда хватает еды, – но у нее ярко-голубые глаза, которые напоминают мне нашу мать. Сейчас они прикованы к экрану, полностью поглощенные тем, что происходит в мультфильме.

Мой телефон вибрирует на бедре.

Это, наверное, команда Кузнецова, которая, скорее всего, гадает, где я, черт возьми, нахожусь.

Я игнорирую звонок. Я сказал им, что не приду до девяти. Пока Ками не уснет.

– Павел, ты голоден? – спрашивает Камилла, не отрывая взгляда от дерьмового черно-белого телевизора, который ловит только один канал. – У меня живот урчит.

Я заглядываю в шкаф – банка супа и немного черствого хлеба. Не много, но придется обойтись этим.

– Да, маленькая звездочка. Я тебе что-нибудь приготовлю. Я не голоден, – лгу я.

Я всегда голоден. Я настолько голоден, что уверен, что мог бы есть и есть, не останавливаясь. Но ей шесть лет, она растет, и я могу справиться с голодом лучше, чем она. Может, сегодня вечером один из барменов сжалится надо мной и бросит мне несколько объедков, которые оставили посетители.

Я нагреваю суп на нашей древней плитке – единственном работающем кухонном приборе – и готовлю ей тарелку. Я пытаюсь «поджарить» хлеб на плитке, чтобы он не был таким чертовски черствым, но, блядь, я его немного поджег. Может, если окунуть его в суп, будет не так плохо.

Мой телефон снова вибрирует.

Черт. Я не могу больше откладывать.

– Privet.

– Где ты, черт возьми, Федоров? Ты же знаешь, Кузнецов не любит, когда его заставляют ждать.

– Я знаю, я знаю. – Я глубоко вздыхаю и прислоняюсь к потрепанным обоям на кухне, прежде чем обратиться к Егору, еще одному рядовому солдату, с которым я обычно работаю на входе. – Но бой начнется только через час. Я успею.

Надеюсь, я успею.

– Ты рискуешь, чувак. Остальные уже здесь.

Я прижимаю палец к виску, чтобы остановить нарастающую головную боль.

– Ты меня прикроешь? Я не задержусь, обещаю. Но я не могу оставить Камиллу одну, пока она не уснет.

Егор издает низкий звук в горле.

– В последний раз, чувак. В последний раз, блядь. – Он вешает трубку.

Я чувствую себя дерьмово, что снова прошу его прикрыть меня, и, черт, мы оба знаем, что это не будет последний раз, но что мне делать? В этом здании, в нашем мире, нет никого, кому я доверил бы присмотреть за ней. Наши соседи – все наркоманы и дегенераты, и они еще больше вовлечены в преступный мир, чем я. Оставить ее одну с запертой дверью – самый безопасный вариант.

– Это шоу смешное, – говорит Камилла, когда я ставлю суп и подгорелый тост на молочный ящик перед ней. – Медведь не может понять, как ловить рыбу.

– Да? Что он делает не так?

– Он слишком громко шумит. Рыбы не любят шум. – Ей шесть лет, и она уже умнее половины парней, с которыми я работаю.

Я усаживаюсь рядом с ней на диван, и она сразу же прижимается ко мне. Даже в пятнадцать лет я уже ростом метр девяносто и сложен как чертов танк – видимо, это гены нашего шведского деда, – но рядом с Камиллой я чувствую себя нежным. Защитником.

Мой телефон снова вибрирует, сообщая последнее предупреждение от Егора о том, что Кузнецов сегодня настроен воинственно. Он не любит, когда его люди опаздывают, а пропуск работы означает отсутствие денег. Отсутствие денег означает отсутствие еды, отсутствие аренды и, в конечном итоге, означает, что нас найдет служба защиты детей.

Когда восемь месяцев назад умерли наши родители, я схватил Камиллу и исчез, прежде чем государство смогло разделить нас. Официально мы больше не существуем. Неофициально я делаю все, что угодно, чтобы мы оставались вместе, например, работаю на банду Кузнецова, которая контролирует эти места.

Когда я поднимаю глаза от телефона, Камилла смотрит на меня. Она знает.

– Мне скоро нужно ложиться спать?

– Скоро, – говорю я, хотя мне физически больно оставлять ее, потому что я знаю, как она ненавидит оставаться одна. Я тоже ненавижу оставлять ее; поэтому я работаю только в ночную смену, чтобы она спала все время, пока меня нет. – Но сначала поешь, а потом мы наденем на тебя пижаму.

Двадцать минут спустя я помогаю ей надеть тонкий хлопковый комплект – он слишком мал, но это все, что у нас есть. Ее плюшевый кролик, серый, который у нее с двух лет, ждет на подушке. Одно ухо висит на ниточках, но она не позволяет мне привязать его.

– Вчера ночью, когда тебя не было, ко мне снова пришли кошмары, – шепчет она, когда я укрываю ее одеялом.

У меня сжимается грудь.

– Это всего лишь сны, Камилла. Они не могут тебе навредить.

– Но что, если они придут снова сегодня ночью?

Мой телефон вибрирует, сообщая о новом сообщении.

– Ты можешь почитать мне сказку и остаться, пока я не засну? – спрашивает она, широко раскрыв голубые глаза полные надежды. – Только сегодня?

Я хочу сказать «да». Хочу сидеть здесь и прогонять все кошмары, все страхи и все плохое, что может ее коснуться. Но телефон в моем кармане, кажется, весит сто фунтов.

– Сегодня я должен работать, маленькая звездочка.

Ее лицо мрачнеет, но она пытается это скрыть. Всегда такая чертовски храбрая.

– Хорошо.

– Завтра, обещаю, мы сделаем что-нибудь особенное. Все, что ты захочешь.

– Можем пойти покормить уток?

– Конечно. Мы купим целый батон хлеба только для них.

Я целую ее в лоб и направляюсь к двери.

Я больше никогда не увижу ее живой.

– Эй, красавчик.

Насмешливый голос прерывает мои мысли.

Трое молодых людей – подростки, на самом деле, с пустыми глазами и отчаянной бравадой детей, которым нечего терять – окружают мою скамейку.

– Ты что, заблудился? – Самый высокий парень не может быть старше семнадцати, с детским лицом, несоответствующим его бритой голове и грубой татуировкой в виде свастики на шее. – Это не совсем туристическая территория.

Я едва поднимаю глаза от пламени свечи.

– Уходите. Я не в настроении.

– Уходите, – насмешливо повторяет один из них высоким голосом. – Слышали? Богатый мальчик хочет, чтобы мы оставили его в покое.

Они каталогизируют все, что касается меня: часы Patek Philippe на моем запястье, шерстяное пальто, сделанное на заказ, итальянские кожаные туфли, которые, вероятно, стоят больше, чем их семьи зарабатывают за полгода. Они даже не подозревают, что это тот самый район, где я когда-то боролся за каждый кусок хлеба.

– Хорошие часы, – говорит лидер, вытаскивая из кармана дешевый нож. – Почему бы тебе их не отдать? Избавь себя от неприятностей.

– Я скажу это только один раз, – говорю я, и мой голос становится низким рычанием, которое несет в себе больше угрозы, чем любой крик. – Уходите. Сейчас же. Потому что, если вы заставите меня встать с этой скамейки, то, что произойдет дальше, будет для вас очень неприятным.

Они смеются, расходясь вокруг меня.

Я вздыхаю, разочарованный. Я пришел сюда не для этого. Я не хотел сегодня проливать кровь, не в ее день рождения. Но они сделали свой выбор.

Один из них пинает кекс, и тот падает со скамейки. Свеча гаснет, пламя угасает в грязи.

Ну и хер с ним.

Поворачивая плечами, я медленно поднимаюсь во весь свой рост – метр девяносто четыре. Дети невольно делают шаг назад, наконец осознав, что богатый мальчик, которого они считали легкой добычей, возвышается над ними всеми.

– О, черт, – шепчет один из них.

Лидер пытается спасти лицо, размахивая ножом нетвердыми руками.

– Отвали, мудак. Нам нужны часы.

– Тебе действительно следовало послушать с первого раза.

Лидер бросается на меня с высоко поднятым ножом. Это неаккуратная и отчаянная атака, такая, которая в моем мире приводит к смерти. Я хватаю его за запястье в середине взмаха, давя на него, пока не слышу хруст костей, и смотрю, как нож отскакивает, а он кричит.

Второй пытается сбить меня с ног сзади. Я наклоняюсь, использую его импульс, чтобы перекинуть его через плечо, и слышу, как он ударяется о бетон с глухим звуком, который говорит о том, что он не скоро поднимется.

Третий, к его чести, не убегает. Он набрасывается на меня со всей силой, беспорядочно рубя своим ножом. Я легко уклоняюсь, хватаю его руку с ножом и бью коленом в живот. Он с хрипом выдыхает воздух и падает на землю, задыхаясь.

Всего тридцать секунд. Они все лежат на земле, стонут и избиты, их оружие разбросано, как опавшие листья. Я даже не вспотел.

Стоя над ними, я закатываю левый рукав, обнажая черную татуировку на предплечье: голова волка с пустыми глазами. Большинство людей не узнают этот символ, но эти уличные крысы выросли в подпольном мире Москвы. Они точно знают, что он означает.

Глаза ближайшего из них расширяются, а с его побитого лица сходит вся краска.

– Черт, – шепчет он, отступая назад. – Он из синдиката Белова.

Его друзья быстро соображают, и страх заменяет остатки бравады, когда они понимают, что пытались ограбить одного из лидеров самой могущественной братвы Москвы. Я прошел долгий путь со времен Кузнецова, поднимаясь по служебной лестнице синдиката, организации, построенной на безжалостности и жестокости.

Я поправляю пальто и смотрю на них с чем-то, похожим на жалость.

– В следующий раз, когда кто-то скажет вам уйти, вы должны послушать.

Они поднимаются на ноги, как избитые собаки, хромая и ругаясь, и исчезают в лабиринте разваливающихся многоэтажек. Все они трусы. Говорят громко, пока не встречают кого-то, кто может дать отпор.

Я поворачиваюсь, чтобы осмотреть ущерб, который они нанесли. Кекс лежит в кусках на грязном бетоне, глазурь смешалась с грязью и окурками. Я осторожно поднимаю его, пытаясь стряхнуть самую грязную часть, но он испорчен.

Я выбрасываю испорченный кекс в ближайший мусорный бак.

Завтра я вернусь с новым, может быть, принесу хлеб, чтобы покормить уток, как мы делали раньше. Камилле это понравится больше.

2

Павел

– Budem zdorovy. – Максим поднимает бокал, и мы с Романом следуем его примеру. Звук бокалов, ударяющихся друг о друга, раздается по всему офису, прежде чем мы выпиваем ледяные рюмки водки. В нашем мире это правильный способ справляться как с победами, так и с поражениями.

Судя по выражению лица Максима, я полагаю, что это относится к категории поражений.

Он созвал это собрание без объяснений, что бывает довольно часто, когда ты управляешь империей, подобной синдикату Белова. То, что начиналось как небольшая московская уличная банда, превратилось в одно из самых опасных братств России, влияние которого распространяется на всю Европу и за ее пределы.

Максим возглавляет синдикат уже более десяти лет, хотя недавно он отошел от повседневных дел, чтобы проводить больше времени со своей женой Кирой и их маленьким сыном.

Роман Васильев и я взяли на себя его обязанности – Роман занимается логистикой и доставкой, а я – подделками и операциями. Мы – троица, которая держит эту машину на ходу.

Они также – самое близкое, что у меня есть, к семье.

– Так за что же мы пьем? – спрашиваю я, ставя пустой стакан.

– За ошибку, – отвечает Максим, вытаскивая папку из стола. – Которую нужно как можно скорее исправить.

Роман поднимает бровь.

– Твою ошибку или нашу?

– Павла. – Максим передвигает папку ко мне. – Посмотри.

Заинтересовавшись, я открываю папку и... черт. Моему мозгу требуется секунда, чтобы соединить изображение перед моими глазами с воспоминанием о ней.

Моя прекрасная нападающая.

На фотографии на меня смотрит молодая женщина. Глянцевые темные волосы обрамляют мягкое и в то же время яркое лицо с острыми скулами, теплыми карими глазами и милой улыбкой. На ней летнее платье, облегающее изящные формы.

Я бы узнал ее где угодно, но не знаю, как ее зовут.

Я кладу фотографию на стол.

– Кто она?

– Хоуп Кинг, – отвечает Максим, зажигая новую сигару. – Дочь Лая Кинга. Женщина, которой ты позволил сбежать.

Эти слова бьют меня как удар в живот. Я смотрю на фотографию, и все становится на свои места. Три месяца назад, во время нападения на виллу ее отца, я думал, что спасаю испуганную горничную или помощницу. Вместо этого я позволил дочери нашего самого опасного врага уйти.

Роман наклоняется, чтобы рассмотреть фотографию, и я с трудом сдерживаюсь, чтобы не вырвать ее у него из рук.

Он забавно качает головой.

– Черт, это она. Эта маленькая штучка наложила тебе шесть швов на бок.

Я бросаю на Романа мрачный взгляд, но он прав. Эта молодая красавица – та самая женщина, которая появилась из тени в ту ночь, когда мы штурмовали швейцарское укрытие ее отца и вонзила нож в мои ребра.

И теперь я понимаю, что она стоила мне гораздо больше, чем швы.

В течение нескольких месяцев мы вели войну с триадой ее отца. Базирующаяся в Гонконге «Черная компания» контролировала международный рынок поддельных вин. Это был рынок, стоимостью в сотни миллионов, на который мы хотели выйти.

То, что началось как здоровое деловое соперничество, превратилось в войну, когда Кинг запустил в нашу операцию шпиона и начал перехватывать поставки. Но когда он организовал публичное нападение на нас, едва не убив жену Максима, Киру, мы бросили на него все, что у нас было.

Когда кто-то слил информацию об их местонахождении в отдаленной вилле в Швейцарских Альпах, мы нанесли быстрый и сильный удар.

Лай Кинг предпочел самоубийство сдаче, но его главные помощники и все, кто мог восстановить организацию, были убиты нами той ночью.

Все, кроме нее.

Потому что я ее отпустил.

Мы бесшумно пробираемся по коридорам виллы, а драка внизу маскирует любой намек на наше приближение. Максим идет впереди, Роман следует за ним, а я прикрываю тыл, пока мы продвигаемся к кабинету Лая Кинга. Все идет по плану. Его охранники заняты, его люди разбежались. Мы загнали его в угол.

Очищаем лестницу, наши шаги едва слышны на фоне отдаленных звуков насилия. Мы – хорошо отлаженная машина, братство, закаленное в огне, связанное верностью. Сегодня ночью Лай Кинг узнает, что бывает, когда связываешься с нами.

Роман дает сигнал, и мы снова движемся вперед. Мы прошли половину коридора, когда боль пронзила мой бок. Она острая, жгучая и неожиданная.

– Блядь! – ругательство вырывается из моего горла, когда я спотыкаюсь вбок, тепло просачивается сквозь мою тактическую экипировку. Мое оружие нацелено на нападавшего, палец на спусковом крючке, но я замираю, когда сталкиваюсь лицом к лицу с человеком, который ударил меня ножом.

Это женщина. Молодая женщина.

Она дрожит, темные волосы рассыпаются по плечам. Ее глаза, широко раскрытые и затуманенные слезами, смотрят на меня с невыразимым ужасом. Нож дрожит в ее руке, но меня останавливает не оружие. В ней есть что-то болезненно знакомое, миг беспомощной девочки, которую я не смог спасти.

На долю секунды я вижу свою сестру.

Иллюзия разбивается, когда я замечаю, что Максим движется рядом со мной, нацелив оружие ей в грудь.

– Не стреляй! – вырывается из моего горла команда.

Максим и Роман смотрят на меня, как будто я сошел с ума. Она тоже.

И, может быть, я и сошел с ума, но все, что я знаю, – я не могу стоять и смотреть, как она умирает прямо на моих глазах.

– Беги, – шепчу я ей.

Она еще мгновение смотрит на меня, в ее глазах – смятение и паника. Затем она исчезает, мчась по темному коридору, прочь от нас.

Роман приседает рядом со мной, оценивая мою рану.

– Ты можешь двигаться?

Я киваю, тяжело дыша. Мой бок горит, резко контрастируя с медленно текущей теплой кровью.

– Да. Но она меня хорошо пырнула.

– Ты знаешь, кто это был?

– Понятия не имею, – мрачно отвечаю я. Но я знаю, что видел в ее глазах. То же самое разбитое отчаяние, которое годами пожирает меня заживо.

Роман смотрит на Максима.

– Иди. Приведи Кинга. Я перевяжу Павла и встречусь с тобой в офисе.

Когда Максим уходит, Роман достает полевой перевязочный материал и крепко прижимает его к ране.

– Ты, блядь, везде истекаешь кровью.

Я откидываю голову назад, ударяясь о стену, и выдыхаю воздух сквозь зубы. Я привык к боли, она для меня не в новинку. Но все остальное, что произошло, – новость. Колебания. Желание защитить ее. Это встряхивает меня сильнее, чем нож в груди.

Как будто читая мои мысли, Роман наклоняет голову и внимательно смотрит на меня.

– Почему ты ее отпустил?

Я гримасничаю, но не показываю никаких других эмоций.

– Ты бы предпочел, чтобы я убил ее? Невинную женщину?

Роман коротко смеется.

– Невинную? Она тебя ударила ножом. – Он достает фляжку из внутреннего кармана куртки и предлагает мне ее, чтобы я мог успокоить боль. – Было слишком темно, чтобы хорошо ее рассмотреть, но это могла быть дочь Лая Кинга.

– Возможно. – Я делаю глоток, позволяя жжению виски прогнать напряжение в животе. – Могла быть и горничная, кто-то, кто оказался не в том месте не в то время.

Он не выглядит убежденным. Возможно, потому что это был первый раз, когда я предпочел милосердие долгу.

Хотя рана зажила, другие моменты той ночи остались в моей памяти. Я забрал много жизней, но она – первая, кого я спас.

Мне доставляет странное удовольствие тот факт, что я не добавил ее имя в свой список. Может быть, это доказывает, что все еще есть грань, которую я не переступлю. Хотя у меня есть предчувствие, что все, что будет дальше, подвергнет эту веру испытанию.

«Хоуп Кинг – незавершенное дело». – Максим не произносит этих слов, но его выражение лица ясно дает понять их смысл. «Ты должен закончить начатое».

Мой воротник вдруг кажется слишком узким. Я дергаю его и прислоняюсь к оконной раме.

– Что мы о ней знаем?

Максим достает еще одну папку и открывает ее.

– Ей двадцать лет, она училась на первом курсе факультета истории и литературы в Кембридже, пока не ушла в подполье вместе с отцом. Ее мать, британка, познакомилась с Лаем Кингом в Оксфорде, влюбилась в него и переехала в Гонконг ради него. Она была убита врагами Кинга, когда Хоуп было восемь лет, и тогда Кинг отправил ее в Великобританию. Она воспитывалась в элитных школах-интернатах, иногда навещая отца во время летних каникул, но он держал ее как можно дальше от мира триад.

Мысль о том, что восьмилетняя девочка потеряла мать, задевает меня ближе, чем я бы хотел. Я подавляю это чувство и сосредотачиваюсь на том, что нужно сделать.

– Умный ход, – замечает Роман, скрестив руки. – Держать наследницу в безопасности, пока она не понадобится.

– Не совсем. – Максим хмурится, изучая досье. – Наша разведка всегда указывала на Саймона Лау как на преемника. – Лау был правой рукой Кинга, практически его сыном.

– Но Саймон мертв. – Роман пожимает плечами. Он погиб вместе с остальными членами ближайшего окружения Кинга, когда мы атаковали и подожгли это место. – Что делает Хоуп следующей в очереди на трон Черной компании.

– Трон? Ты, блядь, серьезно? – Я чуть не рассмеялся. – Она была студенткой университета. Изучала историю и книги. Ты сам только что сказал, что она не выросла в триаде. Что она знает об управлении преступной империей?

– Может, ничего, – признает Максим, вертя сигару между пальцами. – А может, отец подготовил ее к этой роли больше, чем мы думаем. В любом случае, мы не можем рисковать и проверять это.

Я смотрю на фотографию, бессознательно проводя большим пальцем по краю. Здесь она выглядит такой невинной, такой полной жизни, а теперь моя задача – уничтожить это.

Максим медленно выдыхает, его выражение лица смягчается. Он на мгновение смотрит на свою сигару, прежде чем заговорить.

– Я знаю, что она не является нашей обычной целью, но имя Кинг по-прежнему имеет вес в мире триад. Ее прадед специально выбрал его, когда выходил на западные рынки, потому что оно вызывало уважение на любом языке. Даже после смерти Лая Кинга многие по-прежнему верны семье. И как его единственный ребенок, если Хоуп когда-нибудь решит восстановить семью и отомстить нам, у нее будет поддержка.

У меня в животе закрутилось неприятное чувство.

– Где она сейчас?

– Эта фотография была сделана в Мадриде три недели назад, но мы уже потеряли ее след. Ее отец, должно быть, предупредил ее, что мы будем ее искать, поэтому она с тех пор, как уехала из Швейцарии, находится в бегах и не задерживается ни в одном месте надолго. – Максим посмотрел мне в глаза. – На ее поиски может уйти некоторое время. Попроси хакеров помочь.

Я никогда не оспаривал приказы Максима, но сейчас мне кажется, что меня просят уничтожить единственное доброе дело, которое я сделал в этом мире.

– Я найду ее, – говорю я наконец, и слова скребут в горле, как осколки стекла.

Я переворачиваю ее фотографию, но ее лицо уже запечатлелось в моей памяти. Здесь она красива, улыбается, полна жизни. Скоро, если я сделаю свою работу как следует, все изменится.