Текст книги "Любовь из капель дождя (ЛП)"

Автор книги: Мишель Бет

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

– Но я не могу ходить, – задыхаясь, произносит Эви, при этом так сильно сжимая подлокотники своего кресла, что костяшки ее пальцем белеют. Она практически переходит на шепот, когда произносит: – Я хочу снова ходить.

Я сокращаю расстояние между нами, всматриваясь в пустые голубые глаза. Заставить их снова сиять – все, чего я хочу.

– Так иди, Эви. Борись, черт побери! Разве ты не видишь? Из нас двоих я борюсь за тебя. Сражаюсь за нас...

Оглушительная тишина, повисшая в воздухе, подтверждает слишком многое. То, что я не хочу слышать. То, что отказываюсь принимать. Вероятно, пришло время встретиться с этим лицом к лицу.

– Знаешь что, Эви? Я задолбался. Я больше не могу смотреть, как ты делаешь это с собой. И не буду.

Поворачиваюсь и выхожу за дверь. Пульс учащается по мере того, как я ускоряю шаг. С осознанием того, что я натворил, из легких вышибает воздух. Я сделал то, чего обещал никогда не делать. Я оставил ее.

И что еще хуже, у нее нет возможности побежать за мной и остановить.

Сыпая проклятиями, вставляю ключ в замок и с треском захлопываю за собой дверь, едва не слетевшую с петель.

Пошло все на хрен!

Решительно прохожу к кухонному шкафу, расположенному справа от холодильника. К шкафу, в который я не заглядывал с тех пор, как ушел мой отец. Но я знаю, что она все еще там, нужная мне больше всего на свете.

Старая закрытая бутылка дешевого виски стоит внутри. Лучше и быть не может. Достаю ее и швыряю на стол, вынимая чистый стакан из шкафчика с посудой. Бутылку удается открыть не сразу.

Раздающееся бульканье, когда я наливаю жидкость в стакан, оказывает успокаивающее действие. Однако не такое сильное, как когда я откидываю голову назад, и янтарная жидкость течет по горлу. Его обжигает, и это дает мне временное облегчение.

«Еще один», – думаю я, потому что затуманенный разум ощущается чертовски хорошо. Боль смывает волной, накатывающей на берег, и она становится далеким воспоминанием. Я падаю на стул. Мое внимание привлекает записка, лежащая на столе рядом с конвертом. Написано почерком бабушки:

«Вышла перекусить. Позже вернусь. Думаю, этот конверт адресован тебе.

С любовью, твоя Ба».

Что на этот раз?

С неохотой беру белый конверт. Из-за обратного адреса, указанный в углу, я бросаю его на стол и выпиваю еще стакан.

Школа дизайна в Парсонс.

Еще один стаканчик виски, и, может быть, у меня хватит смелости открыть его. Или выбросить.

Я смотрю на письмо, постукивая пальцами по столу. Конверт дразнит меня, будто говоря: «Спорим, тебе слабо». Думаю, мне нечего терять. Я громко смеюсь, хотя это больше похоже на рев. Теперь нечего терять.

– Не будь киской, Дилан, — слышу, как говорит мой отец, а чрезмерное количество виски в организме усиливает его голос, и создается впечатление, будто он находится рядом со мной.

Я хватаю конверт со стола, пару раз стучу им по открытой ладони, а затем просовываю большой палец под бумагу и открываю его. Не решаюсь развернуть письмо, но в то же время меня раздирает любопытство.

Взглядом пробегаюсь по тексту слева направо. Слова, выделенные жирным шрифтом, привлекают мое внимание.

«Поздравляем!

От лица приемной комиссии предлагаем Вам место…»

Дальше читать нет смысла. Я должен быть в восторге. Кричать во всю мощь легких. Бежать через улицу, чтобы поделиться новостями с Эви.

Эви.

Но я думаю только о том, какое хреновое у жизни чувство юмора. Ну, и ирония – сука.

В моем шальном от алкоголя мозгу вспыхивает еще одна мысль. Я оставил ее, и теперь мне интересно: прав ли был мой отец? Может, я действительно не смогу быть тем человеком, который ей нужен.

– Почему ты здесь, черт возьми?! – огрызнулся он, опускаясь в коричневое кресло, крепко сжимая бутылку виски одной рукой, другой – пустой стакан.

– Я живу здесь, помнишь? О да, ты бы помнил это, – я вошел в комнату, – если бы большую часть времени не был пьян.

– Не разговаривай так со мной, сынок, – выплюнул он, и с каждым словом я ненавидел его все больше и больше. Он не имел права называть меня своим сыном.

– Ты даже не знаешь меня. Кто я. Из какого теста сделан. – К глазам подступили слезы, но я отказывался их показывать: не хотел доставлять ему такое удовольствие. – Не смей так называть меня!

– Да, возможно, ты прав. Мой сын никогда не будет вести себя как киска, сочиняя нелепые любовные письма и вздыхая по девушке, которая никогда не захочет быть с ним. Ты такое ссыкло, что даже не можешь ей признаться в этом. И я не говорю о том, какой ты ленивый кусок дерьма. Такими темпами, ты никогда ничего в жизни не добьешься.

– А как же ты, папа? – насмехаясь, подчеркивая его нелепый статус, произнес я. Мы оба знали, что он никогда не был для меня настоящим отцом. – Ты чего-нибудь добился?

Он пристально посмотрел на бутылку, неуклюже налил алкоголь, расплескавшийся по стенкам стакана и на его джинсы. Отец поднял стакан и, прежде чем осушить его, сказал:

– А разве нет?

Теплое прикосновение руки к моему плечу выводит меня из кошмара.

– Дилан.

Нежный голос бабушки побуждает меня дышать полной грудью впервые с тех пор, как я сел за стол. Она с шумом выдвигает стул, раздражая меня. Взявшись за горлышко бутылки и притянув ее к себе, она говорит:

– Ты не должен пить это.

В ее голосе нет ни толики осуждения, лишь беспокойство.

– Знаю. – Я отталкиваю стакан рукой, но уже поздно.

– Итак, почему ты пьешь? – Она хлопает ладонью по моей руке. – Я рядом, Дилан, – предлагает она помощь, и я поворачиваюсь так, чтобы быть лицом к ней.

– Почему? Ну, я теряю лучшее в своей жизни. Эви утратила веру в себя, в нас, и мне... Мне просто нужно было сбежать от всего этого.

– Получилось? Сбежать, – уточняет бабушка, пронзая меня взглядом медовых глаз.

– Временно. – Я дотягиваюсь до письма, подгибая его уголок большим пальцем. – Меня приняли в школу дизайна в Парсонс, – объявляю я спокойным голосом.

– Это прекрасно, дорогой. Поздравляю!

– В том-то и дело, ба. Ничего прекрасного, – признаюсь я, пытаясь ухватиться за бутылку, которую она отодвигает подальше. – Эви... Ну, мы собирались вместе поехать туда, а теперь она не хочет иметь со мной ничего общего. – Из груди вырывается обиженный смех. – Опять возвращаются эти мысли. Те, которые твердят мне, что для нее я недостаточно мужественен, что не могу быть тем, кто ей нужен.

– Кто тебе такое сказал? – Голос бабушки звучит решительно, и ее глаза загораются, но этого недостаточно, я не хочу отвечать на вопрос. – Дилан? – снова спрашивает она, на этот раз более твердо.

– Мой отец.

– Он мне никогда не нравился.

Бабушка больше не смотрит на меня. Нас окружает настолько плотная тишина, что я чувствую ее на кончиках пальцев. Что-то явно мучает ее. Бабушка поворачивается и берет мои руки в свои. Ее глаза полны боли и слез.

– Мне очень жаль, Дилан. Я… До недавнего времени я не осознавала, какое глубокое воздействие это оказывало на тебя. Если бы я только связала это раньше... со всем, через что ты прошел после того, как твой отец ушел... – Она закрывает глаза и склоняет голову. – Я виню себя в этом, но, – бабушка снова переводит взгляд на меня, – теперь, поняв все, я не могу этого допустить. Я не позволю этому разрушить всю твою жизнь, Дилан. – Бабушка глубоко вдыхает. – До рождения Джорди твоя мать забеременела, но вскоре после этого у нее случился выкидыш. Затем, через год после того, как на свет появился твой брат, твоя мама снова забеременела. Она поняла это спустя почти два месяца. Она и твой отец были в восторге. Они хотели много детей, поскольку в своих семьях оба были единственными. Но через три месяца у твоей матери началось кровотечение, и она снова потеряла ребенка.

Мой желудок сводит от спазма, но бабушка не останавливается.

– Твоя мать, даже несмотря на то, что была убита горем, все равно хотела родить ребенка. Так что, как только врачи сказали, что она здорова, они возобновили попытку зачать малыша. Через полтора года родилась самая красивая девочка, Клара Роуз.

– Моя сестра? – выпучив глаза и открыв от удивления рот, спрашиваю я.

– Да, Дилан. Твоя сестра. – С дрожью выдохнув, бабушка находит в себе силы продолжить. – Она была прекрасна, Дилан. Моя внучка. У нее были большие карие глаза, как у тебя. Нежные пухлые щечки. Я до сих пор помню, каково было держать ее на руках в первый раз. И как она пахла. Как она смотрела на меня. Я называла ее Ясноглазка. – На губах бабушки появляется мимолетная улыбка, по щекам текут слезы. – Но… она родилась с врожденным пороком сердца, и через месяц… умерла.

– О, бабушка. Мне так жаль.

Я притягиваю ее в объятия, надеясь утешить так же, как она всегда это делала для меня. Она несколько раз всхлипывает, затем садится прямо и достает из сумочки какую-то салфетку.

– Знаешь, Дилан, к сожалению, мы не рождаемся в защитном пузыре. Слишком много внешних факторов, слишком много собственных проблем, влияющих, к счастью или нет, на отношение к нашим детям. В случае с твоей матерью и отцом ты тащил на себе основной груз их боли. Твои родители собирались разводиться, потому что их горе было всеобъемлющим. Но когда мама забеременела тобой, они решили остаться вместе.

Утерев салфеткой слезы и легонько высморкавшись, бабушка говорит:

– Я видела, как твоя мать все больше и больше впадала в депрессию, и я столько всего хотела сказать ей, но чувствовала, что она слишком слаба, поэтому сдерживала себя. Я считала, что ей нужно скорбеть, хотя на тот момент в этом уже не было необходимости. А потом, – продолжает бабушка, болезненно вздыхая, – она больше не могла с этим справляться, поэтому начала принимать таблетки, чтобы заглушить боль. И теперь я живу с сожалением, что... – Она поворачивается ко мне и заключает мое лицо в свои ладони. – Итак, теперь ты видишь, мой дорогой милый мальчик. Вопрос о том, что ты недостаточно хорош, никогда не возникал, потому что ты всегда был намного выше этого. Просто ты появился после того, с чем ни один из них не мог справиться. На тебя обрушились все эти негативные чувства, ты оказался в их невидимой ловушке. Ты никогда этого не заслуживал.

Наконец, все обрело смысл. Причина, по которой Джорди был любимчиком. Почему к нему относились по-другому. Потому что я тот, кто пришел после несчастья. Вероятно, родители смотрели на меня и видели ту маленькую девочку, которую потеряли. Долгожданную дочь, а не сына, что был прямо перед их носом. Как бы трудно это ни было принять, мой гнев по отношению к матери рассеивается, на его месте появляется сочувствие. К сожалению, не могу сказать того же о моем отце.

Я снова смотрю на бабушку.

– Джордан знает?

– Нет. Он не знает. Он был слишком мал, чтобы помнить это. И только тебе решать, рассказать ему или нет. Я сообщила тебе, потому что это слишком долго оказывало влияние на твою жизнь, и пришло время все отпустить. Знаешь, – добавляет она, – я всем сердцем верю, что Эви искренне любит тебя и нуждается в тебе. Но причины, по которым она отталкивает тебя, в ее разуме вполне оправданы. Просто, – подмигивает бабушка, взъерошив мои волосы, как делала, когда мне было лет десять, – не дай ей выскользнуть из рук. Ну а теперь, – она берет бутылку виски, подходит к раковине и выливает в нее остатки алкоголя, – думаю, можно с уверенностью сказать, что больше тебе это не понадобится.

Благодаря отрезвляющей правде бабушки виски полностью выветрилось из моей головы. У меня была сестра. Я все еще пытаюсь это осмыслить. Теперь я понимаю, о чем думала моя мама, пока все эти годы задумчиво смотрела в окно. И мое сердце болит за нее. Потому что я не в силах понять агонию, которую она испытала от потери ребенка. Она вынашивала в себе новую жизнь лишь для того, чтобы ее забрали и дали взамен абсолютное опустошение. Но боль от потери того, кто является частью тебя настолько, что не можешь осознать, где заканчивается другой человек и начинаешься ты, я понять могу.

Потому что сердцем чувствую, что теряю Эви.

Глава 43

Эви

Она единственная понимала его

Я больше не знаю, кто я. Смотрю на свое отражение в оконном стекле и не узнаю его. Глаза наполнены страхом. Тело изнывает от бездействия, но я не могу удовлетворить эту потребность. Я боюсь, что больше никогда не буду ходить. Боюсь того, на что сейчас способна. Я боюсь потерять Дилана.

Все хотят знать правду. И она такова, что я не сплю по ночам, рыдая в подушку до тех пор, пока глаза не опухают и не закрываются. Но я не могу обременять его. Дилан достаточно натерпелся. Я не заставлю его нести за меня ответственность, как это делали остальные. Он наконец-то обрел свободу, чтобы воплотить свою мечту, и я не стану удерживать его. Я слишком сильно его люблю.

Однако этого не понимают, потому что никто не знает его так, как я. Никто не прочувствовал его душевную боль, как это сделала я. Его гнев и разочарование. Боль от критики слишком строгого отца и холодного отчуждения матери. Ему всегда хотелось доказать, что он достоин их внимания и любви. Затем, не видя другого выхода, он был вынужден продолжать дело своих родителей. И от этого не было спасения. До недавнего времени.

Теперь у него есть шанс выбраться и делать то, чего он хочет. Но на его пути стоит препятствие, и я единственная, кто может его устранить. Даже если в итоге это уничтожит нас.

Сидя у окна, я кладу ладонь на прохладное стекло. Кончики пальцев становятся влажными от накопившегося конденсата. Крошечные капли, щекоча стекло, стекают вниз, становясь все больше и больше.

Я закрываю глаза от звука дождя. Он меня успокаивает. Но недостаточно, чтобы я могла забыть, каково это – раствориться в небе. Как, забыв обо всем на свете, я могла широко раскинуть руки в стороны, пока ноги сами по себе кружили в танце. Я скучаю по себе прежней. И не знаю, как ее вернуть.

Вытирая поверхность стекла, я вижу женщину с волосами того же цвета, что и у меня, ее глаза прекраснее океана, который вы только видели. Она одета в желтый дождевик с капюшоном и ярко-желтые сапоги в тон. Она похожа на утку. Так я всегда ей говорила.

Рядом с женщиной находится маленькая девочка. Крошка с рыжими косичками, одетая в курточку с изображением ярко-зеленых лягушек и в резиновые сапожки, хихикая, прыгает по луже. Она поет и исполняет глупый танец, топая по луже так, что брызги летят на женщину. Но та тоже смеется и прыгает от счастья, позволяя маленькой девочке и дождю промочить их до нитки. Я моргаю, и женщина уже сидит на моей кровати, натягивая одеяло мне по шею и целуя в кончик носа.

– Знаешь, почему мы назвали тебя Эви? – спросила она, и я покачала головой.

– Потому что твое имя значит «жизнь», – ответила она, и я дернула плечами.

– Хорошо, мамочка.

Мама трижды постучала по моему носу.

– Когда-нибудь ты поймешь.

– Когда я стану старше, да? – спросила я, и она улыбнулась.

– Да, пирожочек, когда ты станешь старше.

Все в груди сжимается от нахлынувших воспоминаний.

Я скучаю по тебе, мам.

Интересно, что бы она сейчас сказала, будь она рядом. Хотела бы я узнать это.

Энергичный стук в дверь вырывает меня из счастливых воспоминаний.

Зои, спускаясь вниз по лестнице, кричит:

– Я открою. – Увидев меня возле окна, она бросает в мою сторону неодобрительный взгляд. – Ты протрешь это место до дыр, – говорит она с недовольным выражением лица, открывая дверь.

– Привет, Зои.

Прошло три дня с тех пор, как я в последний раз слышала голос Дилана. Три дня с тех пор, как он ушел от меня.

«Потому что ты заставила его, – напоминаю я себе, – и это к лучшему».

Но кажется, мое сердце не согласно с этим. Оно слишком быстро стучит, желая вырваться из груди и упасть к его ногам, прекрасно зная, что он единственный, ради кого оно бьется.

Глава 44

Дилан

Он должен вернуть ее

Зои открывает дверь, прежде чем я успеваю повторно постучать. Она приветствует меня усталым взглядом, когда я захожу в дом.

– Привет. – Ее унылый голос приводит меня в ужас. Она вздыхает, и воздух вокруг наполняется необъяснимой тяжестью. Слегка подняв руку, Зои указывает пальцем на окно, а потом снова вздыхает. – Она, как всегда, там.

Не говоря ни слова, Зои берет свои ключи и проходит мимо меня, выходя за дверь.

Грудь сжимается от пугающей решимости в ее голосе. Я ненавижу то, как она сейчас со мной разговаривает. Это напоминает о том, насколько все изменилось. Мысленно я умоляю ее шутливо обозвать меня, как мы привыкли это делать. Хочу, чтобы она дала мне знать, что все по-прежнему нормально. Но это не так. И не уверен, что когда-нибудь все снова будет хорошо.

Я прохожу вглубь дома, сразу замечая Эви. Она немного перемещается в своем кресле, встречаясь со мной взглядом, но мы оба молчим. Неловкость момента ухудшается от тяжести мыслей, повисших в воздухе между нами.

– Я думала, ты со мной покончил, – первой произносит она, и из-за боли в ее голосе мое сердце разбивается на части.

– Нет, Эви. Я-я просто был очень расстроен.

Девушка снова отворачивается к окну.

Я так хочу рассказать ей о моей сестре, о Нью-Йорке. Ничто не будет реальным, пока я не поделюсь этим с Эви. Но... все это так непривычно. То, как она отталкивала меня. Напряжение, которое лишь увеличивает расстояние между нами. Впервые в жизни она как будто что-то скрывает от меня. Я просто хочу знать, что именно.

Подталкиваемый чувством острой необходимости сделать хоть что-то, я без предупреждения подхожу к Эви, наклоняюсь, снимаю тормоз с колес инвалидного кресла и толкаю его по направлению к двери. Кажется, это привлекает ее внимание.

– Что ты делаешь, Дилан? – спрашивает она испуганно.

– С тобой Диллс, Хоппер, и я вывожу тебя на улицу.

– Я не хочу на улицу, – хнычет она, поднимая руки вверх.

Слегка откидываю кресло назад, чтобы перекатить его через порог на пандус.

– Чушь собачья, Эви! Мы идем гулять под дождем. Ты любила это, помнишь?

– Это было раньше, – равнодушно произносит она.

Однако я знаю, что где-то там, внутри, прячется настоящая Эви, и я буду копать до тех пор, пока не найду ее.

Я останавливаюсь у подножия пандуса. На наши головы капает легкий дождик, а меня переполняют эмоции. Вдохнув, я встаю перед девушкой.

– Думаешь, я пошлю тебя на хрен из-за того, что ты в инвалидном кресле? Не-а. Ни на секунду это не меняет моего отношения к тебе. Черт возьми, Эви! Может, твои ноги и не функционируют, но ты жива. – В этот момент плотину, которую я старательно сдерживал, наконец-то прорывает. По моим щекам текут слезы. Я протягиваю ладони к девушке и сжимаю ее руки, пристально глядя в глаза. – Ты жива, – шепчу я, и мое тело пронзает мучительная боль одновременно с грохотом грома, звенящего над головой.

– Тебе этого не понять, потому что ты не сидишь в этом кресле! – Ее кожа покраснела. Капли прохладного дождя хлещут по щекам Эви, но они не в силах успокоить ее. – Я больше не тот человек! – Плечи девушки поникли. Ее слезы смешиваются с каплями дождя, голос становится нежнее. – Я больше не та.

– Разве ты не понимаешь, Эви? – задыхаясь, произношу я. – Ты все та же… – нежно прикасаюсь к ее груди, чувствуя, как часто бьется сердце. Вот та причина, по которой я люблю ее. Почему я всегда буду любить только ее. – Здесь.

Она отчаянно качает головой, словно отказываясь верить моим словам. Я молча поднимаю лицо к небу и вдыхаю порыв прохладного воздуха, надеясь на какое-то божественное озарение.

– Я пришел сюда, чтобы сказать, что меня зачислили в Парсонс на осенний семестр, и я подумываю о поступлении. Но я хочу, чтобы ты поехала со мной.

Ее взгляд лучится от счастья, которое моментально исчезает.

– Я не могу этого сделать. Я имею в виду, посмотри на меня, – говорит она, указывая на свои ноги.

– Я смотрю на тебя. И… если ты не поедешь со мной, то скажи, что хочешь, чтобы я остался здесь, с тобой. И я останусь.

– Стоп. Просто остановись! – кричит Эви, поднимая руки вверх, чтобы заткнуть меня. – Я больше не могу так, Дилан. Я не хочу становиться человеком, перед которым ты чувствуешь ответственность и о котором обязан заботиться. Я не буду привязывать тебя к себе.

– Что? Так вот как ты думаешь?

Я отталкиваюсь от ее кресла и резко провожу рукой по мокрым волосам. Сердце распирает в груди, но не от чувства превосходства. Оно болит, словно я ранен. Кончиками пальцев давлю на грудь и отвожу взгляд. Я смотрю на мокрую траву, чтобы она не видела неверие на моем лице и несметное количество боли, спрятанной глубоко внутри.

– Ты наконец-то освободился и можешь следовать за своей мечтой, – добавляет она на этот раз более спокойно. – Я не стану очередным человеком в твоей жизни, удерживающим тебя.

Я вздыхаю, потрясенный услышанным.

– Вау. После всего, через что мы прошли... После всего, что мы пережили вместе, ты так ничего и не поняла, да? – Я делаю шаг в ее сторону, глядя прямо в глаза. – Без тебя моей мечты не существует.

Склонив голову, я смотрю на землю. Капли дождя стекают по ресницам, отчего я моргаю. Голова гудит от напряжения, а легкие горят огнем.

В этот раз я жду, когда Эви попросит меня остаться. Я так сильно хочу услышать эти слова, что практически могу почувствовать их на своих губах. Но ее молчание обжигает, и мое сердце все сильнее сжимается в груди.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Сделав пару шагов, останавливаюсь и поворачиваюсь к ней.

– О, и просто для внесения ясности между нами. Я не ухожу от тебя. Просто я настолько сильно тебя люблю, что даю время и свободное пространство, чтобы ты снова полюбила себя.

Глава 45

Эви

Она была ненормальной (по крайней мере, так считала Нора)

ТЫ СВОБОДЕН, ДИЛАН.

Одинокая слеза скатывается по щеке. Я не хочу, чтобы он уходил, но и не могу просить его остаться. Только не так. Поэтому я смотрю, как он уходит. Единственная любовь, которую я когда-либо познала в своей жизни. И я позволяю ему уйти.

Как будто две личности сражаются во мне друг с другом. С одной стороны та, что хочет закричать ему вслед и попросить вернуться, с другой – та, трусливая, которая не может вымолвить и слова, опасающаяся, что в итоге он будет упрекать меня за то, что я хотела, чтобы он остался.

Я возвращаюсь в дом по этому проклятому пандусу. Теперь я полностью промокла от дождя и непрекращающихся слез. Мне все равно. Двигаюсь по коридору и нахожу полотенце в бельевом шкафу. Просушив голову и руки, я накидываю его на плечи.

Мой киндл лежит на столе. Беру его, устраиваю кресло рядом с диваном и ставлю на тормоз. Мельком бросаю взгляд в окно. В комнате Дилана горит свет, и я замираю на мгновение, прежде чем вернуться к своей книге. Последнее, чем мне стоит заниматься в таком состоянии, это дочитывать «Виноваты звезды». Но если учесть все переживания в последнее время и то, что я стала настоящей мазохисткой, это имеет определенный смысл.

Когда Зои возвращается домой, мое кресло окружено целой коробкой использованных салфеток. Вероятно, из-за моего жалкого вида сестра машет передо мной огромной плиткой шоколада. Я понимаю, что ей приходится со мной нелегко, и знаю, что ее все еще расстраивает тот факт, что она ничем не может мне помочь.

– Ты такая упертая и своенравная… но я чертовски люблю тебя, – грустно улыбается Зои. – А теперь оторви свою задницу от этого кресла и начинай ходить.

Она бросает шоколадку в мою сторону, и на мгновение мне кажется, что почти все в этом мире встало на свои места.

Почти.

Взгляд снова устремляется к окну Дилана. Я достаю стакан из нижнего шкафчика рядом с холодильником. Это то немногое, что сейчас находится в пределах моей досягаемости.

На долю секунды мне удается оторвать взгляд от его окна и осмотреть кухню. В этот момент я натыкаюсь на столешницу, расположенную на уровне инвалидного кресла, и мне приходится отвести глаза.

Я делаю глоток апельсинового сока, пытаясь проглотить ком в горле, появившийся вовсе не от больших, только что съеденных кусочков шоколада. Я так крепко держу стакан, что практически не замечаю, что стекло треснуло в моей ладони, и почти не чувствую боли от маленького осколка, рассекшего большой палец. Я смотрю на то, как кровь капает с пальца, и осознаю, что мне нужно с этим что-то сделать, но продолжаю неподвижно сидеть в кресле.

Раздается звонок в дверь, и мое сердце замирает при мысли, что это снова пришел Дилан. Я и правда мазохистка, ведь постоянно отталкиваю его, когда на самом деле хочу притянуть как можно ближе. И с надеждой жду, что он продолжит возвращаться. Это нечестно по отношению к нему. Все это.

Когда я открываю дверь, Нора приветствует меня улыбкой, но, увидев разочарование, написанное на моем лице, перестает улыбаться.

– Вау, а я надеялась на более радушный прием. – Она бесцеремонно проносится мимо меня. – Я пришла забрать тебя ненадолго. Я… – Нора замолкает, увидев кровь и стакан, и на ее лице появляется испуг. – Иисусе, Эви. Что произошло? Ты в порядке?

– Да, я в порядке. Это всего лишь разбитый стакан и немного крови.

– Давай я перебинтую твою руку. – Подруга настороженно смотрит на меня. – Это же был несчастный случай, правда?

– О Боже, Нора. Конечно. Просто я расстроилась. Не рассчитала силы.

Она бросает на меня хитрый взгляд.

– Это первая умная вещь, которую я услышала от тебя за последние пару недель. Ладно, – подруга скрещивает руки на груди, – доктор Нора позаботится о том, чтобы тебе не понадобились швы или что там еще может быть. Сейчас я принесу лейкопластырь, кое-что из одежды, а затем соберу осколки. – Она направляется в ванную, оглядываясь через плечо с дерзкой улыбкой. – Сиди смирно.

– Ха-ха.

После того, как навела порядок и помогла мне переодеться, Нора все равно была нацелена вытащить меня из дома.

– Итак, повторюсь, я не позволю тебе сидеть и изнывать от тоски по Дилану, хотя именно ты его и послала.

Ауч.

Ее правдивые слова остро жалят и вызывают дрожь по всему телу, поэтому мне требуется секунда, чтобы сформулировать ответ.

– Ты что, подглядывала за мной, прикинувшись мухой на стене?

– О чем ты?

Я бросаю в нее полотенце, но подруга отбивает его локтем.

– Недавно он был здесь. Он поступил в школу дизайна в Нью-Йорке и хочет, чтобы я поехала с ним.

Нора прислоняется к двери, скрестив руки на своей черной футболке.

– Надеюсь, ты сказала ему «да». – И, не получив от меня ответа, добавляет: – Я только что поставила свой первый диагноз. Ты ненормальная. А теперь пошли. Мы отправимся в магазин, закупимся вредной едой, а затем будем смотреть фильмы с Джонни Деппом весь вечер, пока не потеряем сознание.

* * *

– Какой веселый вечер пятницы. Гуляю по Stop & Shop в инвалидном кресле, – сухо комментирую я, пока Нора толкает меня по проходам, укладывая на мои колени пачки картофельных чипсов.

– Дай мне пару минут, – усмехается она, – а потом я погоняю на задних колесах, – встав на цыпочки, она протягивает руку и хватает с полки пачку «Читос».

– Кстати, как твои мама с папой?

– На самом деле хорошо. – Когда Нора снова смотрит на меня, на ее губах появляется искренняя улыбка. – Так странно наблюдать за тем, как они ласковы друг с другом, но они выглядят счастливыми, так что это круто. Я тут вспомнила, – она открывает пакет чипсов и сует одну в рот, – они хотят, чтобы ты пришла к нам на обед на следующей неделе. Я сказала, что ты нечасто выходишь из дома, – подмигивает Нора, – но подумаю, что можно сделать.

– Смешно.

Мы оплачивает товар на кассе, когда Нора останавливается, оглядываясь через плечо:

– Вот дерьмо. Я забыла «Тик Так». Подожди здесь, я сейчас вернусь.

– Куда же я уйду? – бормочу себе под нос, когда она уходит.

– Я все слышу, – кричит Нора, напевая.

И в этот момент я слегка улыбаюсь, прежде чем мысли возвращаются к Дилану. Сильнее вжимаюсь в кресло, улыбка сползает с губ.

– Ты умираешь? – раздается высокий голос.

Вмиг выпрямляюсь. Передо мной стоит маленькая девочка с большими голубыми глазами, на ее голове повязана бандана с изображением «Хеллоу Китти». Улыбка исчезает с ее веснушчатого личика, когда она смотрит на меня.

– Что?

– Ты грустная, – говорит она, хмуря светлые брови, точнее то, что от них осталось. – Ты тоже умираешь?

– Нет, сладкая, я – нет.

– Это не страшно, если это так. Мама сказала, что на небесах можно получить все, что пожелаешь. А здесь, – она держит передо мной цветной леденец, – у тебя есть это. Мне он не нужен.

Сделав дрожащий вдох, от которого все мое нутро сжимается, я протягиваю руку и беру леденец на палочке из маленьких пальчиков этой храброй, самоотверженной девочки. Это похоже на прикосновение к самой себе. К той девушке, которой я была раньше. Ты все еще тот же человек, напоминает мне внутренний голос. Только не мой собственный, это голос любви.

– Идем, милая. Нам пора возвращаться в больницу. – Мать девочки машет через плечо с гордой улыбкой на губах.

– Пока, – уходя, нараспев произносит она, держа свою маму за руку. Она все еще улыбается.

– На что смотришь? – спрашивает Нора.

Я и не понимала, что мои глаза, полные слез, до сих пор прикованы к двери, а от улыбки маленькой девочки щемит в груди.

– Жива.

Подруга пожимает плечами, будто я опять схожу с ума – она к этому уже начала привыкать.

– Ла-а-адно.

В ее сумке гремит «Тик Так», когда она проходит впереди меня. Я останавливаюсь прямо перед выходом из магазина, и Нора оборачивается, когда понимает, что я больше не еду за ней.

– В чем дело? – Пакет с конфетами падает на пол, и она наклоняется, чтобы поднять его.

– Я не умираю.

– Конечно, нет. – Она перебрасывает сумку через плечо. – Что на тебя нашло?

– Я веду себя так, словно уже умерла. Как будто моя жизнь кончена.

Я жду, что она ответит, хотя на самом деле не задавала вопрос. Я уже знаю ответ. Нора тяжело вздыхает, и такое простое действие с ее стороны дает мне понять именно то, что я искала:

– Да, ты так и делаешь.

Больше я ничего не говорю. Мои мысли уносятся куда-то далеко – к маленькой отважной девочке и маленькому мальчику, который, как бы я ни протестовала, навсегда завладел моим сердцем.

Глава 46

Эви

Он любил ее всем сердцем

Я практически отключаюсь, ожидая, когда мой консультант Дениз позовет меня в свой кабинет. Мы с Норой уснули во втором часу ночи, остановив марафон с Джонни Деппом на фильме «Бенни и Джун». Вероятно, просмотр этого фильма был не лучшим выбором, потому что из-за него мою слезную плотину вновь прорвало.

Я смотрю на Нору, крепко спящую в кресле рядом со мной. Она сидит с открытым ртом, откинув голову назад. Желая сделать отличное фото, которым при необходимости смогу шантажировать подругу, я достаю телефон и, включив его, вижу непрочитанное сообщение от Дилана. Похоже, оно пришло прошлой ночью около полуночи.

Ее сердце – вот что он любил. Важнее всего остального всегда было ее сердце.

Я люблю тебя, Эви.

Скольжу пальцами по буквам на экране, сердце бешено стучит в груди, а по щеке катится слеза.