Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 24 страниц)

Исэк продолжал спать, и Ноа сосредоточился на работе.

Позже, когда пришла Кёнхи с Мосасу, в доме воцарилось оживление – впервые после ареста Исэка. Он ненадолго проснулся, посмотрел на Мосасу, который не заплакал при виде человека, тощего, как скелет. Мосасу назвал его «папа» и погладил обеими руками, как делал, только когда ему кто-то особенно нравился. Белыми круглыми ладонями Мосасу похлопал по запавшим щекам Исэка. Но как только Исэк закрыл глаза, Кёнхи забрала малыша, чтобы он не заболел.

Когда Ёсоп вернулся домой, атмосфера снова стала мрачной, потому что Ёсоп не в силах был игнорировать очевидное.

– Как они могли? – сказал Ёсоп, пристально глядя на тело Исэка. – Но почему ты не мог просто сказать им то, что они хотели услышать? Сказать, что вы поклоняетесь императору, даже если это не так? Разве ты не знаешь, что самое главное – остаться в живых?

Исэк открыл глаза, но ничего не сказал и снова опустил отяжелевшие веки. Он хотел поговорить с Ёсопом, но слова не давались.

Кёнхи принесла мужу ножницы, бритвенное лезвие, чашку масла и миску уксуса.

– Гниды и вши сами не умрут. Его нужно побрить. У него, должно быть, ужасный зуд, – сказала она, в глазах ее стояли слезы.

Благодарный жене за то, что предложила ему конкретное дело, Ёсоп закатал рукава, затем полил голову Исэка маслом, а потом распределил его по волосам брата.

– Исэк, не двигайся, – сказал Ёсоп, пытаясь сохранить нормальный голос. – Я собираюсь избавиться от всех этих кусачих ублюдков. Помнишь, как садовник стриг нам волосы, когда мы были детьми? Я обычно кричал, как взбесившееся животное, а ты сидел тихо, как маленький монах, спокойный и мирный, и ни разу не пожаловался. – Ёсоп понизил голос: – Исэк, мальчик мой, зачем я привез тебя в это гадкое место? Я был так одинок без тебя. Я был неправ, ты знаешь, и теперь я наказан за свой эгоизм. – Он на мгновение опустил бритву. – Как мне жить дальше, если ты умрешь? Ты не можешь умереть, дорогой. Исэк, пожалуйста, не умирай. Что я скажу нашим родителям?

Исэк спал, не обращая внимания на свою семью. Ёсоп вытер глаза и закрыл рот, стиснув зубы. Он снова взялся за бритву и неуклонно продвигался, очищая голову брата от седых волос, пока она не стала гладкой. Тогда Ёсоп вылил масло на бороду Исэка.

За оставшуюся часть вечера Ёсоп, Кёнхи и Сонджа избавили Исэка от гнид и вшей, бросая их в банки с керосином, они оторвались лишь для того, чтобы положить мальчиков в постель. Позже пришел фармацевт и подтвердил то, что они уже знали. Никто не мог спасти Исэка. Слишком поздно.

На рассвете Ёсоп вернулся на работу. Сонджа осталась с Исэком, а Кёнхи отправилась в ресторан. Ёсоп не стал жаловаться, что Кёнхи будет работать в одиночку. Он слишком устал, чтобы спорить, и заработная плата была крайне необходима. По улице спешили мужчины и женщины, направляющиеся на работу, дети бежали в школу. Исэк спал в передней комнате, быстро и мелко дыша, чистый и гладкий, как младенец. Все волосы с его тела были сбриты. Закончив завтрак, Ноа аккуратно положил свои палочки для еды и посмотрел на мать.

– Мама, могу я остаться дома? – спросил он, хотя никогда прежде не осмеливался просить о таком, даже когда в школе было ужасно.

Сонджа с удивлением посмотрела на него.

– Ты плохо себя чувствуешь?

Он покачал головой.

Исэк услышал просьбу мальчика.

– Ноа…

– Да, аппа.

– Мама сказала мне, что ты прекрасный ученик.

Ребенок просиял. Ёсоп много раз говорил мальчику, что его отец был вундеркиндом, сам выучился читать и писать на корейском, классическом китайском и на японском. К тому времени когда Исэк отправился в семинарию, он уже несколько раз прочитал всю Библию. Когда в школе бывало трудно, мальчик говорил себе, что его отец – ученый человек, и это укрепляло решимость учиться.

– Ноа…

– Да, аппа.

– Сегодня ты должен пойти в школу. Когда я был мальчиком, я очень хотел ходить в школу с другими детьми.

Мальчик кивнул.

– Что еще нам остается, кроме упорства, дитя мое? Мы должны развивать наши таланты. Я буду счастлив, если ты так поступишь и будешь хорошо учиться. Куда бы ты ни отправился, ты будешь представлять нашу семью, и ты должен быть отличным человеком – в школе, в городе, в мире. Неважно, кто и что скажет. Или сделает. – Исэк замолчал, чтобы откашляться. – Ты должен быть прилежным человеком со смиренным сердцем. Сочувствовать всем, даже врагам. Люди могут быть несправедливыми, но Господь справедлив. Вот увидишь, – сказал Исэк, измученный речью, чувствуя, что голос пропадает.

– Да, аппа.

Хошии-сенсей сказал ему, что у него есть долг и перед корейцами, что однажды он будет служить своему сообществу и сделает корейцев хорошими детьми доброго императора. Мальчик уставился на бритую голову отца – очень светлую по сравнению с темными щеками. Отец выглядел молодым и одновременно древним.

Сонджа переживала за сына. Когда она росла, даже когда вокруг были другие люди, она знала, что они втроем: ее отец, мать и она сама, невидимый треугольник. Когда она вспоминала о жизни дома, она думала о близких. Скоро Исэка не станет. Увидит ли Ноа отца снова, надо ли ему идти в школу сегодня? Но как она могла пойти против желания Исэка? Сонджа подала Ноа школьную сумку, мальчик выглядел таким удрученным.

– После школы сразу возвращайся домой, Ноа. Мы будем здесь, – сказал Исэк.

Ноа неподвижно стоял на прежнем месте, не в силах отвести глаз от отца, словно опасаясь, что тот исчезнет. Почему он не мог учиться дома, как его отец? Ноа хотел спросить об этом, но не в его характере было спорить.

Исэк, однако, не хотел, чтобы Ноа видел его больным и беспомощным. Он так много еще не рассказал сыну о жизни, об учебе, о том, как говорить с Богом…

– Тяжело в школе? – спросил Исэк.

Сонджа повернулась, чтобы посмотреть на лицо мальчика; ей в голову не приходило спросить об этом. Ноа пожал плечами. Все в порядке. Хорошие ученики, которые все были японцами, никогда с ним не разговаривали, хотя он искренне восхищался ими. Они даже не смотрели на него. Он считал, что школа могла бы ему нравиться, если бы он был не корейцем. Но он не мог сказать это своему отцу или кому-либо еще дома. Однажды дядя Ёсоп сказал, что они вернутся в Корею; Ноа подумал, что жизнь там, наверное, будет лучше.

Положив в сумку обед-бэнто, Ноа задержался на мгновение у входной двери, чтобы посмотреть на доброе лицо отца.

– Мальчик мой, иди сюда, – сказал Исэк.

Ноа подошел к нему и опустился на колени. «Пожалуйста, Боже, пожалуйста. Пожалуйста, сделай моего отца здоровым. Я не попрошу у тебя ни о чем другом. Пожалуйста». Ноа плотно закрыл глаза.

Исэк взял Ноа за руку и пожал ее.

– Ты очень смелый, Ноа. Намного смелее меня. Ежедневная жизнь среди тех, кто отказывается признавать тебя равным, требует большого мужества.

Ноа прикусил нижнюю губу и ничего не сказал.

– Дитя мое, – сказал Исэк и отпустил руку сына. – Мой дорогой мальчик. Благословляю тебя.

6

Декабрь 1944 года

Как и большинство заведений в Осаке, где нечего было продавать, ресторан часто бывал закрыт, но три оставшихся работника приходили туда шесть дней в неделю. Еда практически исчезла с рынков, и даже когда ввели карточки и магазины стали открывать на полдня, перед ними вставали длинные очереди и набор товаров удручал скудностью. Можно было часов шесть ждать рыбу и вернуться домой с горстью сухих анчоусов, а то и с пустыми руками. Те, кто имели связи в кругу высших офицеров, могли добыть кое-что необходимое. А если осталось много денег, доступен был черный рынок. Городских детей посылали в одиночку в сельскую местность поездом в надежде, что им продадут яйцо или картофелину в обмен на кимоно бабушки.

В ресторане Ким Чанго, который отвечал за закупку еды, держал два ящика для хранения: один безопасно было показать представителям местных ассоциаций, которые любили устраивать внезапные посещения ресторанных кухонь в надежде поймать их владельцев на чем-то нелегальном, и другой – за ложной стеной в подвале, там лежала еда, купленная на черном рынке. Иногда клиенты – обычно состоятельные бизнесмены из Осаки или иностранные путешественники – приносили мясо и алкоголь с собой. Мужчины, которые по вечерам жарили на гриле, исчезли, но в этот день Ким собрал весь оставшийся персонал: надо было приготовить мясо и помыть посуду для особого клиента.

Шел двенадцатый месяц года – не слишком холодное зимнее утро. Когда Сонджа и Кёнхи пришли в ресторан, Ким попросил женщин занять место за квадратным столом у стены, в основном зале. Он уже поставил чайник на стол. Когда все сели, Кёнхи налила чай каждому из присутствующих.

– Завтра ресторан будет закрыт, – сказал Ким.

– Надолго? – спросила Сонджа.

– До окончания войны. Сегодня утром я сдал властям последние металлические предметы. Теперь кухня почти пуста. Все стальные рисовые чаши, раковины, кастрюли, посуда, стальные палочки для еды были реквизированы. Даже если бы я мог найти новые, полиция узнает, что мы сохранили запретные вещи и снова все конфискует. Правительство не платит нам за то, что забирает. Мы не можем все время менять и менять утварь… – Ким сделал глоток чая. – Ну, будь что будет.

Сонджа кивнула, сочувствуя Киму, который выглядел расстроенным. Он украдкой взглянул на Кёнхи.

– И что вы будете делать? – спросила его Кёнхи.

Ким был моложе Исэка и обычно называл ее сестрой. В последнее время он зависел от нее, просил, чтобы она сопровождала его на рынок, обеспечивая ему внешний статус. Те, кого подозревали в уклонении от военной службы, привлекали внимание полиции и лидеров местных ассоциаций. Он даже стал носить темные очки слепого, когда выходил на улицу.

– Вы сможете найти другую работу? – спросила Кёнхи.

– Не беспокойся обо мне. По крайней мере, мне не придется идти на фронт, – засмеялся он, касаясь очков; его плохое зрение защищало его от армейской службы и от работы на шахтах, когда другие корейцы были мобилизованы. – Это хорошо, потому что я трус.

Кёнхи покачала головой.

Ким встал.

– У нас есть клиенты, которые прибывают сегодня вечером с Хоккайдо. Я достал две кастрюли и несколько мисок для еды, мы можем их использовать. Сестра, сможешь ли ты пойти со мной на рынок, – спросил он, затем повернулся к Сондже: – Ты не останешься здесь? Надо подождать, пока доставят ликер, клиент попросил сегодня приготовить эти твои фаршированные цветки цуккини. Я оставил пакет сухих цветков в нижнем шкафу. Там же найдешь и другие ингредиенты.

Сонджа кивнула, недоумевая, как он раздобыл сушеные цветы цуккини и кунжутное масло. Кёнхи встала и надела синее пальто поверх свитера и рабочих брюк. Она все еще была прекрасна, с нежной кожей и стройной фигурой, но теперь у нее появились тонкие морщинки вокруг глаз, особенно заметные, когда она улыбалась. Тяжелая кухонная работа испортила ее когда-то белые руки, но она не жаловалась. Ёсоп, который держал ее маленькую правую руку, когда они спали, казалось, не замечал красных чешуйчатых пятен на ее коже. После смерти Исэка Ёсоп стал другим: молчаливым, задумчивым, он потерял интерес к чему-либо, кроме работы. Потеря брата повлияла на обстановку в доме и его брак. Кёнхи пыталась подбодрить мужа, но ничего не могла сделать, чтобы развеять мрак и тишину. В доме не разговаривал никто, кроме мальчиков. Только в ресторане Кёнхи оставалась самой собой. Здесь она дразнила Кима, как младшего брата, хихикала с Сонджей, пока они готовили. А теперь и это они теряют.

Когда Ким и ее невестка ушли на рынок, Сонджа закрыла дверь за ними. Но едва она повернулась к кухне, как услышала стук.

Хансо стоял перед ней в черном пальто поверх серого шерстяного костюма. Его волосы были еще темными, без седины, и лицо почти не изменилось, разве что линия подбородка стала более массивной. Сонджа взглянула, нет ли на нем прежних белых кожаных туфель. Но теперь он носил башмаки из черной кожи со шнуровкой.

– Прошло немало времени, – спокойно сказал Хансо, входя в ресторан.

Сонджа невольно отступила.

– Что ты здесь делаешь?

– Это мой ресторан. Ким Чанго работает на меня.

Голова ее пошла кругом, и Сонджа без сил опустилась на ближайшую подушку.

* * *

Хансо нашел ее одиннадцать лет назад, когда она продала подаренные им часы. Владелец ломбарда предложил их ему, а остальное было простой детективной работой. С тех пор Хансо регулярно следил за тем, что с ней происходило. После того как Исэк попал в тюрьму, он понял, что ей нужны деньги, и придумал для нее работу в ресторане. Ростовщик, который одолжил деньги Ёсопу, тоже работал на него. Жена Хансо была старшей дочерью влиятельного японского ростовщика из Кансая, и Хансо был усыновлен тестем, получив его фамилию Моримото, потому что сыновей у того не было. Ко Хансо, чье официальное имя было Хару Моримото, жил в огромном доме в пригороде Осаки вместе с женой и тремя дочерями.

Хансо отвел Сонджу к столу, за которым она сидела всего несколько минут назад с Кимом и Кёнхи.

– Надо немного выпить. Оставайся здесь, а я принесу чашку. Тебя, похоже, взволновало мое появление.

Хансо уверенно ориентировался в помещении и вскоре вернулся из кухни с чашкой.

Сонджа все еще не в силах была говорить.

– Ноа – очень умный мальчик, – гордо сказал Хансо. – Красивый ребенок и отличный бегун.

Она старалась не показывать ему свой страх. Откуда он это знал? Теперь она вспоминала каждый разговор с Кимом о ее сыновьях. Ноа и Мосасу много раз бывали с ней в ресторане.

– Что тебе нужно? – спросила она наконец, пытаясь выглядеть спокойнее, чем была на самом деле.

– Вы должны немедленно покинуть Осаку. Убеди свою сестру и зятя, что надо уехать. Это во имя безопасности детей.

– Почему?

– Потому что скоро здесь начнутся массированные бомбежки.^[19]

– О чем ты говоришь?

– Американцы собираются бомбить Осаку, все произойдет через несколько дней. Самолеты В-29^[20] уже в Китае. Теперь они нашли базы на островах. Японцы проигрывают войну. Правительство знает, что никогда не сможет победить, но не признает этого. Американцы знают, что японские военные скорее пожертвуют всеми японскими мальчишками, чем признают свою неправоту. К счастью, война закончится до того, как Ноа будет мобилизован.

– Но все говорят, что дела на фронте развиваются в пользу Японии.

– Не надо верить всему, что слышишь от соседей или читаешь в газетах.

Сонджа инстинктивно оглянулась на окно и переднюю дверь. Если кто-то услышит такие предательские слова, они оба попадут в тюрьму. Она неоднократно говорила сыновьям: никогда, никогда не говорить ничего дурного о Японии или ходе войны.

– Ты не должен так говорить. У тебя могут быть проблемы…

– Здесь нас никто не слышит.

Она прикусила нижнюю губу и уставилась на него, все еще не в силах поверить в его появление. Прошло двенадцать лет. Но перед ней было то же лицо – то, которое она так сильно любила. Она любила его лицо, как любила сияние луны и холодную голубую воду моря. Хансо сидел напротив нее, и он смотрел ей в глаза, смотрел с добротой. Однако он остался сдержанным, уверенным в каждом жесте и слове. Он ни на мгновение не колебался. Он не походил ни на ее отца, ни на Исэка, ни на ее зятя или Кима. Он отличался от всех, кого она когда-либо знала.

– Сонджа, ты должна покинуть Осаку. Я пришел сюда, чтобы рассказать тебе об этом, потому что бомбы вот-вот уничтожат этот город.

Почему он не пришел раньше? Почему он держался в тени всю ее жизнь здесь? Сколько раз он видел ее, когда она его не видела?

Сонджа поняла, что гневается на Хансо, и удивилась этому.

– Они не согласятся уехать, а я…

– Ты о своем зяте? Он может быть дураком, но это не твоя проблема. Сестра согласится, если ты ей все объяснишь. Этот город построен из дерева и бумаги. Он сгорит, как большой костер, как только на него упадут первые американские бомбы. – Он помолчал. – Твои сыновья будут убиты. Ты этого хочешь? Я уже давным-давно отправил отсюда своих дочерей. Родители должны принимать на себя ответственность, ребенок не может защитить себя сам.

Тогда она поняла. Хансо беспокоился о Ноа. У него была японская жена и три дочери. Но у него не было сына.

– Откуда ты все это знаешь? Откуда ты знаешь, что произойдет?

– Откуда я знаю, что тебе нужна работа? Откуда я знаю, когда Ноа идет в школу, и что его учитель математики кореец, который притворяется японцем, что твой муж умер, потому что не вышел из тюрьмы вовремя, и что ты одна в этом мире? Это моя работа – знать то, чего не знают другие. Откуда ты узнала, как делать кимчи и продавать его на улице, чтобы заработать деньги? Ты знала, потому что хотела выжить. Я тоже хочу жить, а если я хочу жить, я должен знать то, чего другие не знают. Теперь я сообщаю тебе нечто очень ценное. Не потеряй эту информацию. Мир может попасть в ад, но тебе нужно защитить своих сыновей.

– Мой шурин не покинет свой дом.

Он рассмеялся.

– От дома останется кучка пепла. Японцы не дадут ему и сена за его боль.

– Соседи говорят, что война скоро закончится.

– Так и есть. Война скоро закончится, но не так, как они думают. Богатые японцы уже отправили семьи в сельскую местность. Они уже превратили свои деньги в золото. Ты не богата, но ты умна, и повторяю, вы должны уйти сегодня.

– Как мы это сделаем?

– Ким все возьмет на себя. Вы отправитесь на ферму за пределами префектуры Осака. Один человек, который выращивает сладкий картофель, у меня в долгу. У него много места, и там будет достаточно еды. Все вы должны будете работать на него, пока война не закончится, но у вас будет место для ночлега и еда. У Тамагучи-сан нет детей, он не причинит вам вреда.

– Почему ты пришел? – Сонджа заплакала.

– Сейчас не время обсуждать это. Пожалуйста, не глупи. Ресторан тоже будет разрушен, как и ваш дом. – Теперь он говорил быстро и деловито. – Это здание сделано из дерева и кирпичей. Твой шурин должен немедленно продать свой дом любому идиоту и собрать вещи. По крайней мере, он должен взять с собой документы о собственности. Вскоре люди побегут отсюда, как крысы, поэтому вы должны уйти сейчас, пока не стало слишком поздно. Американцы закончат эту глупую войну. Может быть, сегодня вечером, может быть, в течение нескольких недель. Немцы тоже проигрывают.

Сонджа сложила руки. Война продолжалась и так слишком долго. Все от нее устали. Без ресторана семья будет голодать. Их одежда износилась. Ткань, нитки и иглы невозможно достать. Как туфли Хансо могли так блестеть, если ни у кого не было крема для обуви? В последнее время проводили нелепые военные учения: в воскресенье утром бабушки и маленькие дети должны были практиковать удары копьем по врагу, используя бамбуковые колья. Им рассказывали, что американские солдаты насиловали женщин и девочек, что лучше убить себя, чем сдаться в плен таким варварам. В ресторане держали пучок бамбуковых кольев для работников и клиентов на случай высадки американцев.

– Могу ли я вернуться домой? В Пусан?

– Там нечего есть и тоже небезопасно. Женщин забирают из небольших деревень.

Сонджа выглядела озадаченной.

– Я уже говорил: никогда не слушай тех, кто говорит, что есть хорошая работа в Китае или в любой другой колонии. Эти рабочие места не существуют. Ты меня понимаешь? – Выражение его лица стало суровым.

– Моя мать в порядке?

– Она немолода, поэтому они не возьмут ее. Я постараюсь узнать.

– Спасибо, – сказала она тихо.

Озабоченная сыновьями, Сонджа не уделяла достаточно внимания благополучию матери. В редких письмах Чанджин, написанных для нее каким-то школьником, она уверяла, что все в порядке, выражала больше озабоченности о Сондже и мальчиках, чем о себе. Сонджа не видела мать много лет.

– Ты можешь быть готова сегодня вечером?

– Но как мне заставить Ёсопа послушать меня? Как я смогу объяснить…

– Скажи ему, что Ким сказал вам, что надо уезжать сегодня. Он разговаривает сейчас с твоей невесткой. Скажи ему, что он получил тайные сведения от своего босса. Я могу отправить Кима поговорить с ним у вас дома.

Сонджа помолчала. Она не верила, что кто-то сможет убедить Ёсопа уйти.

– Не должно быть никаких колебаний. Мальчиков нужно защищать.

– Но сестра будет…

– И что же? Послушай меня. Забирай сыновей и уходи. Разве они для тебя не самое важное?

Она кивнула.

– Приведи всех сюда в сумерках. Ким оставит ресторан открытым. Никто не должен знать, куда вы идете. – Хансо встал и серьезно посмотрел на нее. – Оставь остальных, если понадобится.

7

1945 год

В тот день, когда Хансо велел Сондже увезти мальчиков из города, Ёсоп получил предложение о работе. Раньше в тот же день остановилась бисквитная фабрика, но Ёсоп узнал, что на сталелитейном заводе в Нагасаки нужен бригадир. Ему предоставляли место в бараке для мужчин, точнее, комнату и питание, но Ёсоп не мог взять с собой семью. Зарплата была почти втрое выше прежней. Когда Ёсоп пришел домой, взволнованный предложением, у Кёнхи и Сонджи появилась надежда. Рука Хансо чувствовалась во всем, но что могла поделать Сонджа?

В сумерках Ким отвез женщин и мальчиков на ферму Тамагучи. На следующее утро Ёсоп оставил свою работу на фабрике, упаковал вещи в мешок и запер дом. Он отправился в Нагасаки, размышляя, что начинает путешествие в одиночестве впервые с момента переезда из Пхеньяна в Осаку.

Прошло несколько месяцев до начала бомбежек, но как только они начались, то продолжались уже в течение всего лета. Хансо ошибся насчет времени, но оказался прав в самом важном: город обратился в пепел.

Тамагучи, пятидесятивосьмилетний фермер, который выращивал сладкий картофель, не возражал против дополнительной пары рук. Его постоянные и сезонные рабочие были давно мобилизованы, трудоспособных мужчин, чтобы заменить их, не осталось. Кто-то из бывших работников уже погиб в Маньчжурии, двое вернулись с тяжелыми ранениями, про остальных доходили скудные новости об отправке в Сингапур и на Филиппины. Каждое утро, поднимаясь с футона, Тамагучи страдал от хронических возрастных болей, однако радовался старости, избавлявшей его от участия в глупой войне. Недостаток работников причинял ущерб его ферме, особенно с учетом того, как быстро рос спрос на картофель. Тамагучи мог требовать любую, сколь угодно завышенную цену и старался выжать каждую золотую каплю из национального бедствия.

В отсутствие мужчин было почти невозможно найти женихов для двух сестер его жены, которых ему пришлось забрать из города; они оказались совершенно бесполезными девицами, ничему не обученными. Болтовней и жалобами на недомогания сестры отвлекали жену от ее трудов, и он надеялся как можно скорее от них избавиться. К счастью, родители жены уже умерли. Для сезонной работы Тамагучи нанимал пожилых мужчин и женщин в деревне, но они бесконечно ныли, как тяжело работать в жару или собирать урожай в холодную погоду.

Тамагучи никогда не приходило в голову нанять в городе корейцев, и он не раз отказывал в приюте японцам, которые искали убежища, но сказать «нет» Ко Хансо он не мог. После получения его телеграммы фермер и его жена Киоко привели в порядок сарай, чтобы он стал пригодным для жизни корейской семьи. Однако лишь через несколько дней после их прибытия Тамагучи понял, что заключил отличную сделку. Хансо прислал ему двух крепких женщин, которые умели готовить, стирать и пахать, молодого человека с плохим зрением, но способного копать землю и переносить тяжести, и двух умных мальчиков, которые быстро всему учились. Корейцы ели много, но и работали отлично и никого не беспокоили. И главное – они ни на что никогда не жаловались.

С первого дня Тамагучи поручил Ноа и Мосасу кормление трех коров, восьми свиней и тридцати кур, а также дойку коров, сбор яиц и уборку курятника. Мальчики говорили по-японски, как коренные жители, поэтому он смог посылать их на рынок помогать с продажами. Старший превосходно считал, и почерк у него был достаточно аккуратный для ведения приходо-расходных книг. Кореянки оказались прекрасными хозяйками и выносливыми работницами. Более худая была уже не слишком молода, но очень красива и хорошо говорила по-японски, так что могла объясниться с Киоко, которая поручала ей приготовление пищи, стирку и починку. Та, что пониже и поплотнее, молчаливая вдова, ухаживала за огородом и работала в поле вместе с молодым человеком. Эти двое трудились, как пара быков. Впервые за годы войны Тамагучи вздохнул с облегчением, даже его жена стала менее раздражительна.

Через четыре месяца после их прибытия в сумерках к ферме подъехал грузовик Хансо. Владелец машины вышел из грузовика, с ним была пожилая кореянка. Тамагучи поспешил навстречу. Обычно люди Хансо приезжали по вечерам, чтобы забрать продукцию для продажи в городе, но сам босс появлялся редко.

– Тамагучи-сан… – Хансо поклонился.

Старуха тоже поклонилась Тамагучи. На ней была традиционная корейская одежда, в руках узлы из ткани.

– Ко-сан, – Тамагучи поклонился, улыбаясь женщине.

Вблизи она оказалась не такой уж старой, возможно, она была моложе, чем Тамагучи. Темное лицо ее было изможденным, очевидно было, что она давно недоедает.

– Это мать Сонджи. Ким Чанджин дэсу,^[21] – сказал Хансо. – Она приехала сегодня из Пусана.

– Ким-и Чанджин-сан. – Фермер медленно произносил каждый слог, понимая, что у него появился новый гость; он пригляделся в поисках сходства с молодой вдовой – что-то общее проглядывало в линии рта и челюсти, загорелые огрубевшие руки женщины вы-глядели сильными, как у мужчины. – Мать Сонджи? Добро пожаловать, добро пожаловать, – сказал он, усердно улыбаясь и размышляя, что появилась еще одна хорошая работница.

Чанджин была испугана, стояла с опущенными глазами. Ее измучили дорога и волнение.

Хансо прочистил горло.

– Как мальчики? Надеюсь, они не причиняют вам никаких проблем?

– Нет-нет, что вы. Они отличные работники! Замечательные мальчики, – Тамагучи сказал это от чистого сердца.

Он не ожидал, что мальчики будут такими способными. Не имея собственных детей, он думал, что городские дети испорчены и ленивы, как сестры его жены. Зажиточные фермеры жаловались на своих глупых сыновей, поэтому бездетные Тамагучи и его жена не очень завидовали соседям-родителям. Кроме того, Тамагучи понятия не имел о корейцах, единственным знакомым корейцем был Ко Хансо, а их отношения начались во время войны и не были обычными. Все знали, что несколько крупных ферм продавали свою продукцию на черном рынке через Ко Хансо и его людей, но никто вслух не говорил об этом. Иностранцы и якудза контролировали черный рынок, и сделки с ними могли иметь серьезные последствия. Однако работать с Ко Хансо оказалось выгодно и легко: он всегда соблюдал договоренности, щедро платил, так что фермер старался сделать для него все, что мог.

– Ко-сан, пожалуйста, проходите в дом, поговорим за чаем. Вы должны испытывать жажду. Сегодня очень жарко. – Тамагучи вошел внутрь и первым делом предложил гостю домашние тапочки.

Затененный древними высокими тополями, большой дом сохранял приятную прохладу. Свежий запах травы от новых татами усиливал ощущение комфорта. В главной комнате, облицованной кедром, жена Тамагучи, Киоко, сидела на синей подушке на возвышении и шила рубашку для мужа; ее сестры лежали на животе с перекрещенными лодыжками, перелистывая старый, много раз прочитанный журнал. Три исключительно хорошо одетые женщины выглядели неуместно в фермерском доме. Несмотря на нормирование ткани в стране, жена фермера и ее сестры не пострадали. На Киоко было элегантное хлопковое кимоно, более подходящее для жены торговца в Токио, а сестры носили франтоватые юбки и хлопковые блузки, похожие на наряды студенток колледжа из американских фильмов.

Когда сестры подняли головы, чтобы посмотреть, кто зашел в дом, их бледные красивые лица появились на свет из-под длинных прядей стильных стрижек. Война принесла Тамагучи бесценные сокровища: драгоценные каллиграфические свитки, рулоны ткани, больше кимоно, чем женщины могут износить за всю жизнь, лакированные шкафы, драгоценности, вазы, – имущество горожан, готовых продавать семейные ценности за мешок картофеля или курицу. Однако сестры жаждали вернуться в город – к новым фильмам, магазинам Кансая, электрическим огням. Они устали от войны, бесконечных зеленых полей и фермерской жизни. Они презирали запах лампового масла, животных, презирали своего шурина, который всегда говорил только о ценах на товары. Американские бомбы сожгли кинотеатры, универмаги и любимые кондитерские лавки, но блестящие образы городских удовольствий еще больше манили сестер, питали исподволь их растущее недовольство. Они каждый день жаловались своей старшей сестре, над которой когда-то смеялись из-за того, что она решила выйти замуж за дальнего сельского кузена, который теперь копил золото и собирал кимоно для их приданого.

Когда Тамагучи прочистил горло, девушки сели и попытались продемонстрировать интерес к гостям. Они кивнули Хансо и уставились на грязный подол кореянки. Чанджин глубоко поклонилась трем женщинам и осталась стоять у двери, не ожидая, что ее пригласят, чего и не случилось. С того места, где она стояла, Чанджин могла видеть часть согнутой спины женщины, работающей на кухне, но не похоже, что это была Сонджа.

Хансо тоже заметил женщину на кухне и спросил жену Тамагучи:

– Это Сонджа-сан на кухне?

Киоко снова поклонилась ему. Кореец казался ей слишком самоуверенным, но она признавала, что он нужен ее мужу, особенно теперь.

– Ко-сан, добро пожаловать. Приятно видеть тебя, – сказала Киоко, поднимаясь со своего места, и строго глянула на сестер, чтобы те встали и поклонились гостю. – Женщина на кухне – это Кёнхи-сан. Сонджа-сан работает в поле. Пожалуйста, садитесь. Сейчас принесем вам что-нибудь, чтобы утолить жажду.

Она повернулась к Уме-чан, младшей из двух сестер, и та пошла к кухне, чтобы принести холодный улун.^[22]

Хансо кивнул, стараясь не проявлять раздражения. Он ожидал, что Сонджа будет работать, но ему не приходило в голову, что ее отправят работать в поле наравне с мужчинами. Киоко почувствовала его неудовольствие.

– Конечно, вы хотите видеть свою дочь, госпожа. Тако-тян, пожалуйста, проводи нашу гостью к ее дочери.

Тако, средняя из трех сестер, подчинилась: Киоко способна была молча создать невыносимую обстановку для провинившейся. Хансо сказал Чанджин на корейском, чтобы она следовала за девушкой, та отведет ее к Сондже. Когда Тако надела обувь в фойе, она поморщилась от кислого запаха старой женщины, усилившегося за два дня путешествия. Грязная, подумала она. Тако быстро пошла вперед, сохраняя максимально возможную дистанцию между ними.

После того как Киоко налил чай, который Уме принесла с кухни, женщины покинули комнату. Фермер спросил Хансо о военных новостях.