Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 24 страниц)

– О, да, пожалуйста, – ответила Тотояма, оценивая порванные швы и не обращая внимания на двух молодых людей, присматривающихся друг к другу. – Мы все сделаем для вас к завтрашнему вечеру.

17

Октябрь 1961 года

Мосасу прислонился к клену напротив мастерской Тотояма-сан. Это было их место встречи. Три вечера в неделю Мосасу встречал Юми после работы. Вот уже больше года он провожал ее до классов английского языка, а затем они шли в арендованную комнату, где она готовила простой ужин. Часто они занимались любовью, а потом Мосасу возвращался в «Парадису-7», где он работал до закрытия, прежде чем заснуть на узкой койке в общежитии сотрудников.

Наступил октябрь, и хотя вечерний бриз еще приносил летнее тепло, листья на деревьях превращались в золото. Высокое дерево над ним казалось кружевной сеткой на фоне вечернего неба. Рабочие и служащие возвращались домой с работы, маленькие дети выбегали из домов, чтобы приветствовать отцов. В последнее время в районе появилось много новых лавок, мелкий бизнес заметно оживился. Продавали хлеб, португальские пирожки, широко известные в Осаке, в воздухе чувствовался аромат выпечки.

Швеи Тотояма-сан работали дольше обычного, поэтому Мосасу изучил скомканную страницу со списком домашних заданий. Неожиданно выяснилось, что память у него вполне хорошая, и он отлично запоминал английские слова и фразы. В отличие от большинства девушек, которые заботились о деньгах, платьях или безделушках, подруга Мосасу интересовалась только учебой. Юми казалась счастливой, когда он правильно отвечал и когда их учитель, преподобный Джон Мэримен, хвалил его. Юми мечтала жить в Америке и считала, что английский язык крайне важен.

Дневной свет угасал, еще можно было читать, но когда на страницу падала тень от проходящего мимо человека, Мосасу не мог разглядеть слова. Заметив пару начищенных мужских туфель в нескольких шагах от себя, Мосасу поднял взгляд.

– Возможно ли, что вы учитесь, Мо-сан? Что я вижу?

– Привет, Харуки! – воскликнул Мосасу. – Это ты? Я не видел тебя уже сто лет! – Он крепко сжал руку друга и встряхнул ее. – Я всегда спрашиваю твою мать о тебе. Она тобой очень гордится. Посмотрите на него! Харуки – полицейский! – Мосасу присвистнул. – Ты выглядишь очень серьезно. Просто сразу хочется совершить преступление.

Харуки улыбнулся и шутливо стукнул Мосасу в плечо кулаком. Все эти годы Харуки держался на расстоянии от Мосасу, потому что слишком сильно был к нему привязан. В последнее время в академии он подружился с Коджи, тоже крутым и веселым парнем. Но и с новым другом Харуки держался скрытно и сдержанно.

– Что, черт возьми, ты здесь делаешь? Разве ты живешь не рядом с академией?

Харуки кивнул.

– У меня свободная неделя.

– И когда ты станешь полицейским? То есть детективом. – Мосасу усмехнулся.

– Через два года.

Увидев Мосасу у клена, Харуки сначала боялся пересечь улицу. В детстве Харуки поклонялся Мосасу, который защищал его в школе. Когда Мосасу стал работать на Горо-сан, Харуки ощутил себя преданным. Во время перемен он заполнял альбомы карандашными рисунками, находя приют в безопасности учительской. Дома царила тяжелая атмосфера: младший брат никогда не повзрослеет, а мать сутками работает. Его учительница рисования, чей муж и братья были полицейскими детективами, предложила Харуки пойти в полицейскую академию. И, как ни странно, она не ошиблась с рекомендацией. Харуки полюбил академию с ее правилами и иерархией. Он выполнял приказы, и делал это очень хорошо. Ему было проще начать жизнь в новом месте, где его никто не знал.

– Почему ты здесь? – спросил Харуки.

Солнце было уже очень низко, и оранжево-красное сияние озаряло улицу.

– Я жду Юми. Она работает на твою мать. Мы никому не говорим, что встречаемся. Хотя, я думаю, что твою мать это не заботит.

– Я ничего не скажу, – кивнул Харуки, подумав, что Мосасу стал очень симпатичным, а в костюме управляющего он выглядел очень взрослым.

Окна мастерской все еще ярко светились, и девушки работали, склонив головы к рабочим столам. Когда Юми была сосредоточена на работе, она ни на что не отвлекалась. Мосасу не умел так тихо проводить время, он предпочитал шум и суету патинко-салона. Он считал, что жизнь похожа на игру, где можно регулировать рычаги и настройки, но фактор неопределенности все равно неодолим. Он думал, что клиенты пытаются на автоматах патинко исправить то, что не устраивает их в реальной жизни.

– Видишь ее? – Мосасу с гордостью указал на Юми: – Вон там! За четвертым столом…

– Юми-сан? Да, я встречал ее. Она хорошая швея и очень элегантная девушка. Тебе повезло, – сказал Харуки. – А как твоя работа? Ты сделал состояние?

– Приходи к нам непременно. Сейчас я в «Парадису-7». Приходи завтра. Я там день и ночь, кроме тех случаев, когда встречаюсь с Юми и провожаю ее на английский.

– Не знаю. Я должен побыть с братом, пока я дома.

– Я слышал, с ним проблемы.

– Поэтому я вернулся домой. Мать говорит, что он становится странным. Говорит все меньше и меньше. Врачи не знают, что делать. Они рекомендуют поместить его в специальное учреждение. Якобы он будет счастливее с такими, как он сам, но я в этом сомневаюсь. Эти места могут быть… – Харуки медленно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. – Конечно, мама никогда не позволит. Дайсукэ – очень хороший ребенок. – Харуки сказал это тихо, понимая, что Дайсукэ будет его ответственностью, когда мать уже не сможет о нем заботиться, и жену Харуки придется выбирать ту, что будет добра к Дайсукэ и их стареющей матери.

– Юми говорит, что ему было бы лучше в Америке. Но она всегда думает, что все и для всех лучше в Америке.

Мосасу считал, что его подруга преувеличивает достоинства Америки.

– Юми говорит, что в Америке лучшие врачи. – Мосасу пожал плечами.

– Наверное, так. – Харуки улыбнулся, он часто желал жить где-то в другом месте, где он никого не знал.

Юми заметила старшего сына ее работодательницы рядом с Мосасу. Поворачивать назад было бы неудобно.

– Ты знаешь Харуки-сан, – сказал Мосасу, улыбнувшись Юми. – Он был моим единственным другом в школе. А теперь он будет бороться с преступностью!

Юми кивнула, неловко улыбаясь.

– Юми-сан, приятно видеть вас снова. Мы с другом много лет не виделись.

– Вы надолго приехали из академии, Харуки-сан?

Харуки кивнул, потом объяснил, что дома его ждет Дайсукэ. Однако пообещал заглянуть к Мосасу в патинко-салон следующим утром.

Их английский класс встречался в большом конференц-зале новой корейской церкви, построенной недавно на крупные пожертвования некоторых состоятельных семей. Несмотря на европейское имя, учитель Джон Мэримен был корейцем, которого младенцем усыновили американские миссионеры. Английский язык стал для него родным. Благодаря отличному питанию, богатому белком и кальцием, Джон вырос значительно выше большинства корейцев и японцев и казался гигантом, а благодаря воспитанию приобрел иностранные манеры и явный американский акцент. Если бы не его терпеливая корейская жена, которая умела тактично объяснить окружающим, что Джон хороший человек и ведет себя, как умеет, он бы нередко попадал в неприятности из-за многочисленных культурных промахов.

Для пресвитерианского пастора Джон был слишком веселым. Но его образование и глубина веры не вызывали сомнений. Приемная мать, Синтия Мэримен, наследница производителя автомобильных шин, отправила его в Принстон и Йель изучать богословие, а потом, с одобрения родителей, он вернулся в Азию, чтобы распространять евангельское учение.

Юми восхищала учителя своими успехами, а пастор Джон был для нее живым воплощением корейца из лучшего мира, где их соотечественников не считали шлюхами, пьяницами или ворами. Мать Юми, проститутка и алкоголичка, спала с мужчинами за деньги или спиртное, а отец, сутенер и пьяница, часто попадал в тюрьму. Три старших сестры по матери были неразборчивы в сексуальных связях и вели себя, как животные. Младший брат умер в детстве, а Юми в четырнадцать лет забрала младшую сестру и ушла из дома, кое-как выживая за счет работы на текстильных фабриках, пока сестра не умерла. За эти годы Юми стала отличной швеей. Она отказывалась признавать свою семью, проживавшую в одном из худших районов Осаки. Если на улице она замечала женщину, которая имела мимолетное сходство с ее матерью, Юми переходила на другую сторону или разворачивалась и спешила в противоположном направлении. После просмотра американских фильмов она решила, что однажды будет жить в Калифорнии и станет швеей в Голливуде. Она знала корейцев, вернувшихся в Северную Корею, и тех, кто вернулся на Юг, но она не чувствовала привязанности к незнакомой родине. Корейское происхождение стало для нее просто еще одним бременем, вроде бедности или позорной семьи. До встречи с Мосасу Юми никого не пускала в свою постель, и теперь, когда привязалась к нему, она хотела, чтобы они вместе переехали в Америку, где их не будут презирать или игнорировать. Ребенка в этой жизни она себе не представляла.

Английский класс посещало пятнадцать учеников. До появления Мосасу Юми была лучшей ученицей пастора Джона. У Мосасу оказалось огромное преимущество, поскольку в течение многих лет он учился вместе с Ноа, но Юми не возражала. Каждый урок начинался с того, что пастор Джон задавал каждому ученику серию вопросов.

– Моисей, – спросил пастор Джон, – как дела в патинко-салоне? Ты сделал много денег сегодня?

Мосасу рассмеялся.

– Да, пастор Джон. Сегодня я заработал много денег. Завтра сделаю больше! Тебе нужны деньги?

– Нет, спасибо, Моисей. Но, пожалуйста, не забудь помочь бедным, Моисей.

– В патинко деньги не мои, пастор Джон. Мой босс богат, но я еще не богатый человек. Однажды я буду богатым.

Джон повернулся к Юми.

– Юми, сколько мундиров ты сшила сегодня?

Юми улыбнулась, слегка порозовев.

– Сегодня я сшила два жилета, пастор Джон.

Джон оставил прекрасную и удобную жизнь в Принстоне, штат Нью-Джерси, потому что жалел бедных корейцев в Японии. В его чудесном детстве, наполненном теплом любящих родителей, он всегда переживал за корейцев, которые потеряли свою страну. Моисей и Юми никогда не видели Кореи. Его родители приняли его одного, у него не было братьев и сестер. Почему ему повезло больше, чем другим? Почему он стал «избранным» – такое слово всегда использовала его мать. «Мы выбрали тебя, наш дорогой Джон. У тебя была прекрасная улыбка, даже в самом раннем детстве. Ты был таким ласковым ребенком».

Преподавание английского класса не являлось частью его работы в качестве пастора. Джон любил звуки английских слов, звуки американской речи. Он хотел поделиться этим с бедными корейцами в Осаке. Он хотел, чтобы они знали другой язык, не только японский. Его биологические родители оставили его одного. Джон не знал, сколько ему лет. Приемные родители выбрали для него день рождения Мартина Лютера, 10 ноября. Единственное, что он знал о родителях, это то, что они покинули арендованную комнату рано утром, не заплатив хозяевам, и оставили его. Каждый раз, когда Джон видел немолодую кореянку, которая по возрасту могла бы быть его матерью, он спрашивал себя – а вдруг это она. Он хотел бы встретиться с биологическими родителями и дать им дом, обеспечить им тепло и еду.

Пастор Джон спросил одну из учениц, что она делает во время дождя. Мосасу смотрел на Юми вместо того, чтобы слушать, как девушка спотыкается, пытаясь вспомнить слово «зонтик». Он любил разглядывать ее мягкий профиль, темные грустные глаза и высокие скулы.

– Моисей, как ты можешь выучить английский, если будешь просто смотреть на Юми? – рассмеялся Джон.

Юми снова покраснела.

– Веди себя прилично, – прошептала она Мосасу по-японски.

– Не могу остановиться, пастор Джон. Я люблю ее, – заявил Мосасу.

Джон был в восторге.

– Вы двое поженитесь? – спросил пастор Джон.

Юми была ошеломлена этим вопросом.

– Она выйдет за меня замуж, – сказал Мосасу. – Я уверен.

– Что? – воскликнула Юми.

Женщины за их спинами рассмеялись. Двое учеников-мужчин громко вздохнули.

– Это здорово, – сказал Джон. – Я думаю, мы являемся свидетелями предложения. Proposal означает «предложение пожениться».

– Конечно, ты выйдешь за меня, Юми-тян. Ты же любишь меня, и я очень сильно люблю тебя. Мы поженимся. У меня есть план, – спокойно сказал Мосасу по-английски.

Юми закатила глаза. Он знал, что она хочет поехать в Америку, но он собирался остаться в Осаке и открыть собственный патинко-салон. Он намеревался обеспечить свою мать, тетушку, дядю, бабушку, когда разбогатеет. Он не сможет сделать такие деньги в Лос-Анджелесе, объяснял он. Он не мог покинуть свою семью, и Юми знала это.

– Мы с тобой любим друг друга, Юми-тян. – Мосасу улыбнулся и взял ее за руку.

Юми склонила голову, хотя и была оскорблена. Она никогда не могла сердиться на него. Он был единственным другом за всю ее жизнь.

18

Токио, март 1962 года

– Он женат? – спросила Акико, ее глаза сверкнули.

– Да. Женат, и его жена через несколько месяцев должна родить, – ответил Ноа.

– Я хочу больше узнать о твоей семье, – умоляла она.

Ноа встал, чтобы одеться.

Акико училась на социолога. Она собирала обрывочные сведения, и он был ее любимой загадкой. Но чем больше она спрашивала, тем сдержаннее он становился. Все в нем увлекало ее, но Ноа не хотел быть увлекательным. Он хотел просто быть с ней. Он не возражал, когда она изучала других. Он был ее первым корейским любовником. В постели она хотела, чтобы он говорил по-корейски.

Не желая становиться предметом исследования, Ноа не говорил о своей матери, которая продавала кимчи, а потом конфеты, чтобы он мог ходить в школу, или об отце, который умер от сурового тюремного заключения. Он не стыдился своего прошлого. Он возмущался ее любопытством. Акико была японкой из семьи высшего класса, она выросла в Минами-Асабу; ее отцу принадлежала торговая компания, и ее мать играла в теннис с экспатами в частном клубе. Акико обожала грубый секс, книги из других стран и разговоры.

– Вернись ко мне, – сказала она кокетливо.

Ноа шагнул к футону.

После лекций они занимались любовью в арендованной комнате Ноа – очень большой для студента университета, с двумя квадратными окнами, через которые свободно лился утренний свет, огромным двойным футоном и пушистым бежевым ковром. Толстые груды романов покрывали большой сосновый стол: Диккенс, Толстой, Бальзак и Гюго. Светила причудливая электрическая лампа с абажуром зеленого стекла.

Акико жила в роскошной семейной квартире в Минами-Асабу, и ее комната была в два раза больше, чем у него, но она почти все время оставалась у Ноа. Ее вещи прижились на его столе, в его ванной и в шкафу.

Несмотря на все усилия Акико, Ноа не смог так скоро повторить секс. Смущенный, он закончил одеваться. Она тоже поднялась, чтобы выпить чашку чая. В квартире не было кухни, но у Ноа имелся электрический чайник, который купил для него Хансо.

– Какой он? – спросила Акико, насыпая чайные листья в металлический заварочный чайник.

– Кто?

– Ко Хансо, твой благодетель. Ты оставляешь меня через десять минут, чтобы встретиться с ним. Вы всегда встречаетесь в первый день месяца.

Ноа не говорил ей этого, но, конечно же, она догадалась. Акико хотела встретиться с Хансо. Она много раз просила об этом, но Ноа не думал, что это уместно.

– Он хороший друг семьи. Я говорил тебе. Моя мать и бабушка знали его прежде, чем они приехали в Японию. Он из Чеджу, а это не очень далеко от Пусана. Ему принадлежит строительная компания.

– Он красив?

– Что?

– Он красивый, как ты? Корейские мужчины хороши собой.

Ноа улыбнулся. Что он мог сказать об этом? Конечно, не все корейцы были красивы, и не все выглядели плохо. Они просто люди. Акико любила делать обобщения.

Акико поставила чайную чашку и игриво толкнула его на футон, так что Ноа упал на спину. Она оседлала его и сняла рубашку. На ней был белый хлопковый бюстгальтер и трусики. Она выглядела такой красивой. Черные блестящие волосы струились вдоль ее бледного лица.

– Он такой, как ты? – она потерлась о него.

– Нет-нет, мы совсем разные. – Ноа выдохнул и осторожно снял ее с бедер, озадаченный собственным ответом. – То есть я не знаю. Он щедрый человек. Я уже говорил тебе: у него нет сына, а его дочери не хотят идти в университет, поэтому он меня поддерживает. Я намереваюсь вернуть ему деньги.

– Зачем возвращать деньги? Разве он этого требует?

– Я не знаю. – Ноа достал носки из комода. – Это долг, я заплачу ему.

– Ты не хочешь остаться со мной? – Акико сняла бюстгальтер, продемонстрировав совершенную грудь.

– Ты соблазняешь меня, красотка, – сказал он. – Но я должен идти. Увидимся завтра, дорогая?

Он сказал себе, что нет времени заниматься сексом, даже если у него будет еще одна эрекция, в чем он сомневался.

– Разве я не могу встретиться с ним, Ноа-тян? Когда я встречу твою семью?

– Он не моя семья, и я не знаю. Я тоже не встречался с твоей семьей.

– Ты не захочешь встречаться с моими родителями. Они расисты, – сказала она.

– О, увидимся завтра.

Суши-бар находился менее чем в миле от его дома. Интерьер был недавно отделан свежим кедром, и стены издавали слабый запах чистой, новой древесины. Хансо предпочитал встречаться с Ноа в отдельном кабинете в задней части. Никто их не беспокоил, кроме официантов, подававших исключительные деликатесы, привезенные из удаленных рыбацких деревень.

Обычно двое мужчин говорили о занятиях, потому что Хансо было любопытно, каково это – посещать такой чудесный легендарный университет. Едва заработав деньги, Хансо нанял учителей и изучил корейские и японские иероглифы, чтобы читать сложные японские и корейские газеты. Он знал много богатых, сильных и храбрых людей, но особо почитал образованных, способных писать красиво и хорошим стилем. Он искал дружбы значительных журналистов, потому что восхищался их талантом, умением формулировать мысли. Хансо не верил в национализм, религию и даже в любовь, но он доверял образованию.

Когда все три его дочери бросили школу и посвятили себя сплетням и нарядам, он стал презирать жену, которая позволила этому произойти. Девочки росли неглупыми, а она позволила им выбросить разум и шансы получить образование, как мусор. Дочери оказались потеряны, но теперь у него был Ноа. Тот рекомендовал ему книги, и Хансо их читал, потому что хотел знать то, что знал его сын.

Они сидели на татами, за столом из акации.

– Возьми еще морского ежа. Шеф-повар заказал его для нас с Хоккайдо, доставили прошлой ночью, – сказал Хансо.

Ему приятно было смотреть, как Ноа ел редкие лакомства, которые сам он позволял себе регулярно.

Ноа с благодарностью кивнул и закончил свою порцию. Ему не нравился этот вид пищи. Но он знал, как вели себя японцы, и мог уверенно имитировать их манеры, поэтому он съел все, что было поставлено перед ним. Однако он предпочитал простую питательную еду, как большинство корейцев. Богатые японцы считали такую обильную еду-топливо чем-то вульгарным. В присутствии своего благодетеля Ноа вел себя, как японец, не желая разочаровать Хансо.

Когда Ноа наливал саке в дорогую чашку Орибе, его удивило осторожное постукивание снаружи по бумажному экрану.

– Войдите, – сказал Хансо.

– Простите, Ко-сан, – сказала молодая официантка в простом кимоно и без косметики.

– Да? – сказал Хансо.

– Пришла женщина, которая говорит, что хотела бы приветствовать вас.

– Меня?

Официантка кивнула.

– Хорошо, – сказал Хансо, слегка насторожившись: мало кто знал, что он ужинал в этом ресторане.

Возможно, один из секретарей передал сообщение для него, но это было странно. Водитель и телохранитель Хансо остались за пределами ресторана, и он не знал, не следует ли ждать опасности.

Официантка закрыла дверь-экран, а через несколько мгновений снова постучала. На этот раз Ноа встал и сам открыл дверь. Ему захотелось размять ноги после еды.

– Акико? – сказал он растерянно.

– Привет, – сказала она, стоя рядом с официанткой и ожидая приглашения.

– Это твоя подруга, Ноа? – спросил Хансо, улыбаясь красивой девушке, которая выглядела как японка.

– Да.

– Добро пожаловать. Присаживайтесь. Вы хотели меня видеть?

– Ноа подумал, что я должна зайти и поздороваться с его благодетелем, поэтому я пришла по его настоянию, – улыбаясь, сказала Акико.

– Да. – Ноа не знал, почему поддержал эту версию. – Я должен был упомянуть, что Акико может зайти.

– Я очень рад встретиться с подругой Ноа. Вы должны присоединиться к нам за трапезой. – Он обратился к официантке: – Пожалуйста, принесите посуду для нашей гостьи.

Хансо обрадовался, что мальчик захотел познакомить его со своей девушкой. Вскоре перед ней появилась миска и чашка для вина. Сам шеф-повар принес им блюдо из жареных устриц, посыпанных прозрачными хлопьями английской соли. Ноа налил Хансо чашечку вина, затем Хансо налил чашку для Акико.

– За новых друзей, – сказал Хансо, поднимая чашку.

19

Молодая пара осталась стоять у двери ресторана, а Хансо сел в свою машину. Акико и Ноа низко поклонились в направлении заднего пассажирского сиденья, где был Хансо. Шофер закрыл дверь, поклонившись паре, затем сел за руль и повез Хансо на следующую встречу.

– Я не понимаю, почему ты так расстроен, – сказала Акико, все еще улыбаясь, как правильная японская школьница, хотя Хансо уже исчез. – Ко-сан замечательный. Я рада, что встретила его.

– Ты солгала. – Голос Ноа дрогнул. – Я не приглашал тебя на ужин. Зачем ты сказала это Ко-сан? Могло обернуться плохо, а этот человек важен для нашей семьи.

– Ничего не произошло. Это был обычный ужин с родственниками. Я на десятках таких бывала. Я вела себя отлично. И он мне понравился, – сказала Акико, озадаченная раздражением Ноа. – Ты стыдишься меня? – Она рассмеялась, испытывая странный восторг от непривычного волнения молодого человека, обычно спокойного.

Она коснулась его руки, и он сделал шаг назад.

– Акико, почему ты всегда должна быть права? Почему ты всегда должна взять верх? Почему я не могу сам решить, когда и где ты можешь встречаться с кем-то важным для меня? – пробормотал Ноа.

Акико удивленно уставилась на него, не понимая. Его щеки раскраснелись, он с трудом говорил. Никогда прежде она не видела, чтобы он сердился.

– Что такого? Неужели ты смущен тем, что вы корейцы?

– Что? – Ноа сделал шаг назад и огляделся, чтобы убедиться, что их никто не слышит. – О чем ты говоришь?

Она собралась с силами и заговорила медленно и спокойно:

– Меня не смущает, что ты кореец. Я думаю, что это здорово. Корейцы умны и трудолюбивы. И красивы, – сказала она, улыбаясь ему кокетливо. – Ты расстроен. Слушай, если хочешь, я могу устроить твою встречу с моей семьей. Может, это изменило бы их…

– Нет, – он покачал головой. – Нет. Больше нет.

Акико подошла ближе к нему.

– Ноа-тян, почему ты так злишься на меня? Ты знаешь, что я считаю тебя самым лучшим. Поехали домой, давай займемся сексом и забудем про все это.

Ноа уставился на нее, как будто видел ее в первый раз, как будто перед ним стоял кто-то чужой, непонятный. Он считал ее не только умным, но и хорошим, достойным человеком. Ноа не заботился о том, чтобы быть корейцем или японцем, когда был с ней. Он хотел быть самим собой, что бы это ни значило. Но это было невозможно. Это было бы невозможно даже с ней.

– Я соберу твои вещи и отправлю их в твой дом. Я больше не хочу тебя видеть. Пожалуйста, никогда не приходи ко мне снова.

– Ноа, что ты говоришь? – Акико была потрясена. – Это корейский характер, которого я раньше не видела? – Она рассмеялась.

– Мы больше не можем встречаться.

– Почему?

– Просто не можем.

– Он твой отец, не так ли? – сказала Акико. – Вы с ним похожи. Ты сказал, что твой отец умер, но он не умер. Ты просто не хотел, чтобы я его видела, потому что скрывал от меня, что твой отец якудза. Как еще объяснить этот нелепый автомобиль и водителя в форме? Как еще он мог бы предоставить тебе такую большую квартиру? Даже мой отец не может мне такую предоставить, а он владеет торговой компанией! Давай, Ноа, перестань злиться. Меня не волнует, что он делает. Это не имеет значения – я не против, что ты кореец, мне все равно, кто твой отец. Разве ты не понимаешь?

Ноа отвернулся и ушел. Он шел, пока не стих ее голос – а она звала его, повторяя снова и снова его имя. Он шел решительно и спокойно, не веря, что любимый человек – да, он любил ее – мог оказаться тем, кого ты никогда не знал. Когда Ноа дошел до железнодорожного вокзала, он медленно спустился по лестнице на платформу. Он чувствовал, что может упасть. Он сел на первый поезд в Осаку.

* * *

Он добрался до дома ранним вечером. Дверь открыла тетя Кёнхи. Но он был не в себе и хотел поговорить с матерью. Дядя Ёсоп спал в задней комнате, а Сонджа занималась шитьем в самой большой, передней комнате. Он не снял пальто и попросил мать выйти на улицу, чтобы поговорить.

– Что такое? Что случилось? – спросила Сонджа, надевая туфли.

Ноа не ответил. Он вышел на улицу подождать ее. Ноа увел ее в сторону от торговой улицы туда, где было меньше людей.

– Это правда? – спросил Ноа. – О Ко Хансо.

Он не мог произнести все вслух, но должен был знать.

– Почему он платит за университет, и почему он всегда был рядом? Вы были вместе… – сказал он.

Сонджа застегнула выцветшее шерстяное пальто, остановилась и посмотрела в лицо сына. Ёсоп был прав. Она не должна была позволять Хансо платить за образование Ноа. Но ей не удалось найти другого пути.

Как она могла сказать «нет»? Для этого не было кредитов. Никто другой не мог помочь. Она всегда боялась присутствия Хансо в жизни Ноа. Ноа работал так тяжело, он заслуживал осуществления своего желания учиться. Исэк сказал, что Ноа поможет корейскому народу, показав превосходство характера и мастерство, и никто не сможет смотреть на него сверху вниз. Сонджа ничего не могла сказать, ее рот пересох. Она думала лишь о том, как благороден был Исэк, давая Ноа свое имя.

– Как могло быть такое? – Ноа покачал головой. – Как ты могла предать его?

Сонджа знала, что он имел в виду Исэка, и она попыталась объяснить.

– Я встретила его, прежде чем познакомилась с твоим отцом. Я не знала, что Ко Хансо женат. Я была девочкой, и я верила, что он женится на мне. Но он не мог, потому что уже имел жену и дочерей. Когда я была беременна тобой, твой отец, Исэк, остановился в нашем пансионе; он женился на мне, хотя он все знал. Пэк Исэк хотел, чтобы ты стал его сыном. Кровь не имеет значения. Ты можешь это понять? В юности можно совершить серьезные ошибки. Но я благодарна за то, что ты мой сын, и благодарна твоему отцу, который женился на мне…

– Нет. – Он с презрением посмотрел на нее. – Такой ошибки я не могу понять. Почему ты не сказала мне раньше? Кто еще знает? – Его голос был холодным.

– Я не думала, что нужно кому-то рассказывать. Послушай меня, Ноа, человек, который решил быть твоим отцом, – это Пэк…

Ноа перебил ее.

– А дядя Ёсоп и тетя Кёнхи – они знают?

– Мы никогда не обсуждали это.

– А Мосасу? Он сын Пэк Исэка? Он не похож на меня.

Сонджа кивнула. Ноа называл своего отца Пэк Исэком – он никогда не делал этого прежде.

– Тогда мой брат…

– Я всегда была верна Пэк Исэку, он мой единственный муж. Ко Хансо нашел нас, когда твой отец был в тюрьме. Он беспокоился, что у нас нет денег.

Часть ее всегда боялась, что Ноа узнает правду, но она верила, что он все поймет, потому что он такой умный и с ним всегда было легко. Но молодой человек, стоявший перед ней, походил на холодный металл, и он смотрел на нее так, будто не знал, кто она.

– Вот почему он всегда помогает нам – почему он нашел для нас ферму.

– Он хотел убедиться, что с тобой все в порядке. Он хотел помочь тебе. Это не имело никакого отношения ко мне.

– Ты знаешь, что он якудза?

– Нет. Нет, я этого не знаю. Я не знаю, чем он занимается. Он был оптовым торговцем, который жил в Осаке, когда мы встретились. Он покупал в Корее рыбу для японских компаний. Потом приобрел строительную компанию и рестораны. Но я с ним почти никогда не разговаривала…

– Якудза – самые грязные люди в Японии. Они головорезы, преступники. Они запугивают лавочников, продают наркотики, контролируют проституцию. Все худшие корейцы в этих бандах. Я взял деньги на свое образование от якудзы, и ты думала, что это приемлемо? Я никогда не смогу смыть эту грязь со своего имени. Всю жизнь мне говорили, что корейцы сердиты, жестоки, лукавят и обманывают, что они преступники. И я должен был терпеть это. Я старался быть таким же честным и скромным, как Пэк Исэк. Но эта кровь, моя корейская кровь – теперь я знаю точно – это кровь якудзы. Я никогда не смогу изменить этого, что бы я ни делал. Было бы лучше, если бы я никогда не рождался. Как ты могла разрушить мою жизнь? Глупая мать и преступный отец. Я проклят.

Сонджа с удивлением смотрела на него. Будь он маленьким мальчиком, она могла бы сказать ему замолчать, подумать о манерах, но сейчас было поздно. Он не поймет.

– Ноа, – сказала Сонджа, – прости меня. Мне жаль. Я просто хотела, чтобы ты пошел в школу.

– Ты отняла у меня жизнь. Я никто. – Он развернулся, ушел на вокзал и уехал в Токио.

20

Осака, апрель 1962 года

Они не часто получали письма, и когда оно вдруг приходило, семья собиралась вокруг кровати Ёсопа, чтобы послушать. Он лежал на спине, голову поддерживала подушка, набитая гречневой шелухой. Конечно, Сонджа узнала почерк сына на конверте. Несмотря на неграмотность, она умела опознать свое имя как на японском, так и на корейском языках. Обычно Кёнхи читала письма вслух, обращаясь к Ёсопу о помощи в сложных случаях. Зрение Ёсопа сильно ухудшилось, он уже не мог читать любимые газеты, поэтому Кёнхи читала их ему нежным голосом. Когда пришло письмо Ноа, лицо Сонджи побелело от страха, а Чанджин уставилась на тонкий лист бумаги, удивляясь, что мог сказать ее внук таким странным образом. Глаза Ёсопа были закрыты, но он не спал.

«Мама, я ушел из Васеда. Я съехал с квартиры. Я в новом городе и нашел работу. Может быть, это очень сложно понять, но я прошу не искать меня. Я все глубоко обдумал. Я хочу жить и поддерживать свою неприкосновенность. Я хочу начать новую жизнь, и для этого нет другого пути.

Мне пришлось оплатить несколько счетов, чтобы начать все заново, но как только я заработаю немного денег, я буду присылать вам так часто, как только смогу. Я не буду пренебрегать своими обязанностями. Кроме того, я обязательно заработаю достаточно денег, чтобы погасить долг Ко Хансо. Пожалуйста, убедитесь, что он никогда не будет искать меня. Я не хочу его знать.

Я посылаю привет тебе, дяде Ёсопу, тете Кёнхи, бабушке и Мосасу. Я сожалею, что у меня не было возможности попрощаться, но я не вернусь. Пожалуйста, не беспокойся обо мне. Это ничем не поможет.