Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц)

Они помолчали, вслушиваясь в уличные звуки: женщина кричала на своих детей, группа подвыпивших мужчин распевала: «Ариран, ариран, арарий». Вскоре до них стал доноситься храп Ёсопа и легкое ровное дыхание Кёнхи, как будто те лежали рядом с ними. Исэк положил правую руку на живот Сонджи, но не почувствовал никакого движения. Она никогда не говорила о ребенке, но Исэк часто задавался вопросом, как он растет внутри нее и что она чувствует.

– Ребенок – это дар Господа, – сказал он.

– Должно быть, так.

– У желудка чувствуется тепло, – сказал он.

Кожа на ее ладонях огрубела и покрылась мозолями, но на животе оставалась гладкой и упругой, как тонкая ткань. Она его жена, и он должен быть увереннее в себе, однако именно это ему не удавалось. Он почувствовал, как член между его ногами вырастает на полную длину – такое случалось с ним каждое утро, еще с тех пор как он был мальчиком, но теперь все было иначе, ведь рядом с ним была женщина. Конечно, он пытался угадать, как все получится. Но он не ожидал тепла, близости, того волнения, которое вызывает в нем ее дыхание и робость, и страха, что он может ей не понравиться. Его рука легла ей на грудь – мягкую и тяжелую. Ее дыхание изменилось.

Сонджа попыталась расслабиться; Хансо никогда не касался ее с такой нежностью. Когда она встречалась с ним в бухте, секс был торопливым, порой резким, а потом она видела, как на его лице появлялись облегчение и благодарность, а потом ей приходилось обмывать ноги в холодной морской воде. Хансо гладил ее подбородок и шею, он любил прикасаться к ее волосам. Однажды он захотел, чтобы она расплела косы, и она сделала это, из-за чего опоздала домой, снова заплетая их. Внутри ее тела рос его ребенок, а он не мог почувствовать этого, потому что его не было рядом.

Сонджа открыла глаза; глаза Исэка тоже были открыты, и он улыбался ей, его рука чуть сжимала ее сосок; и она откликнулась на его прикосновение.

– Йобо, – сказал он.

Он ее муж, и она полюбит его.

14

Рано утром по карте, нарисованной братом на клочке оберточной бумаги, Исэк нашел пресвитерианскую церковь – крытый сланцевыми плитками деревянный каркасный дом на одной из боковых улиц района Икайно, в нескольких шагах от главной оси. Единственным отличительным признаком культового назначения этого здания был скромный белый крест на коричневой деревянной двери.

Служитель Ху, молодой китаец, воспитанный пастором Йоо, проводил Исэка в церковный офис. Пастор Йоо беседовал с братом и сестрой. Ху и Исэк ждали у двери офиса. Молодая женщина говорила вполголоса, и Йоо сочувственно кивал.

– Может, мне вернуться позже? – тихо спросил Исэк.

– Нет, господин.

Ху украдкой присматривался к новому священнику.

Пастор Пэк Исэк выглядел не слишком крепким. Ху был впечатлен его явной доброжелательностью, но считал, что мужчина в расцвете лет должен быть повыше ростом. Пастор Йоо был когда-то силен, способен пробегать большие расстояния, играл в футбол. Теперь он заметно состарился и стал ниже; страдал от катаракты и глаукомы.

– Каждое утро пастор Йоо спрашивал, есть ли вести от вас. Мы не знали, когда вы приедете. Если бы мы знали дату вашего приезда, я бы вчера встретил вас на вокзале.

Ху было не больше двадцати лет, он отлично говорил по-японски и корейски, держался солидно. На нем была поношенная белая рубашка с высоким воротником, заправленная в коричневые шерстяные брюки, и темно-синий свитер из толстой шерсти. Вероятно, вещи достались ему от прежних канадских миссионеров.

Исэк отвернулся, чтобы откашляться.

– Дитя мое, кто это с тобой? – Йоо обернулся к двери и взглянул на гостя через очки в тяжелой роговой оправе. Глаза его затянула молочная пленка, но выражение лица оставалось спокойным и уверенным. Зрение старого пастыря ослабело, но слух оставался острым. Он не мог различить фигуры, но узнал голос Ху, маньчжурского сироты, которого оставил в церкви японский офицер.

– Это пастор Пэк, – сказал Ху.

Брат и сестра, сидевшие на полу перед пастором, повернулись и поклонились.

Йоо не терпелось прекратить разговор с молодыми людьми, но их проблемы были далеки от разрешения.

– Подойди ко мне, Исэк. Нелегко было дождаться тебя.

Исэк повиновался.

– Наконец ты тут, аллилуйя. – Йоо положил правую руку на голову Исэка для благословения.

– Извините, что заставил вас ждать. Я только вчера вечером прибыл в Осаку.

Несмотря на почти утраченное зрение, пастор выглядел бодрым, осанка у него была прямой и твердой.

Брат и сестра молча смотрели на встречу двух священнослужителей. Ху опустился на колени, ожидая указаний Йоо.

– Спасибо, что позволили мне приехать, – сказал Исэк.

– Я рад, что ты здесь. Привез ты с собой жену? Ху прочитал мне твое письмо.

– Сегодня она осталась дома. Она придет со мной в воскресенье.

– Да, да. – Старый пастор кивнул. – Прихожане будут очень рады, что ты здесь. Ах, я должен представить эту семью!

Брат и сестра снова поклонились Исэку. Они заметили, что старый пастор выглядел счастливее, чем когда-либо прежде.

– Они обратились по семейному вопросу, – объяснил Йоо Исэку, затем повернулся к брату и сестре.

Женщина не скрывала раздражения. Они с братом прибыли из сельской местности в Чеджу и были не так хорошо воспитаны, как молодые горожане. Смуглая девушка с густыми черными волосами выглядела здоровой, поразительно красивой и юной. На ней была белая рубашка с длинными рукавами и плотно застегнутым воротником и темно-синие жилет и юбка.

– Это новый пастор, Пэк Исэк. Мы спросим и его совета? – Формально это был вопрос, но тон Йоо не допускал возражений.

Исэк улыбнулся молодым людям. Сестре было лет двадцать, брат показался ему моложе. Дело оказалось сложным, но обычным. Брат и сестра спорили о деньгах. Сестра принимала подарки от японского менеджера на текстильной фабрике, где она работала, – женатого и имевшего пятерых детей, да и по возрасту бывшего старше ее отца. Менеджер приглашал девушку в рестораны и дарил ей безделушки и наличные деньги. Она отправила всю сумму родителям, которые жили вместе с очень бедным дядей. Брат считал, что неправильно брать деньги у менеджера сверх обычной зарплаты, но сестра не соглашалась.

– Чего он от нее хочет? – прямо спросил брат, глядя в лицо Исэку. – Ей следует прекратить эти встречи. Это грех.

Йоо склонил голову, устав от собственной непреклонности. Девушка была в ярости, потому что ей пришлось прийти сюда, и ее возмущали обвинения младшего брата.

– Японцы отобрали ферму нашего дяди. У нас нет работы дома, если японец хочет дать мне карманные деньги или накормить ужином, я в этом вреда не вижу, – заявила она. – Я бы взяла вдвое больше, если бы смогла. Не так уж это много.

– Он недаром старается и недорого тебя ценит, – возмущенно сказал брат.

– Я никогда не позволю Йошикава-сан коснуться меня. Я сижу, улыбаюсь и слушаю, как он говорит о своей семье и о работе. – Она не упомянула, что наливала ему спиртное и наносила на щеки румяна, которые он купил для нее, а потом стирала их, прежде чем вернуться домой.

– Он платит тебе, чтобы ты заигрывала с ним. Ты ведешь себя как блудница! – воскликнул брат. – Порядочные женщины не ходят в рестораны с женатыми мужчинами! Отец сказал, что пока мы работаем в Японии, я отвечаю за тебя и должен следить за сестрой. Какая разница, что она старше? Она девушка, а я мужчина. Я не могу допустить, чтобы это продолжалось. Я не позволю!

Брат был на четыре года моложе своей девятнадцатилетней сестры. Раньше они жили с дальним родственником в переполненном доме в Икайно. Жена этого человека, пожилая женщина, не донимала их, пока они платили свою долю аренды, и она не ходила в церковь, так что пастор Йоо не знал ее.

– Отец и мать дома голодают. Дяде нечем кормить своих жену и детей. Я бы продала собственные руки, если бы могла. Бог хочет, чтобы я помогла родителям. Грех не заботиться о них. Если это опозорит меня… – девушка заплакала. – Разве невозможно, что Господь послал Йошикаву-сан в качестве поддержки для нас? – Она с надеждой посмотрела на пастора Йоо, который взял девушку за руки и склонил голову, словно в молитве.

Йоо глубоко вздохнул.

– Как трудно, должно быть, принимать вес этого мира на хрупкие плечи. Знают ли ваши родители, где вы взяли эти деньги?

– Они думают, что это из моей зарплаты, но она едва покрывает нашу аренду и расходы на еду. Брат должен ходить в школу. Мать сказала мне, что мой долг – помочь ему получить образование. Он угрожает бросить учебу, поскольку хочет работать, но это глупое решение, если взглянуть на ситуацию в долгосрочной перспективе. Без образования он навсегда останется на этой ужасной работе. Ему надо научиться читать и писать по-японски.

Исэк поразился силе и уму девушки: она подумала обо всем. Он был несколькими годами старше, но вряд ли бы сумел все так хорошо продумать. Ему не приходилось отдавать родителям заработанные деньги, потому что он вообще никогда не зарабатывал. Когда он получил приглашение в Осаку, условия не обсуждались; он предположил, что ему заплатят достаточно, чтобы поддержать существование, причем теперь не только его собственное, но и жены и ребенка. В присутствии этих молодых людей он почувствовал себя эгоистичным дураком.

– Пастор Йоо, мы хотим, чтобы вы приняли решение. Она не слушается меня. Я не могу узнать, куда она идет после работы. Если она будет встречаться с этим козлом, он сделает что-то ужасное, и никто не позаботится о том, что с ней происходит. Вас она выслушает, – тихо сказал брат.

Сестра опустила голову. Ей не хотелось, чтобы пастор Йоо плохо думал о ней. Утро воскресенья было для нее особенным: только в церкви она чувствовала себя хорошо. Она не делала ничего постыдного с Йошикавой-сан, но понимала, что его жена не знает об их встречах, и он часто брал ее за руку, и хотя это не казалось опасным, но и невинным тоже не выглядело. Не так давно он упомянул, что она должна сопровождать его до чудесного места в Киото, но она возразила, сказав, что ей нужно позаботиться о еде брата.

– Мы должны поддерживать нашу семью, это правда, – согласился Йоо, сестра кивнула с облегчением. – Но мы должны быть осторожны и сохранять добродетель. Она ценнее денег. Ваше тело – священный храм, где пребывает Святой Дух. Забота вашего брата законна. Ваша чистота и репутация также важны, если вы хотите выйти замуж. Мир сурово судит девушек. Это неправильно, но так все устроено в этом грешном мире, – сказал он.

– Но он не может бросить школу, господин. Я обещала маме… – сказала сестра.

– Он молод. Он может пойти в школу позже, – возразил Йоо, хотя понимал, что это маловероятно.

Брат оживился, он не ожидал такой поддержки. Он ненавидел школу – японские учителя считали его глупым, а другие ученики ежедневно издевались над его одеждой и акцентом. Он планировал заработать побольше, чтобы сестра могла уйти с фабрики и поискать работу в другом месте, а он сам смог бы посылать деньги в Чеджу.

Молодая женщина всхлипнула.

Йоо еще раз вздохнул и спокойно сказал:

– Вы правы, было бы лучше, если бы ваш брат ходил в школу. Хотя бы год или два, чтобы он мог научиться читать и писать. Образование очень важно, нашей стране нужно новое поколение грамотных людей, которые поведут нас вперед.

Сестра успокоилась, думая, что пастор еще может занять ее сторону. Она не хотела встречаться с Йошикавой, скучным и старым, от которого пахло камфорой, но она считала, что действует ради благородной цели, ради достойного будущего семьи, а потому она должна работать, а брат ходить в школу.

Исэк слушал Йоо в восхищении, он думал, что старший пастор очень опытный, а еще добрый и сильный.

– Сейчас Йошикава-сан не хочет ничего, кроме вашей компании, но он может пожелать большего, а вы окажетесь в долгу перед ним. Вы будете опасаться потери работы. И тогда будет слишком поздно. Вы думаете, что используете его, но разве так? Как ты думаешь, друг мой? – Пастор обернулся к Исэку.

Тот кивнул в знак согласия, довольный состраданием пастора и его мудростью. Он бы не знал, что сказать.

– Исэк, ты благословил бы этих детей? – спросил Йоо, и Исэк начал молиться за них.

Брат и сестра ушли без возражений, они, несомненно, вернутся в церковь в воскресенье утром, чтобы посетить службу.

Ху принес три больших чашки пшеничной лапши с соусом из черной фасоли. Трое мужчин помолились перед едой. Они сидели на полу, скрестив ноги, поставив горячую еду на низкий обеденный стол, сделанный Ху из ящиков. В комнате было холодно, и отсутствие подушек для сидения делало обстановку еще более неудобной. Исэк удивился, заметив это; ему непривычно было сидеть на голом бетонном полу.

– Ешь, сынок. Ху – прекрасный повар. Я бы оголодал без него, – сказал Йоо и начал есть.

– Девушка не перестанет встречаться с тем человеком, как вы думаете? – спросил Ху.

– Если она забеременеет, Йошикава выбросит ее, а тогда в любом случае школа для брата закончится. Менеджер – всего лишь сентиментальный старый дурак, который хочет быть с молодой девушкой и думать, что он влюблен. Скоро он пожелает лечь с ней, а в итоге начнет терять к ней интерес. Мужчин и женщин не слишком сложно понять. Она должна прекратить встречи с менеджером, а брату надо устроиться на работу. Потом ей надо сменить рабочее место. Вместе они получат достаточно денег, чтобы жить здесь и посылать что-то родителям.

Исэк был удивлен тем, как изменился тон пастора: он стал холодным, почти надменным. Ху кивнул и спокойно ел лапшу. Йоо повернулся к Исэку.

– Я видел такое много раз. Девушки думают, что будут управлять ситуацией, потому что мужчины кажутся им уступчивыми и мягкими, но в конечном итоге платят за ошибки именно девушки. Господь прощает их, но мир нет.

– Да, – пробормотал Исэк.

– Как устроилась твоя жена? У брата достаточно места для вас двоих?

– Да. У моего брата есть комната. Моя жена ждет ребенка.

– Так быстро! Прекрасно! – воскликнул Йоо.

– Это замечательно, – взволнованно откликнулся Ху.

Наблюдать за играми детей в задней части святилища было любимым развлечением Ху Цзиньтао. До приезда в Японию он жил в большом приюте, и ему нравилось слышать детские голоса.

– Где живет ваш брат?

– Всего в нескольких минутах отсюда. Я понимаю, что хорошее жилье сложно найти.

Йоо рассмеялся.

– Никто не хочет сдавать жилье корейцам. Как пастор, вы еще увидите, как здесь живут корейцы. Вы даже не представляете себе: десяток человек в комнате, рассчитанной на двоих, все спят на полу вповалку. Свиньи и цыплята живут внутри домов. Нет проточной воды. Нет тепла. Японцы думают, что корейцы грязные, но у них нет выбора, кроме как жить в убожестве. Я видел, как опускались аристократы из Сеула, не имея денег на посещение бани, не имея приличной одежды и обуви, не в состоянии работать в качестве носильщиков на рынке. Им некуда идти. Даже те, кто работает, не могут найти пристойное жилье.

– А тем, кого привезли сюда японские компании, разве им не предоставляют жилье?

– В шахтах или на крупных фабриках есть лагеря, как в Хоккайдо, но они не для семей, и условия там удручающие, – бесстрастно сказал Йоо, и его тон снова удивил Исэка.

– Где вы живете? – спросил Исэк у старого пастыря.

– Я сплю в офисе. В этом углу. – Йоо указал в сторону плиты. – А Ху спит в том углу.

– Здесь нет ни поддонов, ни постельных принадлежностей.

– Они в шкафу. Ху каждый вечер устраивает постели для нас, а утром убирает их. Мы могли бы освободить место для вас и вашей семьи, если нужно будет остановиться здесь. Это будет частью вашей оплаты.

– Спасибо, но я думаю, что сейчас все в порядке.

Ху кивнул: ему бы хотелось, чтобы при церкви появился ребенок, но он понимал, что условия для него были бы довольно суровыми.

– А еда?

– Ху готовит для нас на плите в задней части дома. Там есть раковина с проточной водой. К счастью, миссионеры обо всем позаботились.

– У вас нет семьи? – спросил Исэку Йоо.

– Моя жена умерла через два года после того, как мы прибыли в Осаку. Пятнадцать лет тому назад. У нас никогда не было детей. – Йоо добавил: – Но Ху для меня стал сыном. Он мое благословение, а теперь вы приехали, чтобы порадовать нас обоих.

Ху покраснел, довольный словами наставника.

– Как у вас с деньгами? – спросил Йоо.

– И я хотел бы поговорить с вами об этом, – сказал Исэк, неуверенный, стоит ли ему обсуждать свои дела в присутствии Ху, однако понимая, что Ху служит для пастора глазами.

Йоо поднял голову и заговорил деловито, как настоящий коммерсант:

– Твоя заработная плата будет составлять пятнадцать иен в месяц. Этого недостаточно даже для одного человека. Мы с Ху не получаем зарплату вообще, только расходы на проживание. Кроме того, я не могу гарантировать эти пятнадцать иен. Канадские церкви присылают нам некоторую поддержку, но она приходит нерегулярно, а прихожане бедны и много дать не могут. С тобой все будет хорошо?

Исэк не знал, что сказать. Он понятия не имел, сколько должен вносить за проживание у брата. Не знал даже, как спросить его об этом, как обсуждать с ним средства на существование его самого, а также его жены и ребенка.

– Может ли твоя семья помочь? – Йоо отчасти рассчитывал на это, приглашая Исэка. Ему сказали, что молодой пастор даже не спрашивал о зарплате, когда соглашался поехать в Осаку.

– Я… Господин, я не могу просить брата о помощи.

– Почему?

– Наши родители в последнее время продавали земли, чтобы платить налоги, и сейчас все очень сложно. Мой брат посылает им деньги. Я полагаю, что ему приходится также поддерживать семью жены.

Йоо кивнул. Этого он не ожидал, хотя следовало. Семья Исэка ничем не отличалась от других, оказавшихся в зависимости от колониального правительства. С потерей зрения Йоо остро нуждался в образованном пасторе, знающем корейский и японский, способном помочь ему с написанием проповедей и административными делами.

Ху собрал опустевшие чаши со стола.

– Господь всегда обеспечивал нас, – сказал юноша.

– Да, мой сын, ты хорошо говоришь. – Йоо улыбнулся подопечному, подумав, как хотел бы дать ему образование. – Мы найдем способ решить проблемы. Должно быть, мои слова огорчают тебя. – Теперь его тон снова был мягким, как в разговоре с девушкой.

– Я благодарен за эту работу, господин. Я поговорю с семьей. Ху, конечно, прав, Господь обеспечит нас, – сказал Исэк.

– Это все, что я хотел услышать. Велика твоя верность Господу! – Голос пастора Йоо зазвучал торжественно и звонко: – Господь послал тебя нашей церкви. Конечно, Он позаботится обо всех наших материальных нуждах.

15

Лето пришло быстро. Солнце в Осаке стало жарким, и высокая влажность замедляла и без того тяжелые движения Сонджи. Однако работала она легко, и в ожидании ребенка они с Кёнхи должны были заботиться только о себе и о своих мужьях, которые не приходили домой до позднего вечера. Исэк проводил долгие дни и вечера в церкви, обслуживая потребности растущей общины, а Ёсоп днем управлял фабрикой бисквитов, а вечерами ремонтировал машины на фабриках в Икайно за дополнительные деньги. Ежедневные хлопоты по приготовлению пищи, стирке и уборке на четверых были значительно менее обременительными, чем забота о пансионе. Жизнь Сонджи казалась ей роскошной по сравнению с прежними днями в Пусане.

Ей нравилось проводить время с Кёнхи, которую она называла сестрой. За два коротких месяца женщины подружились – к неожиданной радости для обеих. Кёнхи больше не оставалась в одиночестве, и Ёсоп радовался, что Исэк привел в дом девушку из пансиона.

Кёнхи и Ёсоп оставались бездетными, но Кёнхи не теряла веры. У библейской Сары ребенок родился в старости, и Кёнхи не верила, что Бог оставил ее. Благочестивая женщина помогала бедным матерям в церкви, была бережливой домохозяйкой. Купить дом в Икайно придумала именно Кёнхи: деньги отца Ёсопа в сочетании с ее приданым давали такую возможность. «Зачем нам платить постоянную аренду?» – сказала она. Кёнхи строго держалась в рамках бюджета, и потому они могли отправлять деньги родителям Ёсопа и ее собственным – обе семьи потеряли всю свою пахотную землю.

Мечта Кёнхи заключалась в том, чтобы организовать собственный бизнес: продавать кимчи^[9] и соленые огурцы на крытом рынке возле станции Цурухаси, и когда в доме появилась Сонджа, она наконец смогла с кем-то поделиться своими планами. Ёсоп запрещал ей работать. Ему нравилось возвращаться домой и отдыхать, пока красивая домохозяйка готовила ему ужин. Он был убежден, что работа – удел мужчины. Каждый день Кёнхи и Сонджа готовили три трапезы: традиционный завтрак с супом, обед для мужчин, который те брали с собой на работу, и горячий ужин. Климат здесь был не такой холодный, как в Пхеньяне, и Кёнхи приходилось часто готовить, чтобы продукты не пропадали.

Погода выдалась необычно теплой для начала лета, и мысль о приготовлении супа на каменной плите в задней части дома испугала бы любую нормальную домохозяйку, но Кёнхи не возражала. Она любила посещать рынок и придумывать, что бы приготовить сегодня. В отличие от большинства корейских женщин Икайно, она говорила по-японски и могла торговаться, обсуждая цены и выбирая продукты.

Когда Кёнхи и Сонджа вошли в мясной магазин, Танака-сан, высокий молодой хозяин, щелкнул языком и воскликнул «Иракшай!», приветствуя их.

Мяснику и его помощнику, Кодзи, было приятно смотреть на красивую кореянку и ее беременную невестку. Женщины не были важными клиентками, они тратили очень мало денег, зато постоянно, а отец и дед Танака (он был представителем восьмого поколения владельцев этой лавки) учили его, что ежедневные скромные платежи ценнее редких крупных покупок. Домохозяйки служили основой бизнеса, а кореянки держались скромнее местных женщин, так что с ними было легко иметь дело. Ходили слухи, что один из прадедов Танака, возможно, был корейцем, потому молодого мясника родители и воспитали справедливым ко всем клиентам. Разумеется, времена могли измениться, но забой животных и торговля мясом по-прежнему считались постыдным занятием, и Танака не мог не чувствовать своеобразного родства с отверженными иностранцами.

Мужчины обращались со всеми вопросами к Кёнхи, полностью игнорируя Сонджу, которая уже привыкла к такой ситуации. Кёнхи выглядела современной и уверенной, в юбках-миди и накрахмаленных белых блузках ее можно было принять за школьную учительницу или жену местного торговца средней руки, так что с ней были приветливы везде, куда бы она ни приходила. Ее принимали за японку, пока не слышали акцент, но даже тогда местные жители оставались с ней вежливы. Впервые в жизни Сонджа чувствовала себя неуместной из-за неподходящего наряда. В Осаке она выглядела простушкой и чужестранкой. Ее традиционная одежда была неизбежным знаком отличия, хотя в окрестностях встречалось достаточно пожилых бедных корейцев, которые все еще носили ее. В границах Икайно никто не обращал внимания на ее белый ханбок, но за пределами района остро чувствовались холод и враждебность. Сонджа предпочла бы носить западную или японскую одежду, но не хотела тратить деньги на новые вещи в период беременности. Кёнхи обещала сделать ей новую одежду после рождения ребенка.

Кёнхи вежливо поклонилась мужчинам, и Сонджа отступила в угол магазина.

– Чем можем тебе помочь сегодня, Боку-сан? – спросил Танака-сан.

Даже спустя два месяца такое обращение все еще удивляло Сонджу, японская форма фамилий звучала странно. За время колониального господства корейцы получали два-три имени, но дома она не пользовалась японским именем – цумей, записанным в ее документах, удостоверяющих личность, так как Сонджа не ходила в школу и не имела отношения к официальному бизнесу, где этот вариант имени был бы обязательным. От рождения Сонджа носила отцовское имя Ким, но в Японии, где женщины принимали фамилию мужей, она была Сонджа Пэк, что произносилось как Боку, а японское имя-цумей было Юнко Бандо. Когда корейцы должны были выбрать японскую фамилию, отец Исэка выбрал Бандо, потому что оно звучало как корейское слово бан-до, то есть «возражение, протест», выразив отношение к такому переименованию. Кёнхи уверяла ее, что все эти странные имена скоро станут для нее вполне нормальными и привычными.

– Что ты будешь готовить сегодня, Боку-сан? – спросил молодой владелец лавки.

– Могу ли я, пожалуйста, купить кости для бульона и немного мяса? Я сделаю суп, – сказала Кёнхи на очень правильном, как у диктора радио, японском: она регулярно слушала японские программы, чтобы избавиться от акцента.

– Конечно. – Танака принес три больших говяжьих кости, на которых оставалось немало мяса, из ящика со льдом – он держал их только для корейских клиентов, японцы не использовали кости; затем завернул пригоршню нарезанной мякоти для жаркого. – Это все?

Она кивнула.

– Тридцать шесть сен, пожалуйста.

Кёнхи открыла кошелек для монет. Две иены и шестьдесят сен надо было растянуть еще на восемь дней, пока Ёсоп не принесет зарплату.

– Сумимасен дэсу,^[10] а сколько стоят только кости?

– Десять сен.

– Прошу простить мою ошибку. Сегодня я возьму только кости. Мясо в другой раз, обещаю.

– Конечно. – Танака вернул мясо в лоток, не впервые у клиента не хватало денег на задуманное, но, в отличие от других, корейцы не просили дать им продукты в кредит.

– Ты будешь варить суп? – Танака подумал: должно быть, приятно, когда такая изящная жена заботится о еде и бережливо тратит деньги; он был старшим сыном и, хотя готов был жениться, пока жил с матерью. – И как ты делаешь это?

Танака сложил руки на груди и склонился к прилавку, внимательно глядя на прекрасное лицо Кёнхи. У нее даже зубы красивые, подумал он.

– Я сделаю суп солонтан.^[11] Сначала очень тщательно мою кости в холодной воде. Затем кладу в воду и довожу до кипения, затем сливаю первую воду, потому что она содержит много крови и нечистоты, которые не должны попасть в бульон. Затем кладу кости в свежую холодную воду, довожу до кипения и затем варю в течение долгого времени на слабом огне, пока бульон не станет белым, как тофу. Тогда я добавлю дайкон, нарезанный лук и соль. Это вкусно и очень хорошо для здоровья.

– Было бы еще вкуснее, если добавить немного мяса, не так ли?

– А еще белый рис и лапшу! Почему бы нет? – Кёнхи засмеялась, ее рука невольно взлетела, чтобы вежливо прикрыть рот.

Оба мужчины охотно рассмеялись в ответ на ее шутку: белый рис был слишком дорог даже для них.

– И вы едите кимчи с этим супом? – спросил Танака, которому нравился столь долгий разговор с Кёнхи – вполне приемлемый и безопасный в присутствии помощника и ее невестки. – Кимчи слишком остро для меня, но я думаю, что хорошо пойдет с жареной курицей или свининой.

– Кимчи вкусно с любой едой. Я принесу вам немного из дома, когда приду в следующий раз.

Танака вновь открыл бумажный пакет с костями и вернул половину мяса, которое прежде пришлось убрать из ее покупок.

– Тут совсем немного, для малыша. – Танака улыбнулся Сондже, которая удивилась, что мясник заметил ее существование. – Мать должна хорошо питаться, чтобы вырастить сильного рабочего для императора.

– Я не могу ничего взять бесплатно… – растерялась Кёнхи, она не понимала, что он делает, но точно не могла себе позволить сегодня покупку мяса.

Сонджа плохо понимала их разговор. Они что-то говорили о кимчи…

– Это первая продажа дня, пусть она принесет мне удачу, – сказал Танака, который был доволен собой, как любой мужчина, способный дать что-то стоящее привлекательной женщине.

Кёнхи положила десять сен на безупречно чистую чашку для денег, стоявшую на прилавке, улыбнулась и поклонилась мужчинам, прежде чем покинуть лавку.

На улице Сонджа спросила, что произошло.

– Он не взял с нас деньги за мясо. Я не знала, как вежливо отказаться.

– Ты ему нравишься. Это был подарок. – Сонджа хихикнула, чувствуя себя как Тукхи, девочка-служанка, которая вечно шутила о мужчинах, и это воспоминание заставило ее почувствовать, как скучает она по дому. – Я буду теперь звать Танака-сан твоим дружком.

Кёнхи весело взглянула на Сонджи и покачала головой.

– Он сказал, что это для твоего ребенка, чтобы он вырос и стал хорошим работником для страны. – Кёнхи состроила рожицу. – И Танака-сан знает, что я кореянка.

– С каких пор мужчины заботятся о таких вещах? Госпожа Ким, наша соседка, рассказывала о тихой даме, которая живет в конце улицы: она японка, но вышла замуж за корейца, который готовил алкоголь. Их дети наполовину японцы!

Эта история потрясла Сонджу, когда та впервые услышала ее, хотя все рассказы госпожи Ким, той самой, что выращивала дома свиней, звучали шокирующе. Ёсоп не хотел, чтобы Кёнхи и Сонджа разговаривали с госпожой Ким, потому что она не ходила в церковь по воскресеньям. Им не разрешалось также говорить с японкой-женой, потому что ее муж регулярно попадал в тюрьму за незаконный алкоголь.

– Если ты сбежишь с симпатичным мясником, я буду скучать по тебе, – сказала Сонджа.

– Даже если бы я не была замужем, я бы не выбрала этого человека. Он слишком много улыбается. – Кёнхи подмигнула. – Мне нравится мой капризный муж, который все время говорит мне, что делать, и обо всем беспокоится. Пойдем, нам еще надо купить овощи. Вот почему я решила не покупать мясо. Надо найти картошку для жарки. Разве это не отличная идея?

– Сестра…

– Да?

– Мы не вносим свой вклад в домашние расходы: продукты, топливо… Я никогда в жизни не видела таких высоких цен. В Корее у нас был огород, и мы не платили за овощи. Но цена на рыбу! Моя мать никогда бы не стала есть, если бы увидела такую цену. Прежде я не понимала, как хорошо мы жили: у нас была бесплатная рыба от постояльцев, а здесь яблоко стоит больше, чем говяжьи ребра в Пусане. Мать так же осторожна с деньгами, как ты, но даже она не умела так управляться с расходами. Мы с Исэком думаем, что вы должны брать у него деньги хотя бы на продукты.

Тот факт, что брат и сестра не позволяли Исэку платить ни за что, было трудно принять, однако они не могли позволить себе арендовать отдельное жилье. Кроме того, решение переехать могло сильно огорчить и обидеть сестру.

– Я уверена, что дома вы ели намного лучше, – грустно сказала Кёнхи.

– Нет-нет, я не это имела в виду. Мы просто ужасно переживаем, что не вносим свой вклад в домашние расходы, они так велики.

– Мы с Ёсопом этого не допустим. Вы должны экономить деньги для ребенка. Нам нужно будет одевать его, кормить, потом он пойдет в школу и станет джентльменом. Разве это не здорово? Я надеюсь, ему понравится в школе, как его отцу, и он не будет уклоняться от чтения книг, как дядя! – Кёнхи улыбнулась: ребенок казался ей ответом на ее молитвы.

– Мать прислала мне три иены в последнем письме. И у нас есть деньги, которые мы привезли с собой, да и Исэк кое-что зарабатывает. Вам не придется беспокоиться о расходах или думать о продаже кимчи, чтобы прокормить два дополнительных рта – а скоро три рта, – сказала Сонджа.