Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

В тишине дома Ёсоп почувствовал нетерпение и голод. Если Кёнхи отправилась на рынок, то причин для ухода Сонджи с младенцем и Ноа не было. Исэк наверняка занят в церкви. Ёсоп надел ботинки.

На улице никто не знал, где была его жена, и когда он дошел до церкви, его брата там тоже не оказалось. Офис в задней части пустовал, только обычная группа женщин сидела на полу, склонив головы и бормоча молитвы.

– Мне жаль беспокоить вас, но вы не видели пастора Пэка или пастора Йоо? – спросил он.

Женщины среднего возраста, которые приходили в церковь почти каждый день, узнали старшего брата пастора Пэка.

– Они схватили его, – воскликнула одна из них, – и его, и пастора Йоо и китайского мальчика Ху. Вы должны помочь им…

– О чем вы?

– Полиция арестовала их сегодня утром, когда все пошли в синтоистский храм, чтобы поклониться. Один из старост заметил, что Ху произносит слова молитвы Господней, когда должен был произносить присягу на верность императору. Полицейский стал его допрашивать, и Ху сказал, что эта церемония – поклонение идолам, и он больше не будет этого делать. Пастор Йоо пытался объяснить полиции, что мальчик ошибается, что он ничего плохого не имел в виду, но Ху стал возражать пастору Йоо. Пастор Пэк тоже пытался объяснить, но Ху сказал, что готов пойти в печь за веру. Подобно Седраху, Мисаху и Авденаго! Вы знаете эту историю?

– Да, да, – сказал Ёсоп, раздраженный их религиозным волнением. – Они находятся и сейчас в полицейском участке?

Женщины кивнули.

Ёсоп выбежал наружу.

Ноа сидел на ступеньках полицейского участка, держа на руках уснувшего брата.

– Дядя, – прошептал Ноа, с облегчением улыбаясь. – Мо очень тяжелый.

– Ты очень хороший брат, Ноа, – сказал Ёсоп. – А где твоя тетя?

– Там. – Он мотнул головой в сторону участка, поскольку руки были заняты. – Дядя, ты можешь забрать Мосасу? У меня болят руки.

– Подожди здесь еще немного! Я скоро вернусь или отправлю твою мать на помощь.

– Умма сказала, что угостит меня вкусным, если я не ущипну Мо и буду с ним осторожен. Они не пускают детей внутрь, – сказал Ноа серьезно. – Но я ужасно голодный. Я все сижу и сижу тут.

– Дядя тоже позаботится о тебе, Ноа. Дядя вернется, – сказал Ёсоп.

– Но, дядя, Мо…

– Да, Ноа, понимаю, но ты очень сильный. Я тобой горжусь.

Ноа распрямил плечи и затих. Он не хотел разочаровывать дядю, которого очень любил.

Ёсоп собирался открыть дверь участка, но обернулся на вопрос Ноа:

– Дядя, а что мне делать, если Мосасу заплачет?

– Спой ему песенку. Помнишь – ту, которую мы тебе пели?

– Нет, я не помню, – сказал мальчик, в глазах у него стояли слезы.

– Дядя вернется очень быстро.

Полиция не позволила им увидеть Исэка. Женщины ждали внутри участка, но Сонджа выходила время от времени на улицу, чтобы проверить Ноа и Мосасу. Кёнхи оставалась возле стойки регистрации, так как она могла говорить по-японски.

Когда Ёсоп вошел в зону ожидания, Кёнхи почувствовала, как подкашиваются ноги – появление мужа освобождало ее от ответственности. Сидевшая рядом с ней Сонджа заплакала.

– Исэк у них? – спросил Ёсоп.

Кёнхи кивнула.

– Ты должен говорить здесь потише, – сказала она, продолжая поглаживать Сонджу по плечу. – Вдруг кто-то прислушивается.

Ёсоп прошептал:

– Женщины в церкви рассказали мне, что случилось. Почему этот мальчик так беспокоился о поклонении? Мы можем заплатить штраф и забрать его?

– Не думаю, – сказала Кёнхи. – Офицер велел нам вернуться домой, но мы ждали на случай, если они его выпустят…

– Исэк не может находиться в тюрьме, – сказал Ёсоп. – Он не может.

У стойки регистрации Ёсоп опустил плечи и глубоко поклонился.

– У моего брата плохое здоровье, господин; он был таким с детства, ему нельзя оставаться в тюрьме. Он едва оправился от туберкулеза. Есть ли способ вернуть его домой, он придет в участок завтра для допроса? – спросил Ёсоп, используя самые вежливые обороты японского языка.

Офицер покачал головой. Камеры были полны корейцев и китайцев, и, по словам членов их семей, почти все имели серьезные проблемы со здоровьем. Пастор останется в тюрьме – эти религиозные активисты всегда были досадной помехой. Во время войны необходимо сурово подавлять любые проявления недовольства. Но бессмысленно говорить об этом сейчас, корейцы вечно создают неприятности, а затем оправдываются.

– Вам и женщинам надо пойти домой. Пастор находится под следствием, и вы не сможете его увидеть. Вы зря теряете время.

– Понимаете, господин, мой брат не против императора или правительства. Он никогда не участвовал ни в каких акциях, – сказал Ёсоп. – Мой брат не интересуется политикой, и я уверен, что он…

– Если его оправдают, будьте уверены, его освободят и отправят домой. Никто не станет держать здесь невинного человека. – Офицер верил в справедливость японского правительства.

– Я могу что-нибудь сделать? – сказал Ёсоп тихо, похлопывая по карману.

– Вы ничего не можете сделать, – сказал офицер, начиная раздражаться. – И я надеюсь, вы не предлагаете взятку? Это бы только усугубило подозрения против вашего брата. Он и его коллеги отказались принести присягу на верность императору. Это серьезное преступление.

– Я не имел в виду ничего запретного. Прошу прощения за мои глупые слова. Я бы никогда не посмел оскорбить вашу честь, господин. – Ёсоп прополз бы на животе через весь участок, если бы это могло освободить Исэка. Их старший брат, Самоэль, был храбрым, но Ёсоп знал, что сам он не герой. Он бы взял деньги в долг, продал их лачугу, если бы полиция приняла взятку в обмен на Исэка. Ёсопа не интересовали идеалы и великие цели. Он должен был заботиться о семье.

Офицер поправил очки и посмотрел мимо Ёсопа, хотя никто не стоял там.

– Возможно, вы уведете своих женщин домой? Им здесь не место. Еще и дети снаружи. Вы всегда позволяете своим детям играть на улицах даже вечером? Они должны быть дома. Позаботьтесь о своих детях, иначе они однажды окажутся в тюрьме, – сказал офицер, очень усталый. – Ваш брат останется здесь до завтра. Это вы понимаете?

– Да, господин. Спасибо, господин. Извините за беспокойство. Позвольте мне принести его вещи сегодня вечером?

Офицер ответил терпеливо:

– Утром. Вы можете принести ему одежду и еду. Однако религиозные книги не допускаются. Кроме того, весь материал для чтения должен быть на японском языке.

Ёсопу хотелось верить, что этот человек в форме был не совсем плохим – просто чужим человеком, который делал работу, и он устал, потому что конец недели. Возможно, он тоже хотел поужинать и помыться. Ёсоп полагал себя разумным человеком и не считал всех японских полицейских злыми.

– Тогда мы принесем его вещи завтра утром, – сказал он, глядя в глаза офицера. – Спасибо, господин.

– Конечно.

Ноа было разрешено съесть все конфеты и поиграть на улице, в то время как Сонджа механически резала овощи на ужин, а Ёсоп расспрашивал Кёнхи. Она держала на руках Мосасу, закутанного в одеяло.

– Ты можешь обратиться к кому-то за помощью? – спросила она тихо.

– К кому?

– К канадским миссионерам, – предложила она. – Мы встречались с ними несколько лет назад, помнишь? Они были хорошими людьми, и Исэк сказал, что они регулярно присылают деньги для церкви. Может быть, они смогут объяснить полиции, что пасторы не делали ничего плохого. – Кёнхи ходила по комнате кругами, и Мосасу был доволен и не плакал.

– Как я могу связаться с ними?

– Письмом?

– Но могу ли я написать им на корейском языке? Сколько времени потребуется, чтобы они получили письмо и ответили на него? Как долго Исэк протянет?

Сонджа вошла в комнату и забрала Мосасу у Кёнхи, отнесла его на кухню, чтобы покормить грудью. Запах пропаренного ячменя наполнил небольшой дом.

– Я не думаю, что миссионеры говорят по-корейски. Может, написать им на японском языке? – спросила Кёнхи.

Ёсоп ничего не сказал. Даже если он каким-то образом напишет им письмо, непонятно, почему полиция должна интересоваться словами канадских миссионеров теперь, когда началась война. Да и письмо будет идти не менее месяца.

Сонджа вернулась с Мосасу.

– Я собрала для него кое-что. Могу я отнести ему завтра утром? – спросила она.

– Я отнесу сам, – сказал Ёсоп. – Перед работой.

– Может, ты попросишь своего босса помочь? Может, они послушают японца? – предложила Кёнхи.

– Симамура-сан никогда не станет помогать человеку в тюрьме. Он считает, что христиане являются мятежниками. Люди, которые отвечали за демонстрацию 1 марта, были христианами. Все японцы это знают. Я даже не говорю ему, что хожу в церковь. Он просто уволит меня, если подумает, что я замешан в какой-либо акции протеста. Тогда где мы все окажемся?

После этого повисла тишина. Потом Сонджа позвала Ноа с улицы. Ему пора было поужинать.

2

Каждое утро Сонджа ходила в полицейский участок и передавала три онигири, шарика из ячменя и проса с начинкой. Если в бюджете были деньги на куриные яйца, она варила их вкрутую, опускала очищенное яйцо в уксусный соус, чтобы разнообразить скромный обед Исэка. Никто не мог быть уверен, что еда доходила до него, но невозможно было доказать, что это не так. У всех в районе кто-то из родных или знакомых попадал в тюрьму, и рассказы о пребывании там в лучшем случае тревожили, а то и просто ужасали. Ёсоп не хотел говорить об Исэке, но арест брата сильно изменил его. Волосы его заметно поседели, участились болезненные спазмы желудка. Он прекратил писать родителям, так как не мог рассказать об Исэке, поэтому Кёнхи писала вместо него, постоянно оправдываясь. За едой Ёсоп откладывал большую часть своей порции для Ноа, который тихо сидел рядом с ним.

Несмотря на многочисленные просьбы, никого из родственников не допустили к Исэку, но семья верила, что он жив, потому что иначе полиция сообщила бы о его смерти. Старший пастор и китаец-служка тоже оставались в тюрьме, и это давало надежду, что все трое будут поддерживать друг друга, хотя никто не знал условий их заключения. На следующий день после ареста полиция пришла в дом и конфисковала несколько книг и документов Исэка. Следователь посещал семью раз в несколько недель и задавал вопросы. Полиция закрыла церковь, но прихожане тайно встречались небольшими группами во главе с церковными старостами. Кёнхи, Сонджа и Ёсоп никогда не посещали эти собрания, опасаясь подвергнуть опасности других христиан. Большая часть иностранных миссионеров покинула Японию. Теперь редко можно было увидеть в Осаке белого человека. Ёсоп написал канадским миссионерам об Исэке, но ответа не получил. Под давлением политиков руководство пресвитерианской церкви приняло решение, что обязательная синтоистская церемония является гражданским, а не религиозным долгом, хотя император, глава государственного культа, для синтоистов был живым божеством. Прагматичный пастор Йоо считал, что синтоистская церемония, в ходе которой все горожане должны участвовать в обрядах, несомненно, являлась языческим ритуалом, призванным пробудить национальное чувство. Поклонение идолам было оскорбительно для Господа. Тем не менее пастор Йоо убеждал Исэка, Ху и прихожан присутствовать на церемонии и не выступать с протестами. Он не хотел, чтобы его прихожане, многие из которых недавно пришли к вере, стали жертвой предсказуемой реакции властей на непослушание. Пастор Йоо нашел оправдание своей позиции в посланиях апостола Павла. Поэтому на церемониях у синтоистской святыни старший пастор, Исэк и Ху присутствовали вместе с остальными христианами. Однако терявший зрение Йоо не знал, что каждый раз его воспитанник Ху во время синтоистского обряда твердит молитву «Отче наш», хотя разбрызгивает воду и хлопает в ладони, как все остальные. Исэк заметил, но ничего не сказал. В глубине души Исэк восхищался верой Ху и его твердостью.

Арест Исэка заставил Сонджу задуматься о том, что произойдет дальше. Неужели Ёсоп попросит ее уйти вместе с детьми? Куда она пойдет и как будет жить? Как она сможет позаботиться о сыновьях? Кёнхи не просила ее уйти, но она была только женой хозяина дома. Сонджа должна иметь свои деньги, чтобы при необходимости вернуться домой к матери. Значит, Сондже нужна работа. Она может торговать. Это было нормально для ее матери, которая всю жизнь трудилась, помогая мужу зарабатывать. Однако молодая женщина, которая стоит одна на рынке и продает пишу незнакомцам, крича до хрипоты, – это совсем другое дело. Ёсоп пытался запретить ей искать работу, но она не хотела его слушать. По ее лицу текли слезы, когда она говорила шурину, что Исэк хотел бы, чтобы она зарабатывала деньги для мальчиков, на их учебу в школе. И Ёсоп уступил. Тем не менее он запретил Кёнхи работу на открытом воздухе, и его жена повиновалась. Кёнхи было разрешено солить огурцы на продажу, но не продавать их. Ёсоп не мог протестовать слишком решительно, потому что семья отчаянно нуждалась в деньгах. Конечно, обе женщины не хотели открыто выступать против Ёсопа, но финансовое бремя стало слишком тяжким, и он не мог нести его в одиночку.

Первый день торговли состоялся через неделю после того, как Исэка арестовали. С утра Сонджа отнесла Исэку обед в тюрьму, а потом поставила на деревянную тележку большой глиняный горшок с кимчи и отправилась на рынок. В Икайно он представлял собой лоскутное одеяло из скромных лавок, торгующих предметами домашнего обихода, ткани, татами, электротовары, а между ними устраивались, как могли, уличные торговцы, предлагавшие покупателям домашние блины с луком, суши и соевую пасту.

Кёнхи осталась дома присматривать за Мосасу. Там, где продавали кочхуджан^[13] – соевую пасту с клейким рисом и приправами, и острую приправу твенджан,^[14] – Сонджа заметила двух молодых кореянок, торгующих жареными пшеничными лепешками. Сонджа подтолкнула тележку в ту сторону, надеясь встать рядом с ними.

– Ты не можешь провонять наше место своей капустой, – заявила старшая из корейских торговок.

– Иди на другую сторону, – вторая махнула рукой в сторону рыбных рядов.

Когда Сонджа приблизилась к женщинам, продававшим сухие анчоусы и морские водоросли, стоявшие с краю пожилые кореянки оказались еще менее приветливы.

– Катись отсюда со своей дерьмовой телегой, а не то мои сыновья помочатся в твой горшок. Ты поняла меня, деревенщина? – выкрикнула высокая женщина в белом платке.

От удивления Сонджа не нашлась, что ответить. Никто здесь не продавал кимчи, а твенджан пах не менее резко. Она пошла дальше, пока не оказалась ближе к вокзалу, где торговали живыми цыплятами, и откуда доносился сильный запах сырого мяса и гуано. Она нашла достаточно большое пространство для своей тележки между мясником, торговавшим свининой, и продавцами цыплят.

Огромным ножом мясник-японец разделывал свиную тушу. Большое ведро, наполненное кровью, стояло у него в ногах. На прилавке лежали две свиные головы. Мясник был пожилым, мускулистым, на руках его веревками вились толстые вены. Он обильно потел, но улыбнулся ей, когда Сонджа остановилась неподалеку.

Каждый раз, когда шли пассажиры с очередного поезда, она невольно напрягалась, но никто не останавливался перед ее тележкой. Сонджа старалась не плакать. Грудь ее отяжелела от молока, она скучала по дому, по Кёнхи и Мосасу. Она вытерла лицо рукавом, пытаясь вспомнить, что обязана стать лучшей торговкой кимчи на рынке, ради сестры, ради сыновей.

– Кимчи! Вкусная кимчи! Попробуйте вкусную кимчи и никогда не делайте ее дома! – закричала она.

Прохожие оглядывались на нее, и Сонджа почувствовала ужас и опустила глаза.

Никто ничего не купил. Мясник закончил разделку туши, вымыл руки и дал ей двадцать пять сен, Сонджа торопливо наполнила для него контейнер. Его, похоже, не смущало, что она не говорит по-японски. Он поставил контейнер с кимчи между головами, потом достал свой обед-бэнто.^[15] Мясник аккуратно положил кусок кимчи поверх белого риса палочками для еды и съел немного риса и капусты вместе.

– Ойши! Ойши ни! Хонто ойши, – сказал он, улыбаясь.

Она поклонилась ему.

В обеденное время Кёнхи принесла Мосасу, и Сонджа вспомнила, что должна вернуть стоимость капусты, редьки и специй. Ей пришлось показать больше денег, чем она получила. Кёнхи смотрела за тележкой, а Сонджа кормила ребенка, отвернувшись к стене вокзала.

– Я бы испугалась, – задумчиво сказала Кёнхи. – Ты знаешь, как я мечтала торговать кимчи, но не понимала, как страшно здесь стоять. Ты такая храбрая.

– Какой у нас выбор? – сказала Сонджа, глядя на своего красивого мальчика.

– Хочешь, я побуду с тобой?

– Не надо. Ты должна быть дома, когда Ноа вернется из школы, и тебе надо приготовить ужин. Извини, что я не могу помочь тебе, сестра.

– Мои дела совсем легкие, – сказала Кёнхи.

Было почти два часа дня, и воздух стал прохладнее, солнце скрылось.

– Я не собираюсь возвращаться домой, пока не продам всю кимчи.

– В самом деле?

Сонджа кивнула. Ее малыш, Мосасу, походил на Исэка, но ничем не напоминал Ноа. Когда она подумала о том, как сильно любит своих мальчиков, невольно вспомнила своих родителей. Сонджа уехала так далеко от матери и отца. Она стояла у грохочущего железнодорожного вокзала, пытаясь продать кимчи. Не было ничего постыдного в ее работе, но вряд ли родители хотели для нее именно этого.

Когда Сонджа закончила кормление грудью, Кёнхи протянула ей два ролла в сахаре и бутылку восстановленного молока.

– Ты должна поесть, Сонджа. Ты должна пить много воды и молока.

Кёнхи повернулась спиной, и Сонджа пристроила Мосасу внутрь шарфа, который Кёнхи обвязала вокруг живота, ребенок удобно разместился в этой «сумке».

– Я пойду домой, дождусь Ноа и приготовлю нам всем ужин. Мы отличная команда.

Маленькая голова Мосасу легла на тонкие лопатки Кёнхи, и Сонджа смотрела им вслед. Когда они оказались вне пределов слышимости, она закричала:

– Кимчи! Вкусная кимчи! Кимчи! Вкусная кимчи! Ойши дэсу! Ойши кимчи!

Звук собственного голоса успокаивал, не потому что это был ее голос, но потому что он напомнил ей времена, когда она шла на рынок за покупками – сперва с отцом, позже сама, а затем как влюбленная, жаждущая взгляда своего мужчины.

– Кимчи! Кимчи! Домашняя кимчи! Самая вкусная кимчи в Икайно! Вкуснее, чем у вашей бабушки! Ойши дэсу, ойши! – Она старалась казаться веселой, потому что ей всегда нравились жизнерадостные торговки. – Ойши! Ойши!

В тот вечер Сонджа не ушла домой, пока не увидела дно горшка с кимчи.

Сонджа быстро научилась продавать всю кимчи, которую готовили они с Кёнхи, и эта способность придала ей сил. Даже если бы они могли сделать больше кимчи, она и тогда бы все продала, но на ферментирование капусты требовалось время, и не всегда можно было найти на рынке необходимые ингредиенты. Даже когда прибыль стала возрастать, цена на капусту могла внезапно повыситься или, что еще хуже, ее могло вообще не оказаться на прилавках. Когда такое случалось, женщины мариновали редьку, огурцы, чеснок или эндивий, а иногда Кёнхи мариновала морковь или баклажаны без чеснока и перца, потому что японцы предпочитали такой вид приправ. Сонджа все время думала о земле, о маленьком огороде, который мать держала за домом; он кормил их, даже когда постояльцы съедали вдвое больше, чем заплатили.

Цены на свежие продукты продолжали расти. Иные клиенты просили продать им чашку кимчи, потому что не могли позволить себе целый горшок. Если у Сонджи не оказывалось кимчи или маринованных овощей, она продавала что-нибудь другое: жареный сладкий картофель и каштаны, вареные колосья. У нее теперь было две тележки, и она соединяла их, как вагончики, одна – с самодельной угольной плитой, другая – для маринадов. Тележки заняли изрядную часть кухни, потому что приходилось держать их ночью внутри дома, опасаясь кражи. Она делила прибыль поровну с Кёнхи, а затем откладывала каждый сен на обучение мальчиков и на возвращение домой.

Когда Мосасу исполнилось пять месяцев, Сонджа начала продавать сладости. Продуктов на рынке было все меньше, а Кёнхи случайно получила два оптовых мешка черного сахара от корейского бакалейщика, чей японский шурин работал в армейских структурах. На обычном месте, по соседству с мясником, Сонджа разводила огонь под металлической чашей, в которой растапливала сахар.

– Хозяйка, сегодня у тебя есть кимчи? – раздался мужской голос.

Сонджа подняла глаза. Он был ровесником Исэка и одет, как ее шурин – аккуратно, но без особого лоска. Лицо гладко выбрито, ногти чистые и подстриженные. Линзы очков очень толстые, а тяжелая оправа скрывала привлекательность черт.

– Нет, господин. Сегодня нет. Только конфеты, хотя они еще не готовы.

– Ох, а когда у вас будет кимчи?

– Сложно сказать. Последняя партия кимчи, которую мы замариновали, еще не готова, – сказала Сонджа и вернулась к углям.

– День или два? Неделя?

Сонджа снова подняла глаза, удивленная его настойчивостью.

– Кимчи может быть готова через три дня или около того. Если погода будет жаркой, то через два. Никак не раньше.

Сонджа отвечала спокойно и без интереса, надеясь, что он уйдет и даст ей возможность заняться конфетами. Иногда ей удавалось продать несколько пакетов сластей молодым женщинам, выходящим с поезда, который вот-вот прибудет на станцию.

– Сколько у тебя будет кимчи, когда она созреет?

– Достаточно, чтобы вам продать. Вы знаете, сколько хотите? Большинство моих клиентов приносят свои контейнеры. Сколько вам нужно? – Ее клиентами были, в основном, кореянки, работавшие на фабриках и не успевавшие делать собственный обед-банчан,^[16] а конфеты покупали дети и молодые женщины. – Просто заходите через три дня, и если вы принесете свой контейнер…

Молодой человек рассмеялся.

– Что же, я подумал, что вы сможете продать мне все, что сделаете. – Он поправил очки.

– Вы не сможете съесть столько кимчи! Оставшаяся капуста пропадет на такой жаре! – ответила Сонджа, поражаясь глупости клиента.

– Простите, я должен был объяснить сразу. Меня зовут Ким Чанго, я управляющий рестораном-якинику на станции Цурухаси, мы предлагаем посетителям блюда на гриле с приправами. Новости о вашей отличной кимчи распространились далеко.

Сонджа вытерла руки о передник, надетый поверх мягкого хлопкового жилета, но не отвела глаз от горячих углей.

– Готовит моя невестка, она прекрасно управляется на кухне, а я лишь продаю и помогаю ей.

– Да, да, это я тоже слышал. Я ищу женщин, умеющих готовить кимчи и другие компоненты банчан для ресторана. Могу я заказать вам капусту, а также…

– Где, господин? Где вы найдете капусту? Мы искали повсюду. Моя невестка идет на рынок с самого утра, но…

– Я знаю, как получить продукты, – улыбнулся он.

Сонджа не знала, что сказать. Конфетная металлическая чаша уже раскалилась, настало время положить туда сахар и воду, но она хотела сначала понять, что происходит. Если этот человек говорил серьезно, важно было не упустить шанс. Она услышала, как прибыл поезд. Она уже потеряла первую партию клиентов.

– Где находится ваш ресторан?

– Это большой ресторан на боковой улице за вокзалом. Там же, где аптека. Вы знаете ту, что принадлежит японскому фармацевту по имени Окада-сан? Он худой и носит очки, как у меня? – Молодой человек поправил на носу тяжелую оправу и улыбнулся по-детски.

– О, да, знаю.

В ту аптеку ходили все корейцы, когда сильно болели и готовы были платить за настоящие лекарства. Окада не был дружелюбным, но поступал честно, он многим помог вылечиться. Молодой человек выглядел неопасным, но она все же сомневалась. В течение нескольких месяцев работы она давала небольшие порции товара в кредит нескольким клиентам, и никто пока не рассчитался. Люди лгали по мелочам и игнорировали чужие интересы. Ким Чанго подал ей визитную карточку.

– Вот адрес. Вы можете принести кимчи, когда она будет готова? Принесите всю партию, и я сразу заплачу вам наличными и дам свежую капусту.

Сонджа молча кивнула. Если бы у нее был один оптовый клиент на кимчи, появилось бы больше времени на торговлю другими товарами. Самой сложной частью в последнее время сделалась закупка капусты, и если этот человек мог обеспечить их сырьем, работа стала бы намного проще. Сонджа пообещала Ким Чанго принести ему всю кимчи.

Ресторан был самым большим заведением на короткой стороне параллельной улицы, прямо за вокзалом, его вывеска была написана красиво и профессионально. Женщины восхитились большими черными иероглифами, вырезанными на деревянной доске и окрашенными. Они не знали, что означают эти слова. Очевидно, ресторан представлял собой корейский гальби,^[17] где основным блюдом было мясо-гриль – запах жареного мяса можно было почувствовать еще за два квартала, – но вывеска была написана по-японски, непривычным каллиграфическим письмом. Сонджа крепче сжала ручки корзины, нагруженной запасом кимчи, который они приготовили за последние несколько недель, и сделала глубокий вдох. Если продажа кимчи в ресторан станет постоянной, у них появится регулярный доход. Она сможет купить яйца для Исэка и Ноа, теплую шерстяную ткань для Кёнхи, которая хотела сшить новые пальто для Ёсопа и Ноа.

В последнее время Ёсоп держался подальше от дома, жалуясь на запах острых приправ, проникающий из кухни. Он не желал жить на фабрике по производству кимчи. Его недовольство было основной причиной, почему женщины предпочитали продавать конфеты, но сахар намного сложнее найти, чем капусту или сладкий картофель. Хотя Ноа не жаловался ни на что, аромат кимчи действительно отравлял ему жизнь. Как и все остальные корейские дети в местной школе, Ноа подвергался насмешкам и тычкам, но теперь, когда его одежда неизменно пахла луком, чили, чесноком и креветками, даже учитель велел мальчику сесть в задней части классной комнаты, рядом с группой корейских детей, чьи матери выращивали свиней и держали их дома.

Дома Ноа попросил тетю давать ему только те закуски и блюда, которые не содержали чеснок, надеясь, что одноклассники перестанут дразнить его и обзывать чесночником. Когда она спросила его, почему, Ноа рассказал правду. Хотя такая еда стоила дороже, Кёнхи теперь покупала для Ноа в пекарне большие молочные роллы, делала картофельные крокеты-кококке или лапшу-якисоба для его школьных обедов-бенто.

Дети были безжалостны, но Ноа не сражался с ними; он усердно учился и, к удивлению учителей, был первым или вторым по успеваемости в классе. В школе у Ноа не было друзей, и когда корейские дети играли на улице, он к ним не присоединялся. Единственным, кого он ждал с нетерпением, был его дядя, но Ёсоп теперь не слишком много времени проводил дома, да и настроение у него было скверным.

Кёнхи и Сонджа остановились перед рестораном, не решаясь войти. Дверь была приоткрыта, но для клиентов, а не для поставщиков. Кёнхи не захотела отпускать Сонджу одну в неизвестное место. Она настояла на том, чтобы пойти вместе, как обычно – с Мосасу за спиной. Они не хотели говорить Ёсопу о своих планах, пока все не прояснится.

– Я останусь здесь с тележкой и подожду, – сказала Кёнхи, ритмично поглаживая Мосасу правой рукой. Ребенок спал. – Почему бы тебе не попросить его выйти на улицу?

– Мы обе можем войти.

– Нет, я буду ждать снаружи. Но если ты скоро не придешь, я тоже зайду, ладно?

– Но как ты одна справишься с тележкой и…

– Все будет хорошо. Просто зайди, попроси Ким Чанго выйти сюда. Не разговаривай с ним внутри, ладно?

– Но я думала, что мы поговорим с ним вместе.

Сонджа уставилась на свою невестку, не зная, что ей делать, она вдруг поняла, что та просто боится войти в ресторан. Если ее муж спросит, что и как, она сможет честно ответить: в ресторане я не была.

3

Апрель 1940 года

Это был второй ресторан, в который она когда-либо входила. Главный зал был почти в пять раз больше заведения в Пусане, где они с Исэком ели удон. От запаха жареного мяса и застарелого сигаретного дыма у нее запершило в горле. На приподнятой платформе, покрытой татами, стояло два ряда обеденных столов. Под платформой находилось место для обуви гостей. В открытой кухне мальчик-подросток, одетый в белую майку, мыл пивные бокалы, по два за раз. Журчание воды и звон стекла помешали ему услышать, как вошла Сонджа; она смотрела на его точеный профиль, сосредоточенное на работе лицо, надеясь, что он заметит ее.

Человек с рынка не называл ей определенное время, когда надо прийти с кимчи, и ей не пришло в голову спросить, утром или днем она сможет его застать. Ким Чанго не было видно. Что, если он уже ушел или придет только во второй половине дня или вечером? Вода в раковине перестала бежать, а усталый мальчик потянулся и покачал головой из стороны в сторону. Вид молодой женщины удивил его. На ней были японские брюки и синяя мягкая куртка, сильно поношенная.

– Простите, мы еще не открыты, – сказал он по-корейски; она не выглядела клиенткой, но и на нищую не походила.

– Извините. Мне жаль беспокоить вас, но знаете ли вы, где Ким Чанго? Он попросил меня принести кимчи. Я не была уверена, когда…

– О! Это вы? – Мальчик широко улыбнулся. – Он там, ниже по улице. Босс сказал, чтобы я позвал его, если вы придете сегодня. Почему бы вам не присесть и не подождать? Вы принесли кимчи? Клиенты жалуются на гарниры вот уже несколько недель. Вы тоже будете работать? А сколько вам лет?

Мальчик вытер руки и открыл кухонную дверь позади. «Эта новая девушка симпатичная», – подумал он. Прежняя повариха, которая готовила кимчи, была беззубой старухой и кричала на него без причин. Ее уволили за то, что она много выпивала.

Сонджа была в замешательстве.

– Значит, Ким Чанго здесь нет?

– Присаживайтесь. Я скоро вернусь!

Мальчик бросился к двери. Сонджа огляделась, поняла, что осталась одна, и тоже вышла на улицу.

Кёнхи прошептала:

– Ребенок крепко спит.

Она сидела на низком табурете, который обычно висел на боковой стороне тележки. На ярком солнце легкий ветерок играл с волосами Мосасу. Ранним утром на улице было мало прохожих. Аптека еще не открывалась.

– Сестра, управляющий сейчас придет. Ты все еще хочешь ждать снаружи? – спросила Сонджа.

– Я в порядке. Ты заходи и жди у окна, чтобы я могла тебя видеть.

Внутри ресторана Сонджа не решилась сесть, поэтому просто стояла у двери.

– Как приятно вас видеть! – воскликнул Чанго, входя в зал. – Вы принесли кимчи?

– Моя невестка присматривает снаружи за тележкой. Мы много принесли.

– Надеюсь, вы сможете сделать еще больше.

– Вы даже не попробовали нашу кимчи, – тихо сказала она, смущенная его энтузиазмом.

– Я не беспокоюсь. Я слышал, что это самая вкусная кимчи в Осаке, – сказал он. – Давайте выйдем.

Кёнхи поклонилась, когда увидела его, но не заговорила.

– Привет, меня зовут Ким Чанго, – представился он, смутившись тем, какой красивой была эта вторая женщина; он не мог сказать, сколько ей лет, но ребенку за ее спиной было не более шести месяцев.