Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

– Сонджа, ты неуважительна. Я старшая сестра. Мы прекрасно справимся. Кроме того, если я не могу говорить о своем желании зарабатывать, не вынуждая тебя тут же рассуждать о вкладе в общий бюджет, с кем я тогда буду делиться своей мечтой торговать кимчи на станции Цурухаси? – Кёнхи рассмеялась. – Будь хорошей сестрой и позволь мне мечтать вслух о моем бизнесе, с помощью которого я заработаю так много денег, что смогу купить нам замок и отправить твоего сына в медицинскую школу в Токио.

– Разве домохозяйки покупают кимчи, приготовленный другой женщиной?

– А почему нет? Разве я делаю не самый лучший кимчи? Моя семья готовит лучшие соленые огурцы в Пхеньяне. – Кёнхи задрала подбородок, а затем рассмеялась. – Я стала бы знаменитой торговкой кимчи. Моя маринованная капуста была бы чистой и вкусной.

– Почему ты не можешь начать прямо сейчас? У меня достаточно денег, чтобы купить капусту и редис. Я стану помогать тебе. Если мы много продадим, мне не нужно будет думать о работе на заводе, и я смогу присматривать за ребенком дома, когда он родится.

– Да, это было бы очень хорошо, но Ёсоп убьет меня. Он сказал, что его жена никогда не будет работать. Никогда. И он не хотел бы, чтобы ты работала.

– Но я выросла, работая с матерью и отцом. Он это знает. Моя мать служила гостям и готовила еду, а я мыла, стирала…

– Ёсоп старомодный, – вздохнула Кёнхи. – Я вышла замуж за очень хорошего человека. Это все моя вина. Если бы у меня были дети, я бы ни о чем не беспокоилась. Я просто не хочу быть бездельницей. Но Ёсоп не виноват. Никто не работает больше, чем он. В прежние времена человек в его положении мог бросить меня из-за отсутствия сына. – Кёнхи покачала головой, вспоминая многочисленные рассказы о бесплодных женщинах, которые она слышала в детстве. – Я слушаюсь своего мужа. Он всегда хорошо заботится обо мне.

Сонджа была и согласна, и не согласна с Кёнхи, так что не стала спорить. Ее шурин, Ёсоп, на самом деле говорил, что знатная женщина-янбан, такая как Кёнхи, не может работать за пределами дома; Сонджа была обычной дочкой крестьянина, поэтому работа на рынке для нее подходила. Это различие не мешало Сондже, поскольку Кёнхи была превосходным человеком во многих отношениях, и Сонджа искренне восхищалась ею. Тем не менее Сонджа понимала, что ее невестка очень расстроена невозможностью осуществить свой замысел и чувствовать себя полезной.

Однако Сонджа не имела права судить брата и сестру и высказывать свое мнение. И наверняка брат назвал бы ее слова «глупыми женскими разговорами». Ради спокойствия Кёнхи Сонджа улыбнулась и взяла ее под руку, и так они вместе пошли покупать капусту и дайкон.

16

Кёнхи не узнала двух мужчин, стоявших у ее двери, зато они знали ее имя.

Более высокий, с узким лицом, улыбался чаще, но выражение лица низкого казалось более мягким. Одинаковой одеждой они походили на рабочих: темные брюки и рубашки с короткими рукавами, но у обоих была дорогая кожаная обувь. Высокий говорил с непривычным для Чеджу акцентом. Он достал из заднего кармана брюк сложенный лист.

– Твой муж подписал это, – сказал он, взмахнув документом, который выглядел весьма официально.

Часть бумаги была написана на корейском, но большая часть – на японском и, вероятно, китайском. В верхнем правом углу Кёнхи узнала имя Ёсопа.

– Он опаздывает с платежами.

– Я ничего не знаю об этом, сейчас мой муж на работе. – Кёнхи подумала, что вот-вот заплачет, и положила руку на ручку двери, надеясь, что мужчины уйдут. – Пожалуйста, приходите позже, когда он будет дома.

Сонджа стояла рядом с ней, положив руки на живот. Мужчины не показались ей опасными, они напоминали постояльцев пансиона. Однако ее невестка выглядела взволнованной.

– Сегодня он будет поздно. Возвращайтесь вечером, – сказала Сонджа, гораздо громче, чем Кёнхи.

– Ты невестка, верно? – спросил коротышка, на щеках у него появлялись ямочки, когда он улыбался.

Сонджа ничего не сказала, стараясь не удивляться тому, что он знал кто она. Более высокий продолжал усмехаться, глядя на Кёнхи. Зубы у него были крупными и квадратными.

– Мы уже говорили с вашим мужем, но он не реагировал, поэтому мы подумали, что заберем вас и поедем к нему вместе. – Высокий сделал паузу и медленно произнес имя: – Пэк Кёнхи – у меня был двоюродный брат по имени Кёнхи. Ваш цумей – Бандо Кимико, не так ли? – Он положил широкую ладонь на дверь, потом взглянул на Сонджу. – То, что мы встретились с вашей невесткой, лишь удваивает наше удовольствие. Правильно? – Мужчины рассмеялись.

Кёнхи пыталась рассмотреть документ, находившийся перед ней.

– Я не понимаю, – наконец сказала она.

– Вот тут самое важное: Пэк Ёсоп должен моему боссу сто двадцать иен, – он указал на цифру 120, написанную на кандзи^[12] во втором параграфе. – Ваш муж пропустил последние два платежа. Мы надеемся, что вы потребуете от него сделать их сегодня.

– Сколько это? – спросила Кёнхи.

– Восемь иен плюс процент в неделю, – сказал коротышка, у него был сильный акцент региона Кенсандо. – Может быть, у вас есть деньги дома, и вы можете нам заплатить? – спросил он. – В целом выходит примерно двадцать иен.

Ёсоп недавно дал ей деньги на еду на следующие две недели. У нее было шесть иен в кошельке. Если бы она отдала их, не осталось бы ничего на еду.

– Сто двадцать иен – это весь долг? – спросила Сонджа, для которой бумага была совершенно непонятна.

Коротышка покачал головой.

– К настоящему времени сумма выросла почти вдвое, если включить проценты. А какое вам дело? У вас есть деньги?

– Полная сумма сегодня составит двести тринадцать иен, – уточнил более высокий, который умел быстро считать в уме.

Кёнхи громко вздохнула, закрыла глаза и оперлась на дверную раму.

Сонджа шагнула впереди спокойно сказала:

– Мы достанем вам деньги. – Она говорила с ними так же, как стала бы говорить с Фатсо, постояльцем, когда он требовал постиранные вещи, она даже не смотрела на мужчин. – Просто вернитесь через три часа. До того, как стемнеет.

– Увидимся позже, – ответил высокий.

Две женщины быстро шли к торговой улице, расположенной возле станции Цурухаси. Они не задерживались перед витринами магазина тканей или перед другими прилавками, не приветствовали дружелюбных продавцов овощей. Они стремительно и целенаправленно шли вперед.

– Я не хочу, чтобы ты это делала, – сказала Кёнхи.

– Отец рассказывал мне о таких людях. Если весь долг не выплачивается сразу, процент становится все выше и выше, и вы уже никогда не сможете расплатиться. Отец говорил, что всегда отдаешь намного больше, чем взял в долг. Подумай об этом – как сто двадцать иен превратились в двести тринадцать?

Ким Хуни видел, как соседи теряли все имущество после того, как брали в долг небольшую сумму на покупку саженцев или оборудования. Когда приходили за выплатой долгов, соседям приходилось отдавать весь урожай. Отец Сонджи ненавидел ростовщиков и часто предупреждал ее об опасности использования заемных денег.

– Если бы я знала, я бы прекратила посылать деньги нашим родителям, – пробормотала Кёнхи.

Сонджа смотрела прямо перед собой, избегая зрительного контакта с кем-либо из прохожих. Она думала, что скажет скупщику.

– Сестра, ты видела его знак на корейском, верно? – спросила Сонджа. – Он должен быть корейцем, не так ли?

– Я не уверена. Я не знаю никого, кто бывал там.

Следуя корейской вывеске, размещенной на фасаде низкого кирпичного здания, женщины поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Вход в кабинет владельца ломбарда был занавешен, и Сонджа осторожно сдвинула занавес.

Июньский день выдался теплым и безветренным, но пожилой мужчина за столом был в зеленом шелковом шарфе, заправленном под белую рубашку и коричневый шерстяной жилет. Три квадратных окна, выходящие на улицу, были открыты, а два электрических вентилятора тихонько жужжали в противоположных углах офиса. Два молодых человека с одинаковыми пухловатыми лицами играли в карты у среднего окна. Они подняли глаза и улыбнулись вошедшим женщинам.

– Добро пожаловать. Чем могу быть вам полезным? – спросил владелец ломбарда по-корейски, его акцент трудно было определить. – Хотите присесть?

Он указал на стулья, но Сонджа ответила, что предпочтет стоять. Кёнхи стояла рядом с Сонджей, опустив глаза, и не смотрела на мужчин.

Сонджа раскрыла ладонь, на которой лежали часы.

– Уважаемый, сколько вы могли бы дать нам за это?

Мужчина поднял седые брови и вытащил лупу из ящика стола.

– Где вы это взяли?

– Моя мама дала. Это литое серебро и позолота, – сказала Сонджа.

– Она знает, что вы это продаете?

– Она дала мне для продажи. Для ребенка.

– Разве вы не предпочли бы кредит под залог часов? Может быть, вы не хотите окончательно расставаться с ними. – Кредиты редко погашались, и он мог рассчитывать, что часы останутся у него.

Сонджа проговорила медленно и отчетливо:

– Я хочу продать их. Если вы не хотите покупать, я не буду беспокоить вас больше.

Владелец ломбарда улыбнулся, прикидывая, заходила ли беременная уже к его конкурентам. Неподалеку находились еще три ломбарда, и хоть ни один из них не принадлежал корейцу, если она говорила на японском, то смогла бы без труда там продать часы. Красивая женщина, которая сопровождала беременную, больше походила на японку одеждой, трудно сказать, кто она. Возможно, часы принадлежали ей и она просто попросила беременную подругу помочь.

– Если у вас есть необходимость продать часы, – сказал он, – я всегда с удовольствием помогаю соотечественникам.

Сонджа ничего не ответила. На рынке говорят мало, так учил ее отец. Кёнхи удивлялась, что ее невестка была спокойнее, чем когда-либо прежде. Владелец ломбарда внимательно осмотрел часы, открыл серебряный корпус, изучил механизм, видимый через прозрачный кристалл сзади. Это были необычные карманные часы, и невозможно поверить, что мать этой беременной женщины могла иметь такую вещь. Часам не больше года, на корпусе ни царапины. Он повернул механизм циферблатом вверх и положил на зеленое кожаное пресс-папье.

– В наши дни молодые люди предпочитают наручные часы. Я даже не уверен, смогу ли их продать.

Сонджа заметила, что после того, как сказал это, он сильно моргнул, хотя до этого не моргал совсем.

– Спасибо, что посмотрели на них, – сказала Сонджа.

Кёнхи старалась не показывать свое беспокойство. Сонджа взяла часы и подобрала длинный подол, готовясь покинуть ломбард.

– Мы ценим ваше время. Спасибо.

– Я хотел бы помочь вам, – сказал владелец ломбарда, слегка повысив голос.

Сонджа обернулась.

– Если вам нужны деньги сразу, возможно, легче продать часы здесь, чем ходить в такой жаркий день по улицам в вашем состоянии. Я могу помочь вам. Похоже, что скоро у вас будет ребенок. Надеюсь, это мальчик, который будет заботиться о своей матери, – сказал он, а потом внезапно добавил: – Пятьдесят иен.

– Двести, – сказала она. – Часы стоят как минимум триста. Они сделаны в Швейцарии и совершенно новые.

Молодые мужчины у окна положили карты и встали. Они никогда не видели, чтобы девушка так говорила.

– Если вы считаете, что они так дороги, почему бы вам не продать их за более высокую цену в другом месте, – отрезал владелец ломбарда, раздраженный ее наглостью, он терпеть не мог женщин, которые разговаривали подобным образом.

Сонджа прикусила изнутри нижнюю губу. Если бы она продала часы японскому брокеру, он мог сообщить об этом в полицию. Хансо говорил, что полиция в Осаке контролирует почти все такие конторы.

– Спасибо. Я больше не буду тратить ваше время, – сказала она.

Владелец ломбарда усмехнулся.

Кёнхи внезапно почувствовала уверенность в своей невестке, которая была так беспомощна после прибытия в Осаку, что, выходя из дома одна, брала с собой карточку с именем и адресом на случай, если заблудится.

– Чем занималась твоя мать? – спросил владелец ломбарда. – Вы, похоже, из Пусана.

Сонджа выдержала паузу, размышляя, стоит ли отвечать на вопрос.

– Она работала на рынке?

– Она держит пансион.

– Должно быть, умная деловая женщина, – сказал он.

Он решил, что ее мать, должно быть, была шлюхой или торговкой, сотрудничавшей с японским правительством. Но часы могли быть украдены. Судя по речи и одежде, беременная не была из богатой семьи.

– Молодая госпожа, вы уверены, что ваша мать дала это вам для продажи? Вы знаете, что мне понадобится ваши имя и адрес на случай каких-либо проблем?

Сонджа кивнула.

– Тогда ладно. Сто двадцать пять иен.

– Двести. – Сонджа не знала, получит ли она эту сумму, но была совершенно уверена, что брокер жадный, и если он готов перейти на сто двадцать пять с пятидесяти, то японские коллеги дали бы намного больше.

Брокер рассмеялся. Молодые люди теперь стояли у стола и тоже смеялись. Младший из них сказал:

– Вам надо здесь работать.

Брокер сложил руки у груди. Он хотел эти часы, он точно знал, что купит их.

– Отец, вы должны дать маленькой матери цену, которую она просит. Хотя бы за ее настойчивость! – сказал молодой человек, зная, что его отец не любит упускать сделки, но нуждается в некотором ободрении; кроме того, ему стало жаль эту беременную молодую женщину, она не походила на их обычных клиенток.

– Знает ли ваш муж, что вы здесь? – спросил другой сын владельца.

– Да, – спокойно ответила Сонджа.

– Он пьяница или игрок? – Молодой человек уже встречал отчаявшихся женщин, и истории их всегда были одинаковыми.

– Нет, – сурово ответила она, показывая всем видом и тоном, что не хочет больше никаких расспросов.

– Сто семьдесят пять иен, – сказал брокер.

– Двести. – Сонджа чувствовала в ладони теплый гладкий металл; Хансо держал бы твердую цену, он бы не уступил.

Брокер возразил:

– Откуда я знаю, что смогу продать их?

– Отец, – сказал старший сын, улыбаясь, – ты поможешь маленькой матери из нашей родной страны.

Стол брокера был сделан из незнакомого дерева – насыщенного темно-коричневого цвета с каплевидными завитушками размером с руку ребенка. Она насчитала три слезинки на поверхности. Когда они с Хансо собирали грибы, вокруг было множество деревьев. Затхлый запах влажных листьев лесного ковра, корзины, заполненные грибами, острая боль, – эти воспоминания никогда не покинут ее. Но ей нужно избавиться от них, нужно прервать круг бесконечных воспоминаний о человеке, которого она хотела забыть.

Сонджа глубоко вздохнула. Кёнхи сжимала руки.

– Мы понимаем, что вы не хотите покупать часы, – тихо сказала Сонджа и повернулась, чтобы уйти.

Владелец ломбарда поднял руку, попросил ее подождать и прошел в комнату позади, где держал кассу.

Когда двое собирателей долгов вернулись, женщины стояли у двери и не пригласили их внутрь.

– Если я заплачу вам деньги, как я узнаю, что долг полностью закрыт? – спросила Сонджа у высокого.

– Попросим босса подписать расписку, которая подтверждает, что долг выплачен, – сказал он. – Но откуда я знаю, что у тебя есть деньги?

– Может ли ваш босс приехать сюда? – спросила Сонджа.

– Вы, должно быть, сумасшедшие, – сказал высокий, пораженный таким предположением.

Сонджа подумала, что не должна отдавать этим людям деньги. Она попыталась немного прикрыть дверь, чтобы поговорить с Кёнхи, но мужчина просунул ногу, помешав ей.

– Послушайте, если у вас действительно есть деньги, вы можете пойти с нами.

– Куда? – спросила Кёнхи дрожащим голосом.

– Недалеко, рядом с лавкой, где продают саке.

Босс оказался серьезным молодым корейцем, не намного старше Кёнхи. Он выглядел как врач или учитель: поношенный добротный костюм, очки в золоченой оправе, черные прилизанные волосы, задумчивое выражение лица. Он не походил на ростовщика, какими представляла их Сонджа. Его кабинет был примерно такого же размера, как ломбард, и на стене напротив входной двери находилась полка с книгами на японском и корейском языках. Включили электрические лампы, женщинам предложили удобные кресла. Мальчик-слуга принес им горячий чай в керамических чашках. Кёнхи поняла, почему ее муж решил взять деньги в долг у такого приличного человека.

Когда Кёнхи вручила ему всю сумму, ростовщик сказал «спасибо» и написал расписку, поставив на ней красную печать.

– Если я смогу сделать для вас еще что-то, позвольте мне быть полезным, – сказал он, глядя на Кёнхи. – Мы должны поддерживать друг друга вдали от дома. Я ваш слуга.

– Когда мой муж взял эти деньги? – спросила Кёнхи ростовщика.

– Он спросил меня в феврале. Мы друзья, поэтому, конечно, я одолжил.

Женщины кивнули, понимая. Ёсоп заимствовал деньги перед приездом Исэка и Сонджи.

– Спасибо, сэр. Мы больше не будем вас беспокоить, – сказала Кёнхи.

– Ваш муж будет очень рад, что этот вопрос урегулирован, – сказал он, размышляя, как женщины так быстро нашли деньги.

Женщины возвращались домой молча, а потом занялись приготовлением ужина.

17

– Откуда ты взяла деньги? – крикнул Ёсоп, сжимая в кулаке документ о полной выплате долга.

– Сонджа продала часы, которые ей дала мать, – ответила Кёнхи.

Каждую ночь на улице кто-то кричал, но из их дома никогда не доносилось громких звуков. Ёсоп, который не склонен был легко гневаться, теперь впал в ярость. Сонджа прижалась к стене в дальнем углу комнаты, склонив голову, неподвижная, как скала. Молчаливые слезы текли по ее щекам. Исэк еще не вернулся из церкви.

– У тебя были часы стоимостью более двух сотен иен? Исэк знает об этом? – крикнул Ёсоп на Сонджу.

Кёнхи подняла руки и встала между мужем и невесткой.

– Мать дала ей эти часы, чтобы продать ради ребенка.

Сонджа сползла вниз по стене, больше она не могла стоять. Резкие боли пронзили ее таз и спину. Она закрыла глаза и спрятала лицо на груди, между руками.

– Где вы продали часы?

– В ломбарде у овощного ряда, – сказала Кёнхи.

– Ты сошла с ума? Какие женщины ходят по ломбардам?

Ёсоп пристально посмотрел на Сонджу.

– Как женщина может поступить таким образом?

Сонджа взглянула на него умоляюще снизу вверх:

– Это не сестра виновата.

– И ты спросила своего мужа, можно ли вам пойти в ломбард?

– Почему ты так расстраиваешься? Она просто пыталась помочь нам. Она беременна. Оставь ее в покое.

Кёнхи пыталась переключить внимание мужа на себя. Она прекрасно знала, что Сонджа не разговаривала с Исэком. Почему Ёсопу пришлось заплатить за все? Почему он контролировал все деньги? В последний раз они поругались, когда она хотела пойти на работу.

– Сонджа беспокоилась о нас. Мне жаль, что ей пришлось продать эту прекрасную вещь. Попытайся понять, дорогой. – Кёнхи мягко положила ладонь на его руку.

– Глупые женщины! Каждый раз, когда я пойду по улице, буду встречаться на пути с этими людьми, я и они будем знать, что глупые женщины заплатили мои долги! У меня яйца сжимаются от этой мысли!

Ёсоп никогда не выражался так вульгарно, и Кёнхи поняла, что он оскорбил Сонджу. Он называл невестку глупой, он обвинял Кёнхи в том, что она позволила этому случиться. Но для них было разумнее погасить эту задолженность, а если бы он прежде разрешил ей найти работу, у них были бы сбережения. Сонджа плакала. Схваткообразные боли в нижней части живота усилились, и она не знала, что сказать. Она не понимала, что происходит с ее телом.

– Дорогой, пожалуйста, пожалуйста, пойми, – говорила Кёнхи.

Ёсоп ничего не сказал. Ноги Сонджи были раскинуты, как у пьяницы на улице, руки опухли, огромный живот поднялся. Он спрашивал себя: почему позволил этой женщине войти в его дом? Откуда у ее матери могли появиться дорогие часы? Прошли годы, но он хорошо помнил ее родителей. Ким Хуни был калекой, сыном двух крестьян, он держал пансион на маленьком арендованном участке. Могла ли его жена получить такую ценную вещь? У них жили, главным образом, рыбаки или мелкие торговцы рыбой. Он мог допустить, что девушка получила в приданое несколько золотых колец стоимостью тридцать или сорок иен. Возможно, нефритовое кольцо иен за десять. А если она украла часы? Неужели Исэк женился на воровке или шлюхе? Он не мог произнести это подозрение вслух, потому молча открыл металлическую дверь со следами коррозии и покинул дом.

* * *

Когда Исэк вернулся домой, то увидел рыдающих женщин. Он попытался их успокоить, чтобы они смогли связно объяснить, что произошло. Он слушал их сбивчивые объяснения.

– Так куда он пошел? – спросил Исэк.

– Я не знаю. Я понятия не имею, куда он пошел, – всхлипывала Кёнхи, стараясь сдерживаться и не расстраивать Сонджу еще больше.

– С ним все будет в порядке, – сказал Исэк и повернулся к жене.

– Я не знал, что у тебя есть такая ценная вещь. Это от твоей матери? – спросил Исэк осторожно.

Сонджа все еще плакала, и Кёнхи кивнула.

– Где твоя мать взяла их, Сонджа? – спросил Исэк.

– Я не спрашивала. Возможно, кто-то был должен ей деньги.

– Понятно. – Исэк кивнул, не зная, что с этим делать.

Кёнхи погладила горячую голову Сонджи.

– Ты объяснишь это Ёсопу? – спросила Кёнхи у шурина. – Ты ведь согласен, что мы все сделали правильно?

– Да, конечно. Брат взял деньги в долг, чтобы помочь мне. Сонджа продала часы, чтобы оплатить этот долг. Он сделал это, чтобы помочь нам добраться сюда, и как он мог собрать эти деньги так быстро? Мне следовало подумать об этом раньше. Я был наивным, как обычно, а брат заботился обо мне. К сожалению, Сондже пришлось продать часы, но она поступила правильно, заплатив наш долг. Я скажу ему все это, сестра. Пожалуйста, не надо волноваться.

Кёнхи кивнула, испытывая облегчение.

Сонджа почувствовала острый спазм, она со стоном согнулась. Теплая вода потекла вниз по ее ногам.

– Должен ли я позвать акушерку? – спросил Исэк.

– Сестра Окья живет через три дома от нас, на той же стороне улицы, – сказала Кёнхи, и Исэк выбежал из дома.

– Все в порядке, все в порядке, – бормотала Кёнхи, крепко сжимая руку Сонджи. – Это роды. Женщины страдают, дорогая моя Сонджа. Мне так жаль, что тебе больно. Господи, дорогой Господь, пожалуйста, помилуй и помоги ей.

Сонджа прижалась к ее юбке и припала к ней ртом, чтобы не кричать. Она кусала грубую ткань и громко стонала.

Сестра Окья, повитуха, была пятидесятилетней кореянкой из Чеджу, которая приняла большинство детей в этом районе. Хорошо обученная родной теткой, Окья содержала собственных детей за счет своей работы. Ее муж приносил семье не больше пользы, чем мертвый, хотя был жив и несколько раз в неделю появлялся в своем доме пьяный до бесчувствия. Когда Окья не принимала роды, она ухаживала за детьми соседок, которые работали на фабриках и на рынке.

На этот раз роды прошли легко. Мальчик был длинным и хорошо сформированным. Хотя женщина рожала в первый раз, все произошло быстро, и, к счастью для повитухи, ребенок появился на свет не в середине ночи, но настолько вовремя, чтобы всего лишь прервать приготовление ужина. Сестра Окья надеялась, что ее невестка, жившая с ней в одном доме, тем временем не сожгла в очередной раз ячмень.

– Тс-с-с… Все хорошо, все уже закончилось, – сказала Окья роженице, которая все еще плакала. – Мальчик сильный и красивый. Посмотрите на его черные волосы! Вы должны немного отдохнуть. Скоро придется кормить ребенка, – сказала она, прежде чем уйти.

Встав, Окья потерла занемевшие колени и голени, не спеша, чтобы у семьи было время для приготовления денег на оплату ее трудов. Кёнхи достала кошелек и подала сестре Окье три иены, которые повитуху явно не впечатлили.

– Будут вопросы, просто позовите меня.

Кёнхи поблагодарила ее; она чувствовала теперь и себя отчасти матерью. Ребенок был красивый. Ее сердце заныло при виде маленького детского лица и ярких сине-черных глаз. Она подумала вдруг о библейском Самсоне.

После того как Кёнхи вымыла ребенка в тазике, в котором обычно солили капусту, она передала завернутого в чистое полотенце младенца Исэку.

– Ты отец, – с улыбкой сказала Кёнхи. – Он красивый, не правда ли?

Исэк кивнул, чувствуя себя более довольным, чем он себе представлял.

– А я должна приготовить суп для Сонджи. Ей нужен хороший суп.

Сонджа уснула, и Кёнхи оставила Исэка с ребенком в передней комнате. На кухне Кёнхи замочила высушенные водоросли в холодной воде, молясь тем временем о том, чтобы ее муж поскорее пришел домой.

Утром все в доме было иначе. Кёнхи не спала. Ёсоп так и не пришел накануне. Исэк тоже пытался не спать, но она заставила его заснуть, потому что он должен был следующим утром читать проповедь и работать в церкви, ведь наступало воскресенье. Сонджа так крепко спала, что даже храпела, теперь она проснулась и накормила ребенка; мальчик уверенно припал к ее груди. Кёнхи убралась на кухне, приготовила завтрак и достала заранее сшитые рубашки для ребенка, ожидая Ёсопа. Каждые несколько минут она смотрела в окно.

Ёсоп вошел в дом, когда Исэк заканчивал завтракать, от него пахло табаком, но выглядел он спокойным. Как только Кёнхи увидела его, она ушла на кухню, чтобы позавтракать самой.

– Брат. – Исэк встал. – С тобой все в порядке?

Ёсоп кивнул.

– Ребенок родился. Это мальчик, – с улыбкой сказал Исэк.

Ёсоп сел на пол перед обеденным столом из акации – одной из немногих вещей, которые он привез из дома. Он коснулся деревянной поверхности и подумал о своих родителях.

Кёнхи поставила перед мужем поднос с едой.

– Я знаю, что огорчила тебя, но ты должен поесть и отдохнуть, – сказала она, похлопывая его по спине.

Исэк сказал:

– Брат, мне жаль, что так случилось. Сонджа очень молода, и она беспокоилась за всех нас. Долг действительно мой, и…

– Я могу позаботиться об этой семье, – заявил Ёсоп.

– Это правда, но я возлагаю на тебя бремя, которого ты не ожидал. Я поставил вас в сложное положение. Это моя вина. Сонджа хотела помочь.

Ёсоп сжал руки. Он не мог отрицать правоту Исэка. И ему трудно было видеть опечаленное лицо брата. Исэк хрупкий, как прекрасное изделие из фарфора, он нуждается в защите. Всю ночь Ёсоп тянул бутылку пива-добуроку в баре у вокзала, который часто посещали корейцы, пытаясь понять, зачем он настоял на приезде хрупкого Исэка в Осаку. Как долго Исэк проживет? Что произойдет с Исэком, если Сонджа в итоге окажется нехорошей женщиной? Кёнхи привязалась к невестке, а с рождением ребенка Ёсоп будет отвечать еще за одного человека. На него рассчитывали родители и все родственники. В переполненном баре мужчины пили и шутили, но в этом не было души, а убогий запах пережженных сухих кальмаров и алкоголя, гомон тех, кого не беспокоили ни деньги, ни судьба семьи в этой странной и трудной стране, навевали тоску. Ёсоп закрыл лицо руками.

– Брат, ты очень хороший человек, – сказал Исэк. – Я знаю, как много и усердно ты работаешь.

Ёсоп заплакал.

– Ты простишь Сонджу? Ты простишь меня за то, что ты взял на себя этот долг? Ты сможешь простить нас?

Ёсоп ничего не ответил. Ростовщик будет думать о нем, как о всех остальных мужчинах, жены которых трудились на фабриках или работали в качестве прислуги. Его жена и беременная невестка оплатили долг за счет часов, которые, вероятнее всего, были украдены. Что он мог поделать?

– Ты должен идти на работу, не так ли? – спросил Ёсоп. – Сегодня воскресенье.

– Да, сестра сказала, что останется дома с Сонджей и ребенком.

– Пойдем, – сказал Ёсоп.

Он простил бы. Но было слишком поздно для чего-то другого. Когда мужчины вышли из дома, Ёсоп держал брата за руку.

– Итак, теперь ты отец.

– Да, – улыбнулся Исэк.

– Это хорошо, – кивнул Ёсоп.

– Я хочу, чтобы ты дал ему имя, – сказал Исэк. – Потребуется слишком много времени, чтобы написать отцу и получить его ответ. Ты здесь глава нашего дома…

– Это не должен быть я.

– Напротив.

Ёсоп вздохнул, взглянул на пустую улицу и подошел к брату.

– Ноа.

– Ноа, – повторил Исэк, улыбаясь. – Да. Это прекрасно.

– Ноа, потому что он повиновался и сделал то, что велел ему Господь. Ноа, потому что он верил, когда это было невозможно.

– Может быть, это ты должен сегодня произнести проповедь, – сказал Исэк, похлопав брата по плечу.

Братья быстро пошли к церкви: один высокий, хрупкий и целеустремленный, другой коренастый, мощный и стремительный.

КНИГА II

РОДИНА

Думаю, что не имеет значения, как много гор и рек ты преодолел, весь мир – Корея, и каждый в нем – кореец. Пак Ван-су

1

Осака, 1939 г.

Ёсоп глубоко вздохнул и ступил на порог, готовый к молниеносной атаке шестилетнего мальчика, который всю неделю ждал свой пакет с лакомствами. Он распахнул переднюю дверь, слегка склонившись, чтобы устоять.

Но ничего не произошло.

В передней комнате никого не было. Ёсоп улыбнулся. Ноа, должно быть, спрятался.

– Дорогая, я пришел, – крикнул он в сторону кухни, закрывая за собой дверь.

Вынув пакет сладостей из кармана пальто, Ёсоп сказал нарочито громко:

– Интересно, где может быть Ноа? Я полагаю, если он не дома, я могу съесть его долю конфет. Или я могу отложить их для своего брата. Или, может, сегодня хороший день для малыша Мосасу, чтобы впервые попробовать вкус конфет. Никто не может быть слишком мал для удовольствия! Ему уже месяц. – Ёсоп медленно разворачивал хрустящую бумагу, а потом сделал вид, что кладет кусочек лакомства в рот. – Вау, да это самые лучшие тыквенные конфетки, которые я когда-либо ел! Дорогая, – крикнул он, – выйди сюда, я и тебе дам несколько штук! Действительно, вкусно! – Он громко зачавкал, одновременно проверяя сундук для одежды и угол за ширмой – обычные укрытия Ноа.

Простое упоминание новорожденного брата Ноа, Мосасу, должно было заставить мальчика выпрыгнуть и потребовать свои конфеты: в последнее время у него вспыхнула ревность к новорожденному брату, ему казалось, что про него забыли, занимаясь малышом.

Ёсоп проверил кухню, но там никого не было. Печь была прохладной на ощупь, а гарниры выставлены на маленьком столике около двери; рисовый горшок оказался пуст. Ужин всегда готовился к возвращению Ёсопа. Кастрюлю для супа наполовину заполняла вода, порезанный картофель и лук, но никто не поставил ее на огонь. Субботние ужины всегда были самыми обильными, потому что по воскресеньям никто не шел с утра на работу, и все же сегодня оказалось иначе. После неторопливого субботнего ужина семья собиралась пойти в баню. Ёсоп открыл заднюю дверь кухни и высунул голову наружу, но и там никого из своих не увидел.

Конечно, они могли выйти на рынок. Ёсоп сел на напольную подушку в передней комнате и открыл одну из многочисленных газет. Печатные колонки слов о войне плыли перед его глазами: Япония спасет Китай, доведя технологические достижения до сельской экономики; Япония покончит с бедностью в Азии и сделает ее процветающей; Япония защитит Азию от пагубного влияния западного империализма; только Германия, истинный и бесстрашный союзник Японии, борется со злом Запада. Ёсоп не верил ничему из написанного. Каждый день он читал три или четыре статьи, пытаясь угадать правду за пеленой умолчаний и громких слов. Сегодня все газеты повторяли одно и то же; цензоры, должно быть, особенно усердно потрудились накануне.