Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц)

– Да, но теперь я чувствую себя сильным. Я хотел бы написать в свою церковь в Осаке, чтобы сообщить им о моем приезде. Конечно, если вы думаете, что я смогу путешествовать. Мой брат требовал, чтобы я обязательно предупредил его. – Исэк прикрыл глаза, словно хотел помолиться.

– Перед вашим отъездом из Пхеньяна врач считал, что вы выдержите путь в Осаку?

– Мне сказали, что я могу путешествовать, но доктор и моя мать уговаривали меня не покидать дом. Но я чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Да и в Осаке меня ждали.

– Ваш доктор не советовал ехать, но вы все равно поехали. – Чху рассмеялся. – Полагаю, молодых людей не удержать против их воли. Итак, теперь вы хотите снова отправиться в путь, и на этот раз вы ждете моего разрешения, – Чху покачал головой и вздохнул. – Что я могу сказать? Я не могу вас остановить, но думаю, что вам стоит подождать.

– Сколько?

– Не менее двух недель. Возможно, три.

Исэк смущенно взглянул на Чанджин и Сонджу.

– Мне ужасно жаль, что я обременяю вас и подвергаю риску. Слава Богу, никто не заболел.

Чанджин покачала головой. Пастор был образцовым гостем; наблюдая за таким воспитанным человеком, и другие постояльцы стали вести себя лучше. Он своевременно оплачивал счета. Чанджин искренне радовалась, что он так быстро пошел на поправку.

Чху убрал стетоскоп.

– Не советую вам возвращаться домой. Климат здесь лучше для ваших легких, чем на севере, а в Осаке он такой же, как здесь. Зимы в Японии не очень суровые, – сказал Чху.

Исэк кивнул. Климат был серьезной причиной для его родителей дать согласие на его отъезд в Осаку.

– А могу я написать в церковь в Осаке? Моему брату?

– Вы доберетесь кораблем до Симоносеки, а дальше поедете поездом? – спросил Чху, покачивая головой. – Путешествие займет целый день, возможно, даже два.

Исэк кивнул, почувствовав облегчение: фармацевт дал ему надежду, что он вскоре продолжит путь.

– Вы выходили из дома?

– Не дальше двора.

– Ну, теперь можете погулять. Вы должны совершать хорошую прогулку раз или два в день – постепенно удлиняйте их. Вам нужно укрепить ноги. Вы молоды, но провели в постели и в доме почти три месяца. – Фармацевт повернулся к Чанджин: – Посмотрите, сможет ли он дойти до рынка. Но он не должен ходить один. Он может упасть.

Чху откланялся и пообещал вернуться на следующей неделе.

Наутро Исэк закончил чтение Библии и молитвы, позавтракал в передней комнате в одиночестве: прочие жильцы уже ушли на дневную работу. Он чувствовал себя достаточно сильным, чтобы отправиться в Осаку, и хотел как следует подготовиться к отъезду. Прежде чем ехать в Японию, он собирался посетить пастора церкви в Пусане, но пока это было непосильной задачей. Исэк до сих пор не связался с ним, опасаясь, что заразит и его. Ноги молодого человека уже слегка окрепли. В своей комнате он занимался гимнастикой, которой научил его старший брат, Самоэль, когда Исэк был еще ребенком.

Чанджин пришла, чтобы убрать посуду. Она принесла ячменный отвар, и Исэк от души поблагодарил ее.

– Я думаю, мне надо погулять. Я могу пойти один, – сказал он с улыбкой. – Я ненадолго. Сегодня утром я чувствую себя очень хорошо.

Чанджин не могла сдержать тревоги. Что произойдет, если он упадет? Район возле пансиона пустынный. А если он отправится в сторону пляжа, и с ним случится несчастный случай? Никто не увидит этого и не сможет помочь.

– Я не думаю, что вы должны идти в одиночестве.

Жильцы были на работе или в городе. Некого попросить сопровождать Исэка на прогулке. Он досадливо прикусил губу. Если он не станет тренировать ноги, путешествие может откладываться до бесконечности.

– Я не хочу создавать вам проблем. – Он помолчал. – У вас много работы, но, возможно, вы сможете ненадолго оторваться от нее…

Его огорчало, что приходится просить женщину сопровождать его, но чувствовал, что сойдет с ума, если сегодня не выйдет из дома.

– Если вы не можете пойти, я пойму. Я совершу очень короткую прогулку в сторону воды. Всего несколько минут.

В детстве он вел жизнь привилегированного инвалида. Учителя и слуги были его первыми спутниками. В хорошую погоду, когда ему не хватало сил, чтобы ходить, слуги или старшие братья носили его на спине. Если врач хотел, чтобы он подышал свежим воздухом, садовник усаживал Исэка в коляску и прогуливался с ним по саду, позволяя ребенку срывать яблоки с нижних ветвей. Исэк отчетливо помнил пьянящий аромат яблок, вес красных плодов в руках, сладкий хруст первого укуса, бледный сок, бежавший по его запястью. Теперь ему казалось, что он снова больной ребенок, который застрял в своей комнате и мечтает увидеть солнечный лучик.

Чанджин сидела, положив на колени маленькие огрубевшие руки и не зная, что сказать. Женщине было неприемлемо гулять с мужчиной, который не являлся членом ее семьи. Чанджин старше, чем он, потому ей нет причин бояться сплетен, но она никогда не ходила рядом с мужчиной, который не был ее отцом или мужем. Он вгляделся в ее обеспокоенное лицо, испытывая чувство вины.

– Вы уже много сделали для меня, а я прошу большего.

Чанджин покачала головой. Она никогда не гуляла по пляжу с мужем. Ноги и спина Хуни причиняли ему сильные боли в течение всей короткой жизни, он не жаловался на это, много работал, но ему не хватало сил на другие занятия. Должно быть, он тоже хотел бегать, как нормальный мальчик, глотать полной грудью соленый воздух, гоняться за чайками, как делал любой ребенок в Йондо.

– Я веду себя эгоистично, – сказал Исэк. – Простите меня.

Он решил попросить о помощи одного из постояльцев, когда те вернутся.

Чанджин встала.

– Вам понадобится пальто, – сказала она.

Тяжелый запах водорослей, пена волн вдоль скалистого пляжа и пустота сине-серого пейзажа, над которым кружили птицы, – все это ошеломляло после долгого пребывания в крошечной комнате. Утреннее солнце припекало голову Исэка. Он никогда не пил вина, но представлял, как крестьяне плясали по праздникам после чрезмерного количества чашек со спиртным.

На пляже Исэк нес свои кожаные ботинки в руках. Он шел упорно, не чувствуя следов болезни. Он не был сильным, но все же чувствовал себя гораздо лучше.

– Спасибо, – сказал он, не глядя в сторону Чанджин, его бледное лицо сияло; он закрыл глаза и глубоко вздохнул.

Чанджин взглянула на улыбающегося молодого человека. Он обладал невинностью, предположила она, своего рода детской непосредственностью. Ей хотелось защитить его.

– Вы так добры.

Она не знала, что делать с его благодарностью. Чанджин чувствовала себя несчастной. У нее не было времени для этой прогулки, сердце ее сжимала тревога.

– Можно задать вам вопрос?

– Да?

– Ваша дочь в порядке?

Чанджин не ответила. Когда они подошли к дальнему концу пляжа, ей казалось, что она очутилась где-то в другом месте, далеко от дома, хотя она не могла бы сказать, где именно. Прогулка с молодым пастором была странной, но его неожиданный вопрос окончательно нарушил ее покой. Что заставило его интересоваться состоянием Сонджи? Вскоре ее округлившийся живот и вправду станет заметным, но пока внешних перемен не видно. Что пастор подумает об этом? И какое это имеет значение?

– Она беременна. – Чанджин произнесла это, понимая, что честность будет правильной.

– Ей, должно быть, трудно, когда муж в отъезде.

– У нее нет мужа.

– А кто отец ребенка?..

– Она не говорит.

Сонджа сказала ей, что этот человек уже женат и имеет детей. Больше Чанджин ничего не знала. И все это было слишком постыдно.

– Так случается.

– Не знаю, что с ней теперь будет. Ее жизнь разрушена. Ей и так трудно было найти жениха, но теперь…

Он не понимал.

– Дефекты моего мужа. Люди не хотят таких детей.

– Ясно.

– Трудно быть незамужней женщиной, но родить ребенка без мужа… соседи никогда не поймут, станут осуждать ее. И что будет с этим ребенком? Мы даже не сможем зарегистрировать его под нашим именем, – Чанджин никогда не говорила так свободно с посторонним человеком.

Она продолжала идти, но теперь медленнее. Она искала способ решить проблему, но не находила ответа. Ее незамужние сестры не могли ей помочь, а их отец давно умер. Братьев у нее не было.

Исэк был удивлен, но не слишком. Он сталкивался с подобными ситуациями раньше, в практике церкви. Туда не раз приходили в поисках утешения и прощения.

– Отец ребенка – его нельзя найти?

– Я не знаю. Она не хочет говорить о нем. Я никому не сказала о ее беременности, кроме вас. Ваша задача – давать людям советы, но мы не христиане. Простите меня.

– Вы спасли мне жизнь. Я бы умер, если бы вы меня не приняли, не ухаживали за мной. Вы пошли гораздо дальше обычных услуг хозяина в отношении гостя.

– Мой муж умер от этой болезни. Вы молодой человек. Вы должны прожить долгую жизнь.

Они продолжали идти, но Чанджин не интересовалась тем, что было вокруг. Она уставилась на светло-зеленую воду. Она внезапно устала.

– Знает ли она, что я догадался? Могу я поговорить с ней?

– Вы не шокированы?

– Конечно, нет. Сонджа кажется очень серьезной молодой женщиной; для произошедшего должна быть веская причина. Аджумони, должно быть, вы чувствуете себя ужасно, но ребенок – дар Бога.

Грустное выражение лица Чанджин не изменилось.

– Аджумони, вы верите в Бога?

Она покачала головой.

– Мой муж говорил, что христиане неплохие люди. Некоторые из них были патриотами, боролись за независимость. Так?

– Да, мои учителя в семинарии в Пхеньяне боролись за независимость. Мой старший брат погиб в 1919 году.

– Вы тоже занимаетесь политикой? – Она встревожилась; Хуни говорил, что им следует избегать таких людей, потому что это опасно для всех. – Ваш брат?

– Мой брат Самоэль был пастором. Он привел меня ко Христу. Мой брат был прекрасным человеком. Бесстрашным и добрым.

Чанджин кивнула. Хуни хотел независимости для Кореи, но он считал, что человек должен в первую очередь заботиться о своей семье.

– Мой муж не хотел, чтобы мы следовали за кем-либо, ни за Иисусом, ни за Буддой, ни за императором или даже корейским лидером.

– Я понимаю.

– Происходит так много ужасного.

– Бог управляет всем, но мы не понимаем его мотивов. Иногда мне тоже не нравится происходящее вокруг. Это огорчает.

Чанджин пожала плечами.

Исэк видел, что Чанджин погружена в свои заботы, и ему пришло в голову, что она и ее дочь не могут любить Бога, если совсем не знают Его.

– Мне жаль, что вы страдаете. Я не родитель, но я думаю, что родители часто испытывают боль.

– Я рада, что сегодня у вас была возможность немного погулять, – сказала она.

– Если вы не верите, я понимаю, – сказал он.

– Ваша семья соблюдает все обряды? Вы поминаете покойников?

– Нет. – Исэк улыбнулся. – Никто в нашей семье не поклоняется мертвым. Мы протестанты, наша вера чиста.

– Мой муж считал, что лишние ритуалы не нужны. Он мне так сказал, но я все еще готовлю его любимые блюда и ухаживаю за его могилой. Я делаю это для своих родителей и для его отца и матери тоже. Его родители думали, что это важно. Они были очень добры ко мне. Я очищаю их могилы, и могилы всех моих покойных детей. Я говорю с мертвыми, хотя не верю в призраков. Но это заставляет меня чувствовать себя лучше, словно они все еще рядом. Возможно, именно это и есть Бог. Но если бы Бог был добр, он не допустил бы смерти моих детей. Я не могу в это поверить. Мои дети не сделали ничего плохого.

– Согласен. Они не сделали ничего плохого. – Он задумчиво посмотрел на нее. – Но Бог, который сделал бы все, что мы считали правильным и добрым, не был бы создателем вселенной. Он был бы нашей марионеткой. Он не был бы Богом.

Чанджин почувствовала странное спокойствие.

– Если Сонджа поговорит с вами, наверное, это поможет. Я не знаю, как, но, возможно, станет лучше.

– Я попрошу ее пойти со мной завтра на прогулку.

Чанджин повернула к дому, и Исэк последовал за ней.

8

Закончив письмо брату, Исэк поднялся из-за низкого стола и открыл узкое окно в передней комнате. Он глубоко вдохнул свежий воздух. Боли в груди не было. На протяжении всей его жизни окружающие твердили ему о ранней смерти. Он болел с младенчества, и на протяжении всей юности страдал от болей в легких, сердце и желудке. Когда Исэк окончил семинарию, он даже удивился, что все еще жив. Как ни странно, разговоры о неизбежной смерти не обескуражили его. Собственная хрупкость укрепила его убежденность в том, что он должен послужить чему-то или кому-то.

Его брат Самоэль, старший сын, никогда не болел, но умер молодым. Колониальная полиция после ареста жестоко избила его, и он этого не пережил. Исэк решил тогда, что будет жить теперь с большей отвагой. Он провел молодость в доме, с семьей и наставниками, а здоровее всего чувствовал себя, когда посещал семинарию или служил пастором. Самоэль дарил всем сияющий свет – в семинарии и в церкви, и Исэк верил, что его покойный брат нес его теперь на своей спине, защищал, как часто делал, когда Исэк был маленьким.

Средний брат Пэк Ёсоп не был таким религиозным, как Самоэль или Исэк. Ему никогда не нравилась школа, и при первой возможности он уехал в Японию в поисках другой жизни. Теперь он работал мастером на заводе в Осаке. Он вызвал к себе Кёнхи, любимую дочь друга семьи, и они поженились в Японии. Детей у них не было. Ёсоп хотел, чтобы Исэк приехал в Осаку и стал пастором в местной церкви. Исэк был уверен, что Ёсоп поймет его решение жениться на Сондже. Ёсоп был открытым и щедрым.

Исэк взял конверт и надел пальто. Он поднял поднос для чая и донес его до порога кухни. Ему неоднократно напоминали, что не нужно самому относить поднос, но Исэк хотел хоть немного помочь женщинам, которые непрестанно работали.

Рядом с печью Сонджа чистила редьку. На ней был белый муслиновый ханбок под темным стеганым жилетом. Она выглядела моложе своих лет, и он подумал, что она кажется красивой, когда сосредоточена на чем-то своем. Сейчас ее беременность казалась совсем незаметной. Ему трудно было представить, как меняется тело женщины. Он вообще никогда не был с женщиной.

Сонджа поспешила ему навстречу:

– Позвольте мне принять это.

Он протянул ей поднос и открыл рот, чтобы заговорить, но не знал, с чего начать.

– Вам что-то нужно, господин?

– Я надеялся сегодня отправиться в город, чтобы кое-кого увидеть.

Сонджа кивнула.

– Господин Чон, угольщик, идет по улице, он явно собирается в город. Вы хотите, чтобы я попросила его взять вас с собой?

Исэк улыбнулся. Он планировал попросить ее сопровождать его, но внезапно потерял смелость.

– Да. Если господин Чон не возражает. Спасибо.

Сонджа бросилась наружу.

Для церкви было переоборудовано здание заброшенной деревянной школы. Оно находилось рядом с почтовым отделением. Угольщик указал на него и пообещал Исэку позже проводить его обратно в пансион.

– Мне нужно кое-что сделать. И я охотно перешлю ваше письмо.

– Вы знаете пастора Шина? Хотите встретиться с ним?

Чон рассмеялся:

– Однажды я был в церкви. Этого довольно.

Чон не любил ходить туда, где просили денег. Ему не нравились монахи, которые собирали милостыню. Для него все религии были способом вымогать деньги с простых людей в пользу слишком образованных, которые не хотели трудиться своими руками. Молодой пастор из Пхеньяна не выглядел ленивым, и он никогда ни о чем не просил Чона, так что казался ему хорошим человеком. Однако Чону понравилась идея заставить кого-то молиться за него.

– Спасибо, что привели меня сюда.

– Не стоит благодарности. Не бойтесь, я не собираюсь становиться христианином. Видите ли, пастор Пэк, я не очень хороший человек, но и не плохой.

– Господин Чон, вы очень хороший человек. Это вы привели меня под добрый кров в ночное время, когда я потерялся и заболел. В тот вечер я был так слаб, что едва мог произнести свое имя.

Угольщик ухмыльнулся. Он не привык к комплиментам.

– Ну, если вы так говорите… – Он снова рассмеялся. – Когда закончите дела, я буду ждать вас через дорогу за стойкой для пельменей на почтовом отделении. Я встречу вас там, когда освобожусь.

Служанка в церкви носила грязноватое пальто, слишком большое для ее крошечного тела. Она была глухонемой и мягко покачивалась, подметая в помещении. Она почувствовала шаги Исэка по вибрации досок и оторвалась от работы. Видавшая виды метла замерла, и женщина с удивлением уставилась на незнакомца. Она что-то промычала, но Исэк не смог понять, что она говорит.

– Привет, я здесь, чтобы увидеть пастора Шина, – он улыбнулся.

Служанка поспешила в глубину церкви, и вскоре из кабинета пришел пастор Шин. Ему было лет пятьдесят. Толстые очки скрывали его глубокие карие глаза, не тронутые сединой короткие волосы были расчесаны, белая рубашка и серые брюки тщательно отглажены. Все в нем казалось продуманным и сдержанным.

– Добро пожаловать, – пастор Шин улыбнулся красивому молодому человеку в костюме западного кроя. – Что я могу сделать для вас?

– Меня зовут Пэк Исэк. Мои преподаватели в семинарии, полагаю, написали вам обо мне.

– Пастор Пэк! Вы наконец здесь! Я думал, вы приедете еще несколько месяцев назад. Я так рад вас видеть. Пойдемте ко мне, там немного теплее. – Он велел служанке принести им чай. – Как долго вы были в Пусане? Направляетесь в нашу сестринскую церковь в Осаке?

Его вопросы сыпались так быстро, что едва ли можно было на них ответить. Пастор Шин посещал семинарию в Пхеньяне в период ее основания и искренне радовался при виде недавнего выпускника. Его прежние сокурсники и друзья стали учителями Исэка.

– У вас есть место для проживания? Вы могли бы остановиться здесь. Где ваши вещи? – Шин был очень рад; прошло много времени с тех пор, как его посещал другой пастор. Многие западные миссионеры покинули страну из-за преследований колониального правительства, и все меньше молодых людей присоединялись к служению церкви, так что в последнее время Шин чувствовал себя одиноким. – Я надеюсь, вы хотя бы ненадолго останетесь у нас.

Исэк улыбнулся.

– Прошу прощения за то, что не обратился к вам раньше. Я собирался приехать, но был очень болен и выздоравливал в пансионе в Йондо. Вдова Ким Хуни и ее дочь заботились обо мне. Пансион находится рядом с пляжем. Вы знаете их?

Пастор Шин покачал головой.

– Нет, я не знаю многих людей на острове Йондо. Я приеду туда к вам. Вы хорошо выглядите. Немного худой, но сейчас все недоедают. Вы не голодны? У нас есть еда, могу поделиться.

– Я уже ел, господин. Спасибо.

Когда принесли чай, мужчины помолились, вознося благодарность за безопасное прибытие Исэка.

– Вы готовитесь вскоре отправиться в Осаку?

– Да.

– Хорошо, хорошо.

Старший пастор подробно рассказал о проблемах, с которыми сталкивалась теперь церковь. Люди боялись посещать службу и здесь, и в Японии, потому что правительство не одобряло христианство. Канадские миссионеры уехали. Исэк знал об этих печальных событиях, но внимательно слушал рассказ.

– С вами все в порядке? – спросил Шин, заметив напряженность во взгляде Исэка.

– Господин, можем ли мы поговорить о Книге Осии?

– О, конечно. – Пастор Шин выглядел озадаченным.

– Бог указывает пророку Осии жениться на блуднице и воспитывать детей, которым он не отец. Я полагаю, Господь сделал это, чтобы пророк почувствовал себя готовым служить людям, которые считаются недостойными. Не так ли? – спросил Исэк.

– Ну да, и это тоже. Но главное – пророк Осия подчиняется воле Господа, – звучно произнес пастор Шин, которому доводилось рассуждать об этой истории в одной из проповедей. – Господь предан нам, даже когда мы грешим. Он продолжает любить нас. В некотором роде, природа Его любви к нам напоминает длительный брак или любовь отца и матери к ребенку, совершающему ошибки. Осия призван быть подобным Богу, полюбить человека, которого трудно любить. Сложно любить грешника, ведь грех всегда является нарушением воли Господа. – Шин внимательно взглянул в лицо Исэка, чтобы понять, понимает ли тот его логику.

Исэк серьезно кивнул.

– Как вы думаете, для нас важно чувствовать то, что чувствует Бог?

– Да, конечно. Если вы кого-то любите, вы не можете не разделять его страдания. Если мы любим нашего Господа, а не просто восхищаемся Им или боимся, или хотим чего-то от Него, мы должны принять Его чувства. Мы должны понять муку Господа, страдающего за наши грехи. Такое утешение – знать, что мы не одиноки в своих страданиях и своей слабости.

– Сэр, хозяйка пансиона и ее дочь спасли мне жизнь, я пришел к их порогу с туберкулезом, и они заботились обо мне в течение трех месяцев.

Пастор Шин кивнул:

– Это замечательно. Благородное поведение.

– Господин, ее дочь беременна, но отец ребенка бросил ее. Она не замужем, и у ребенка не будет имени.

Шин встревожился.

– Я думаю, что должен попросить ее выйти за меня замуж, и если она ответит согласием, возьму ее в Японию в качестве жены. Если она ответит согласием, я попрошу вас обвенчать нас, прежде чем мы уедем.

Пастор Шин прикрыл рот правой рукой. Христиане уважали такой выбор. Жертвовать собой ради других правильно, но совершать подобные поступки следовало осмотрительно.

– Вы писали об этом родителям?

– Нет. Но я думаю, они поймут. Я отказывался вступать в брак раньше, и они не ожидали, что я это сделаю. Возможно, они будут довольны.

– Почему вы раньше отказывались жениться?

– Я был инвалидом с момента рождения. В последние годы мне стало лучше, но я снова заболел в этом путешествии. Никто в моей семье не ожидал, что я доживу до двадцати пяти лет. А мне сейчас двадцать шесть, – Исэк улыбнулся. – Если бы я женился и имел детей, то, внезапно скончавшись, оставил бы молодую вдову и сирот.

– Да, понимаю.

– Я должен был уже умереть, но я жив, господин.

– Я очень этому рад. Хвала Господу, – Шин улыбнулся молодому человеку, не зная, как защитить его от желания принести столь грандиозную жертву.

Он был недоверчив. Если бы не теплое письмо от друзей в Пхеньяне, восхвалявших ум и компетентность Исэка, Шин подумал бы, что тот – религиозный фанатик.

– Что говорит молодая женщина об этой идее?

– Не знаю. Мне еще нужно обсудить все с ней. Вдова рассказала мне о проблеме ее дочери только вчера. А вечером, перед молитвой, мне пришло в голову, что я могу помочь им: дать женщине и ребенку мое имя. Как меня зовут? Это только вопрос благодати. Я родился мужчиной, который может оставить имя своим потомкам. Если молодую женщину обманул и бросил негодяй, вряд ли ее стоит сурово осуждать, и, конечно, ребенок невиновен. Почему он должен страдать?

Шин не мог не согласиться.

– Если Господь позволит мне жить, я постараюсь стать хорошим мужем для Сонджи и хорошим отцом этому ребенку.

– Сонджи?

– Да. Это дочь хозяйки пансиона.

– Твоя вера крепка, сын мой, и твои намерения благородны, но…

– Каждый ребенок должен быть востребован; женщины и мужчины в Библии терпеливо молятся о даровании им детей. Быть бесплодным означает быть изгоем, разве не так? Если я не женюсь и не обзаведусь детьми, я окажусь бесплодным. – Исэк никогда раньше не формулировал эту мысль, и теперь она взволновала его самого.

Шин слабо улыбнулся в ответ. Потеряв четырех детей и жену во время эпидемии холеры пять лет назад, пастор обнаружил, что не в состоянии говорить о потере. Любые слова были бы пустыми и бессмысленными. После смерти семьи его вера не поколебалась, но характер ее изменился.

Казалось, в теплой комнате стало прохладнее. Шин с почтением и восхищением смотрел на молодого идеалиста, глаза которого сияли, но жизненный опыт пастора порождал сомнения в таком энтузиазме.

– Вчера утром я начал читать Осию, а несколько часов спустя хозяйка пансиона рассказала мне о беременности своей дочери. К вечеру я знал, что Господь указал мне путь. Такого никогда прежде со мной не случалось. – Исэк подумал, что не стоило говорить об этом. – А с вами? – Он заметил недоверие в глазах старшего пастора.

– Да, случалось и со мной, но не всегда так ярко. Я слышу голос Бога, когда читаю Библию. Конечно, мы всегда должны быть открыты Ему, но опасно думать, что все вокруг – есть знак Бога. Хотя, возможно, Господь постоянно разговаривает с нами, но мы не умеем слушать, – сказал Шин, ему было неловко признаваться в своих сомнениях, но он подумал, что они важны.

– Когда я рос, то видел минимум трех незамужних беременных девушек. Одна была служанкой в нашем доме. Две из них убили себя. Наша горничная вернулась к семье в Вонсан и рассказала всем, что ее муж умер. Моя мать, женщина, которая никогда не лжет, велела ей так говорить, – продолжал Исэк.

– В наши дни такое происходит все чаще, – кивнул Шин. – Особенно в трудные времена.

– Хозяйка пансиона спасла мне жизнь. И, может быть, эта моя жизнь окажется полезной хотя бы для этого семейства. Перед смертью я всегда хотел сделать что-то важное. Как мой брат Самоэль.

Шин кивнул. Он слышал от своих друзей по семинарии, что Пэк Самоэль был лидером движения за независимость Кореи.

– Может быть, моя жизнь обретет значение – не такое большое, как жизнь моего брата, но все же. Надеюсь, я смогу помочь молодой женщине и ее ребенку. И они станут помогать мне, потому что у меня будет своя семья, а это великое благо.

Шин вздохнул.

– Прежде чем что-либо предпринять, я хотел бы встретиться с ней. И с ее матерью.

– Я попрошу их приехать, если Сонджа согласится выйти за меня замуж. Она совсем не знает меня.

– Это вряд ли имеет значение. – Шин пожал плечами. – Я не видел свою жену до дня свадьбы. Я понимаю ваше желание помочь, но брак – серьезное таинство перед лицом Бога. Вы понимаете, о чем я говорю. Пожалуйста, приведите их ко мне, как только сможете.

Старший пастор положил руки на плечи Исэка и помолился за него, прежде чем попрощаться.

Когда Исэк вернулся в пансион, братья Чон растянулись на теплом полу. Они успели поужинать, и женщины убирали остатки их трапезы.

– Ах, пастор гулял по городу? Вы, должно быть, хорошо чувствуете себя и можете выпить с нами? – Компо, старший из братьев, подмигнул.

– Как ваш улов? – спросил Исэк.

– Никаких русалок, – разочарованно заявил Фатсо, младший брат.

– Просто позор, – улыбнулся Исэк.

– Пастор, вы хотите поужинать? – спросила Чанджин.

– Да, спасибо. – На открытом воздухе он проголодался, и это было чудесное, давно забытое чувство.

Братья Чон не собирались ложиться спать, но уступили ему место у стола. Компо похлопал Исэка по спине, как старый друг. В компании постояльцев, особенно добродушных братьев Чон, Исэк ощущал себя живым человеком, а не болезненным мальчиком, который провел большую часть своей жизни в помещении с книгами.

Сонджа принесла поднос с едой: его поверхность была заставлена блюдами, а снизу устанавливали миску с горячей водой, чтобы еда не слишком быстро остывала; в большой круглой плошке, что стояла по центру, между приправ, находилась смесь из пропаренного проса, риса и ячменя.

Исэк склонил голову в молитве, и все остальные смущенно замолчали, испытывая некоторую неловкость.

– Красивый пастор получает гораздо больше риса, чем я, – в шутку пожаловался Фатсо. – Почему я не удивляюсь? – Он попытался рассердить Сонджу, но девушка не обратила на него никакого внимания.

– Хотите? – Исэк протянул миску Фатсо. – Здесь слишком много для меня…

Средний брат Чон, разумный, поспешил отказаться:

– Фатсо съел три миски проса и две миски супа. Он не знает меры в еде. Просто свинья.

Фатсо ткнул брата под ребра.

– У сильного человека сильный аппетит. Ты просто ревнуешь, потому что русалки предпочитают меня. Однажды я женюсь на прекрасной девушке, и у меня будет работа до конца дней. А вы будете чинить мне сети.

Компо и средний брат засмеялись, но Фатсо проигнорировал их.

– А пока мне нужна еще одна миска с рисом. Как там, не найдется еще одной на кухне? – спросил он у Сонджи.

– Разве ты не хочешь оставить что-то для женщин? – вмешался Компо.

– А им не хватит? – Исэк положил ложку.

– Нет-нет, у нас еще много еды. Пожалуйста, не волнуйтесь. Если Фатсо хочет, мы можем принести, – заверила Чанджин.

Фатсо смутился.

– Я не голоден. Надо выкурить трубку. – Он стал рыться в кармане в поисках табака.

– Итак, пастор Исэк, вы скоро покинете нас ради Осаки? Или вы присоединитесь к нам на лодке и займетесь поисками русалок? Сейчас вы выглядите достаточно сильным, чтобы вытащить сети, – сказал Фатсо; он зажег трубку и, прежде чем начать курить, протянул ее старшему брату. – Почему вы оставляете этот прекрасный остров ради холодного города?

Исэк рассмеялся.

– Я жду ответа от своего брата. И как только почувствую себя достаточно крепким для путешествия, отправлюсь в свою церковь в Осаке.

– Подумайте о русалках Йондо. – Фатсо помахал Сондже, которая шла на кухню. – В Японии таких не будет.

– Ваше предложение заманчиво. Возможно, я должен найти русалку и забрать ее с собой в Осаку.

– Пастор шутит? – Фатсо пришел в восторг.

Исэк сделал глоток чая.

– Было бы лучше, если бы у меня была жена для новой жизни в Осаке.

– Оставьте свой чай. Давайте нальем этому жениху настоящий напиток! – воскликнул Компо.

Братья громко захохотали, и пастор тоже засмеялся вместе с ними.

В маленьком доме женщины слышали все, что говорили мужчины. От мысли о женитьбе пастора шея Тукхи покраснела, и ее сестра фыркнула, назвав ее сумасшедшей. На кухне Сонджа разгрузила подносы; она присела перед большим латунным тазом и принялась мыть посуду.

9

Закончив уборку на кухне, Сонджа пожелала матери спокойной ночи и ушла в импровизированную спальню, которую делила с девочками-служанками. Обычно Сонджа ложилась спать одновременно с другими, но в последний месяц она сильно уставала. Просыпаться тоже было нелегко: как будто невидимая тяжесть придавливала ее к постели. Сонджа быстро разделась в холодной комнате и скользнула под толстое одеяло. Она опустила голову на подушку в форме ромба. Хансо больше не было в Пусане. Утром после того, как она оставила его на пляже, она попросила мать пойти на рынок вместо нее, заявив, что ее тошнит. Целую неделю она не ходила на рынок. Когда Сонджа наконец вернулась к покупке еды для дома, Хансо уже уехал. Каждое утро, приходя на рынок, она взглядом искала его, но тщетно.

Тепло от пола подогревало поддон; глаза Сонджи закрылись. Она еще не чувствовала ребенка, но ее тело менялось. Обострившееся обоняние было самым заметным и тяжело переносимым из этих новых свойств. Прогулка по рыбным рядам стала мучительной, худшим был запах крабов и креветок. Ноги опухали. Каким будет ребенок? Сонджа хотела бы поговорить об этом, но не знала, с кем и как. После того как она призналась матери, они не возвращались к теме беременности. Глубокая складка пролегла вдоль рта Чанджин, придав ее лицу вечно хмурое выражение. В течение дня Сонджа работала, как обычно, но ночью, прежде чем уснуть, задавалась вопросом: думал ли Ко Хансо о ней и о своем ребенке? Если бы она согласилась остаться его любовницей и ждала, когда он посетит ее, она могла бы его удержать. Однако даже в ее нынешней слабости такое решение казалось ей неуместным. Она не могла представить, как стала бы делить его с другой женщиной.