Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)

Входная дверь дома медленно открылась: угольщик Чон пришел за деньгами. Мать и дочь оторвались от работы. Чанджин поднялась с пола, чтобы приветствовать его. Сонджа небрежно поклонилась и вернулась к своему занятию.

– Как ваша жена? – вежливо поинтересовалась Чанджин: жена угольщика часто страдала несварением желудка и иногда вынуждена была оставаться в постели.

– Она встала рано утром и пошла на рынок. Не могу удержать эту женщину от попыток заработать еще денег. Знаете ведь, какая она, – с гордостью ответил Чон.

– Вы счастливец. – Чанджин вытащила кошелек, чтобы расплатиться за недельную порцию угля.

– Аджумони, если бы все мои клиенты были похожи на вас, я бы не знал, что такое голод. Вы всегда платите вовремя! – Он радостно улыбался.

Чанджин улыбнулась ему в ответ. Он постоянно жаловался, что никто не платит в срок, но большинство соседей обходились гораздо меньшим количеством пищи, отдавая ему последнее, ведь этой зимой было слишком холодно и без угля никто не мог выжить. Угольщик был человеком воспитанным, он с поклоном принимал чашку чая и угощение в каждом доме; даже в худшие годы ему голодать не приходилось. А его жена была лучшей торговкой водорослями на местном рынке и всегда неплохо зарабатывала.

– Ли-секи, эта грязная собака, что живет дальше по улице, прикидывается, будто у него и монеты не осталось…

– Сейчас всем нелегко. Тяжелые времена.

– Конечно, все не так просто, но в вашем доме полно гостей, ведь вы лучшая повариха в Кёнсандо. Министр остановился у вас? Вы нашли для него кровать? Я сказал ему, что ваш морской лещ – лучший в Пусане. – Чон принюхался, пытаясь угадать, сможет ли перекусить чем-нибудь вкусненьким, но особых ароматов не уловил.

Чанджин взглянула на дочь – Сонджа прекратила скрести пол и ушла на кухню, чтобы принести угольщику поесть.

– Но тот молодой человек уже слышал о вашей кухне от своего брата, который останавливался здесь десять лет назад. Ах, у живота память крепче, чем у сердца!

– Министр? – Чанджин выглядела озадаченной.

– Молодой человек с Севера. Я встретил его вчера вечером, он блуждал по улицам, искал ваш дом. Пэк Исэк, так он себя назвал. Такой импозантный молодой человек. Я показал ему дорогу к вашему дому, но у меня была поздняя доставка для Чо-секи, он наконец нашел деньги, чтобы заплатить мне после месяца задержки платежей…

– О…

– В любом случае, я рассказал министру о здоровье моей жены и о том, как она работает на рынке, и, вы знаете, он сказал, что будет молиться за нее. И сделал это сразу. Он просто опустил голову и закрыл глаза! Я не верю в это бормотание, но оно ведь никому не может навредить. Очень симпатичный молодой человек, не правда ли? Он останется еще на день? Я хотел бы приветствовать его.

Сонджа принесла деревянный поднос с чашкой горячего ячменного чая, чайником и миской горячего сладкого картофеля. Угольщик плюхнулся на подушку и жадно принялся за еду. Он осторожно жевал, а затем снова заговорил:

– Так вот, утром я спросил жену, как она себя чувствует, и она сказала, что неплохо, и пошла на работу! Может быть, эти молитвы действуют?

– Он кат-о-лик? – Чанджин не хотела перебивать угольщика, но иначе Чон мог говорить часами; для мужчины у Чона было слишком много слов. – Священник?

– Нет-нет, он не священник. Они другие. Этот Пэк и тот, другой. Они протестанты, им можно жениться. Он собирается в Осаку, где живет его брат. Я не помню того Пэка, – Чон отправил в рот еще одну картофелину и сделал глоток чая.

Прежде чем Чанджин успела что-либо сказать, Чон продолжил:

– Этот Хирохито-секи^[5] захватил нашу страну, украл лучшую землю, рис, рыбу, а теперь наших молодых людей. – Он вздохнул и съел еще одну картофелину. – Ну, я не виню молодых людей за то, что они едут в Японию. Здесь нет денег. Мне уже поздно, но если бы у меня был сын… – Чон помолчал, потому что детей у него не родилось и ему было грустно думать об этом. – Я послал бы его на Гавайи. Племянник жены работает там на сахарной плантации. Работа трудна, но так что же? По крайней мере он не гнет спину на этих ублюдков. Пару дней назад я пошел в доки, и эти сукины дети заявили, что я не могу…

Чанджин нахмурилась – ей не понравилось, что угольщик произносит бранные слова. Дом маленький, так что девушки на кухне и Сонджа, которая в этот момент протирала пыль в комнате, могли все это слышать.

– Можно еще чая?

Чон улыбнулся и обеими руками передвинул к ней свою пустую чашку.

– Это наша вина, черт побери, что мы потеряли страну. В этом я не сомневаюсь, – продолжал он. – Эти проклятые аристократы, сукины дети, продали нас. Ни один янбанский ублюдок не имеет достаточно крепкие яйца, чтобы оказать сопротивление.

Чанджин и Сонджа знали, что девочки на кухне хихикали, слушая тирады угольщика, которые он произносил из недели в неделю.

– Да, я – крестьянин, но я честный человек, и не дал бы этим японцам командовать. – Он вытащил чистый белый платок из кармана перепачканного угольной пылью пальто и вытер нос. – Сволочи. Пойду лучше к следующему клиенту, пора.

Вдова попросила его подождать и прошла на кухню. У входной двери Чанджин вручила Чону сверток с молодым картофелем. Одна картофелина выскользнула и покатилась по полу. Чон быстро наклонился и подобрал ее, а потом засунул в карман.

– Никогда не теряй того, что ценно, – усмехнулся он.

– Это для вашей жены, – сказала Чанджин. – Пожалуйста, передавайте ей мой привет.

– Спасибо. – Чон обулся и поспешно ушел.

Чанджин осталась у двери, наблюдая, как он идет, и не вернулась в дом, пока угольщик не зашел к соседям.

Дом казался опустевшим без громких речей. Сонджа ползала на коленях, заканчивая чистить пол в коридоре, соединяющем переднюю комнату с остальными помещениями. У девушки было словно выточенное из светлой древесины, крепкое, приспособленное для тяжелой работы тело, формами она напоминала мать. Руки у нее были ловкие и мускулистые, ноги крепкие, лицо едва ли отличалось утонченностью, но все же она была довольно привлекательной – скорее красивой, чем хорошенькой. В любой обстановке Сонджа сразу привлекала внимание окружающих энергией и живостью. Постояльцы не уставали заигрывать с ней, но никому не удавалось добиться успеха. Темные глаза девушки сверкали, как блестящие речные камни на гладкой белой поверхности лица, и когда она смеялась, все присоединялись к ней. Ее отец, Хуни, обожал девочку с момента рождения, и даже в детстве Сонджа чувствовала, что ее долг – сделать его счастливым. Едва научившись ходить, стала она ковылять следом за отцом, как верный домашний питомец. Сонджа любила мать, но когда Хуни умер, мигом превратилась из веселой девочки в задумчивую и взрослую девушку.

Ни один из братьев Чон не мог позволить себе жениться, хотя Компо, старший, уже не раз говорил, что такая девушка, как Сонджа, стала бы прекрасной женой для человека, который хочет многого добиться в этой жизни. Фатсо восхищался ею, но готов был обожать ее как старшую невестку, хотя ей было всего шестнадцать лет, как и ему самому. Если один из братьев смог бы жениться, конечно, это был бы Компо, старший. Однако все это не имело значения, поскольку внезапно Сонджа лишилась всех шансов на замужество. Она была беременна, и отец ребенка не смог взять ее в жены. Неделю назад Сонджа призналась в этом матери, но больше никто о случившемся не знал.

– Аджумони, аджумони! – закричала пронзительно старшая из девочек-служанок, и Чанджин поспешила в комнату, где спали постояльцы, а Сонджа бросила тряпку и последовала за матерью.

– Кровь! На подушке кровь! И он весь в поту!

Пукхи, старшая из сестер-служанок, глубоко и взволнованно дышала, пытаясь успокоиться. Она не хотела кричать и пугать других, но не знала, мертв или умирает новый постоялец, и очень боялась подойти к нему. Мгновение все стояли молча, затем Чанджин велела служанке выйти и ждать у входной двери.

– Думаю, это туберкулез, – сказала Сонджа.

Чанджин кивнула. Внешний вид жильца напомнил ей о том, как выглядел Хуни в последние несколько недель.

– Сбегай за аптекарем, – сказала Чанджин, обращаясь к Пукхи, но тут же передумала: – Нет, нет, подожди. Ты мне можешь понадобиться.

Исэк лежал на подушке, мокрый от пота и красный, не осознавая, что женщины смотрят на него сверху вниз. Тукхи, младшая из сестер, вошла с кухни и громко ахнула, другая служанка постаралась успокоить ее. Прошлым вечером, когда новый гость прибыл, была заметна его пепельная бледность, но в свете дня красивое лицо юноши выглядело серым – цвета грязной дождевой воды, заполнившей бочку во дворе. Его подушка намокла от многочисленных красных пятен, оставленных при кашле.

– Хм-хм, – пробормотала испуганная и обеспокоенная Чанджин. – Мы должны немедленно перенести его отсюда, иначе другие могут заболеть. Тукхи, убери все из кладовки. Скорее.

Чанджин решила положить гостя там, где спал ее муж во время болезни, хотя было бы намного легче, если бы юноша мог пройти в заднюю часть дома сам и им бы не пришлось нести его. Чанджин потянула за угол матраса, пытаясь разбудить гостя.

– Пастор Пэк, господин, господин! – Чанджин коснулась его плеча. – Господин!

Наконец Исэк открыл глаза. Он не мог вспомнить, где находится.

Во сне он вернулся домой, отдыхал в яблоневом саду, где деревья усыпаны россыпью белых цветов. Очнувшись, он узнал хозяйку пансиона.

– Все в порядке?

– У вас туберкулез? – спросила Чанджин.

Он покачал головой.

– Нет, он был у меня два года назад. С тех пор я хорошо себя чувствую. – Исэк коснулся лба и почувствовал, что волосы намокли от пота, попытался поднять голову, но она оказалась чересчур тяжелой. – О, понятно, – сказал он, заметив красные пятна на подушке. – Мне очень жаль. Я бы не приехал сюда, если бы знал, что могу навредить вам. Я должен немедленно уехать. Я не хочу подвергать вас опасности. – Исэк закрыл глаза, навалилась ужасная усталость.

Всю жизнь Исэк был слабым, туберкулез стал лишь одной из многих болезней, которые он перенес. Его родители и врачи не хотели, чтобы он ехал в Осаку; только его брат Ёсоп думал, что для него так будет лучше, поскольку в Осаке теплее, чем в Пхеньяне, и потому, что Ёсоп знал: Исэк не хочет, чтобы его считали инвалидом, а большую часть жизни с ним обращались именно так.

– Я должен вернуться домой, – сказал Исэк, не открывая глаз.

– Вы умрете в поезде. Сначала вам станет хуже, и только потом появится надежда на улучшение. Вы можете сидеть? – спросила Чанджин.

Исэк приподнялся и прислонился к холодной стене. Он почувствовал, как устал в пути, ему казалось, что медведь навалился на него. Он с трудом перевел дыхание и повернулся к стене, чтобы откашляться. На стене остались пятна крови.

– Вы останетесь здесь, пока не поправитесь, – сказала Чанджин.

Они с Сонджей переглянулись. Они не заболели, когда Хуни заразился туберкулезом, но девочки с этой опасностью еще не сталкивались, да и постояльцев следовало как-то защитить. Чанджин посмотрела ему прямо в лицо.

– Вы сможете дойти до задней комнаты? Нам придется отделить вас от других жильцов.

Исэк попытался встать, но не смог. Чанджин кивнула. Она велела Тукхи сходить за аптекарем, а Пукхи – вернуться на кухню и заняться приготовлением ужина для постояльцев.

Чанджин заставила его лечь на постель, а потом медленно потащила прямо на матрасе по направлению к кладовке, так же, как передвигала мужа три года назад.

Исэк пробормотал:

– Я не хотел причинить вам вред.

Молодой человек мысленно проклинал себя за желание увидеть мир, покинуть дом, за то, что был достаточно самоуверен, чтобы отправиться в Осаку, хотя понимал, что едва ли сумеет выздороветь. Если он заразит кого-то из людей, с которыми поневоле вступил в контакт, их смерть будет на его совести. Если он должен умереть, он надеялся сделать это быстро и не увлечь за собой невинных.

4

Июнь 1932 года

В начале лета, менее чем за шесть месяцев до того, как молодой пастор прибыл в пансион, Сонджа познакомилась с новым рыбным брокером Ко Хансо.

В утренние часы, когда Сонджа шла на рынок за продуктами, с моря дул прохладный ветер. Так было с тех пор, как младенцем, привязанная к спине матери, она впервые отправлялась на рынок под открытым небом в Нампходоне, и затем, маленькой девочкой, взяв за руку отца, брела туда почти час из-за его кривой ноги. Прогулка с ним была приятнее, чем с матерью, потому что все в деревне тепло приветствовали ее отца. Деформированный рот Хуни и его неловкие шаги, казалось, исчезали, когда соседи начинали расспрашивать его о семье, пансионе, постояльцах. Хуни говорил мало, но многие искали спокойного одобрения и вдумчивого взгляда его честных глаз.

После смерти Хуни обязанность закупать продукты на рынке легла на плечи Сонджи. Ее маршрут не отличался от того, которому ее научили мать и отец: сначала свежие продукты, затем суповые кости от мясника, затем к прилавкам, где почтенные матроны сидели на корточках рядом с заполненными специями сосудами, в которых сверкали чешуей рыбы-сабли и пухлые морские окуни, пойманные несколько часов назад, выложенные на кусках брезента. Обширный рынок морепродуктов – один из крупнейших в Корее – тянулся через скалистый пляж, покрытый галькой и обломками камня, и торговки громко зазывали клиентов. Сонджа покупала морские водоросли у жены угольщика, у которой был самый качественный товар. Именно эта торговка первой заметила, что новый рыбный брокер уставился на девочку из пансиона.

– Бесстыдник. Как он смотрит! Да он уже достаточно стар, чтобы быть ей отцом! – Торговка закатила глаза. – То, что он богатый человек, не позволяет ему так нагло себя вести с симпатичной девушкой из хорошей семьи.

Сонджа подняла глаза и увидела незнакомого человека в светлом западном костюме и белых кожаных туфлях. Он стоял рядом с другими брокерами, занимавшимися продажей морепродуктов. У него была панамская шляпа, как у актеров на киноафишах, хотя и не безупречной белизны; среди всех Ко Хансо выделялся, как элегантная птица с молочно-белым оперением среди темных собратьев. Он пристально смотрел на Сонджу, едва обращая внимание на мужчин вокруг него. Рыночные брокеры контролировали оптовые закупки всей рыбы. Они не только имели возможность устанавливать цены, но и наказать любого капитана лодки или рыбака, отказавшись покупать его улов; они также вели дела с японскими чиновниками, которые контролировали доки. Все опасались брокеров, и мало кто чувствовал себя комфортно в их обществе. Брокеры редко общались с теми, кто не входил в их круг. Жильцы в пансионе говорили о них, как о высокомерных выскочках, которые присваивали всю прибыль от рыбалки, но не пачкали белые гладкие руки пахучей рыбой. Несмотря на это, рыбаки старались поддерживать хорошие отношения с этими людьми: у тех водились наличные деньги для покупок и возможность выплатить аванс, когда улов не был хорошим.

– Такая девушка, как ты, обязательно должна привлечь внимание достойного человека, но этот кажется не слишком подходящим. Он уроженец Чеджу, но живет в Осаке. Я слышала, он умеет свободно говорить по-японски. Мой муж говорит, что он умнее всех остальных, вместе взятых, но ужасно хитрый. Э-хм! Он все еще смотрит на тебя! – Торговка водорослями покраснела до корней волос.

Сонджа покачала головой, не желая проверять слова торговки. Когда постояльцы флиртовали с ней, она игнорировала их и делала свою работу, и теперь не собиралась поступать иначе. А жена угольщика, как правило, все преувеличивала.

– Есть сегодня те водоросли, которые любит мама? – спросила Сонджа, разглядывая продолговатые груды высушенных морских растений, сложенных, как ткань, разделенных рядами по качеству и цене.

Торговка прищурилась, а затем завернула большую порцию морских водорослей для Сонджи. Девушка подсчитала монеты, затем приняла покупку двумя руками.

– Сколько постояльцев теперь у твоей матери?

– Шесть. – Краем глаза Сонджа видела, что тот человек разговаривал с другим брокером, но все еще смотрел в ее сторону. – Она очень занята.

– Конечно! Сонджа, жизнь женщины – это бесконечная работа и страдания. Страдания, а затем еще большие страдания! Лучше ожидать их заранее. Ты становишься женщиной, поэтому тебе следует это понимать. Мужчина, за которого женщина выходит замуж, полностью определяет качество ее жизни. Хороший человек – достойная жизнь, а плохой человек – проклятая жизнь, но в любом случае женщину всегда ждут страдания и тяжелый труд. Никто не будет заботиться о бедной женщине, кроме нее самой.

Госпожа Чон погладила себя по животу, который вечно распирали газы, и обернулась к новому клиенту, позволяя Сондже вернуться домой.

За ужином братья Чон упоминали Ко Хансо, который только что купил весь их улов.

– Для брокера он неплохой человек, – заметил Компо. – Я предпочитаю такого умного, который не мается глупостями. Ко не торгуется. Он сразу называет цену, достаточно честную. Не думаю, что он пытается всех надуть, как делают другие, и отказать ему невозможно.

Затем Фатсо добавил, что поставщик льда сказал ему, что рыбный брокер из Чеджу должен быть невообразимо богатым. Он приезжал в Пусан только на три ночи в неделю, а жил в Осаке и Сеуле. Все звали его Босс.

Ко Хансо казался вездесущим. Когда бы Сонджа ни приходила на рынок, он появлялся и не скрывал своего интереса к девушке. Хотя она пыталась игнорировать его взгляды и заниматься делами, она чувствовала, как жар приливал к лицу в его присутствии. Через неделю он заговорил с ней. Сонджа только что покончила с покупками и шла одна в направлении парома.

– Молодая госпожа, что вы готовите на ужин в пансионе сегодня вечером?

Они оказались наедине, но не слишком далеко от суеты рынка. Она быстро взглянула на него и пошла дальше, не отвечая. Ее сердце стучало от страха, и она надеялась, что он не пойдет следом за ней. На пароме она попыталась вспомнить, как звучал его голос; голос сильного человека, который хотел казаться мягким. У него был легкий говор уроженца Чеджу, он тянул некоторые гласные; в Пусане говорили иначе. Он забавно произнес слово «ужин», она даже не сразу поняла, что он сказал.

На следующий день Хансо догнал ее, когда она направлялась домой.

– Почему ты не замужем? Ты достаточно взрослая.

Сонджа ускорила шаги и снова ушла. Он не последовал за ней. И хотя она не отвечала, Хансо не оставлял попыток заговорить с ней. Его не отталкивало ее тихое молчание; если бы она стала кокетничать с ним, он счел бы ее обычной. Ему нравился ее облик: блестящие волосы, заплетенные в косы, полная грудь, обтянутая белой накрахмаленной блузкой, длинный аккуратно завязанный пояс и ноги, ступавшие быстро и уверенно. Крепкие руки Сонджи привыкли к работе; они не были мягкими, нежными руками девушки из чайного дома или тонкими, бледными руками высокорожденной. Ее красивое тело была плотным и округлым, а верхнюю часть рук прикрывали белые рукава, отчего та казалась манящей и нежной. Потаенность ее тела возбуждала его; он жаждал увидеть ее обнаженную кожу. Она не походила ни на дочь богача, ни на дочь бедняка, в этой девушке чувствовалось нечто отличное от всех, особая целеустремленность.

Хансо узнал, кто она и где живет. За покупками она приходила на рынок каждый день. Он знал, в какое время может встретить ее.

Шла вторая неделя июня. Сонджа завершила ежедневные покупки и шла домой с нагруженными корзинами в обеих руках, удерживая груз на сгибе локтя. Три японских старшеклассника в форменных пиджаках нараспашку направлялись в гавань на рыбалку. Слишком жарко было сидеть смирно в школе, и они решили прогулять уроки. Заметив Сонджу на пути к парому в Йонгдо, хихикающие парни окружили ее, и один, худой и бледный, самый высокий из троих, выхватил из ее корзины одну из длинных желтых дынь. Он перебросил добычу над головой Сонджи своим друзьям.

Подобные инциденты часто происходили на материке. Японские школьники и студенты дразнили корейских детей, изредка случалось и обратное. Корейским малышам внушали, что они никогда не должны ходить в одиночку, но Сондже уже исполнилось шестнадцать, и она была сильной. Она предположила, что эти японцы приняли ее за девочку помладше, и потому попыталась держаться посолиднее. Сонджа огляделась, но никто не смотрел на них. Паромщик был занят разговором с двумя другими мужчинами, а торговки во внешних рядах рынка – своими делами.

– Отдайте немедленно, – сказала она ровным голосом и протянула правую руку.

Корзина на сгибе локтя мешала ей сохранять равновесие. Она посмотрела прямо на тощего парня, который был на голову выше ее.

Школьники смеялись и продолжали болтать по-японски, и Сонджа не могла понять их. Двое мальчишек перебрасывали желтую дыню туда-сюда, а третий стал рыться в корзине на ее левой руке, так что девушка боялась уронить ее. Ребята были ее возраста или чуть младше, но физически крепкие и исполненные кипучей энергии, что делало их непредсказуемыми. Третий парнишка, самый маленький, вытащил бычьи хвосты со дна корзины.

– Йобо едят собак, а теперь еще и крадут пищу у собак! Такие девчонки, как ты, грызут кости? Ты, глупая сука.

Сонджа попыталась выхватить у мальчишки суповые кости. Единственное слово, которое она понимала наверняка, было йобо, что обычно означало «дорогой», но также служило презрительным эпитетом, используемым японцами по отношению к корейцам. Японец понюхал кость и скривился.

– Отвратительно! Как эти йобо жрут такое дерьмо?

– Эй, это дорого! Верни! – воскликнула Сонджа, не в силах сдержать слезы.

– Что? Я тебя не понимаю, тупая кореянка. Почему ты не можешь говорить по-японски? Все верноподданные императора должны говорить по-японски! Ты не предательница?

Высокий парень не заинтересовался игрой товарищей. Он оценивающе разглядывал грудь Сонджи.

– А у йобо по-настоящему большие сиськи. Японские девушки хрупкие, а не такие, как эти потаскушки.

Испуганная Сонджа решила забыть о продуктах и уйти поскорее на паром, но наглецы окружили ее и не пропускали.

– Дай сжать дыни, – высокий парень схватил ее левую грудь правой рукой. – Очень спелая и сочная. Хочешь, укушу? – Он широко раскрыл рот и наклонился к ее груди.

Самый мелкий из парней крепко держал ее тяжелую корзину, и она не могла двигаться, а затем он скрутил ее правый сосок указательным и большим пальцами.

Третий мальчик предложил:

– Давайте отведем ее куда-нибудь и посмотрим, что там внизу, под длинной юбкой. Ну ее, эту рыбалку! Такая добыча получше.

Высокий выразительно покачал бедрами в ее направлении.

– Хочешь попробовать на вкус моего угря?

– Отпустите меня. Я буду кричать, – сказала Сонджа, но горло перехватывало от ужаса.

А потом она увидела мужчину за спиной высокого школьника.

Хансо схватил парня за короткие волосы на затылке одной рукой, а другой зажал ему рот.

– Подойдите ближе, – прошипел он, обращаясь к остальным. Надо признать к чести школьников, они не бросили друга, чьи глаза были широко открыты от страха.

– Сукины дети, вы должны сдохнуть, – произнес он на отличном японском сленге. – Если вы еще раз побеспокоите эту даму или я просто замечу ваши уродливые рожи в этом районе, я вас убью. Я позабочусь о том, чтобы вас самих и ваши семьи убили самые известные японские киллеры из числа моих знакомых, и никто никогда не узнает, как вы умерли. В Японии ваши родители были ничтожествами, поэтому вам пришлось поселиться здесь. Не забивайте себе головы дурацкими идеями, что вы лучше, чем эти люди. – Хансо улыбался, когда говорил все это. – Я могу убить его прямо сейчас, и никто пальцем не пошевелит, чтобы помешать мне, но это было бы слишком легко. Стоит мне пожелать, вас поймают, подвергнут пыткам, а затем прикончат. Сегодня я предупреждаю вас, потому что в хорошем настроении и не хочу огорчать эту молодую даму.

Двое школьников молчали, наблюдая, как глаза их друга вылезают из орбит, а мужчина в костюме цвета слоновой кости и кожаных белых ботинках все сильнее тянул его за волосы. Парень даже не пытался кричать, потому что чувствовал ужасающую силу этого странного человека. Мужчина говорил, как настоящий японец, но, судя по его действиям, был корейцем. Они не знали, кто он, но не сомневались в серьезности его угроз.

– А теперь извиняйтесь, вы, куски дерьма, – приказал Хансо мальчишкам.

– Нам очень жаль, – они поклонились, как это принято у японцев.

Сонджа смотрела на школьников, не зная, что делать.

Они снова поклонились, и Хансо немного ослабил хватку. Потом он обернулся к Сондже и улыбнулся.

– Они сказали, что сожалеют. На японском, конечно. Хотите, чтобы они извинились и на корейском языке? Я могу заставить их сделать это. Если захотите, они напишут извинения на бумаге.

Сонджа покачала головой. Высокий парень заплакал.

– Хотите, я сброшу их в море?

Он шутил, но Сонджа не могла улыбаться. Она смогла лишь покачать головой. Мальчики могли утащить ее куда-то, и никто не увидел бы их. Почему Ко Хансо не боялся их родителей? Японский старшеклассник или студент способен был создать немало неприятностей для взрослого корейца, думала она. Почему он не беспокоится об этом? И Сонджа вдруг заплакала.

– Все в порядке, – тихо сказал ей Хансо и отпустил высокого школьника.

Двое других торопливо положили дыню и куски хвостов обратно в корзины.

– Нам очень жаль, – повторили они, низко кланяясь.

– Никогда больше не приходите сюда. Вы понимаете, тупоголовые? – сказал Хансо по-японски, улыбаясь, чтобы Сонджа не поняла, что он угрожает.

Мальчики снова поклонились. Высокий немного описался. Они пошли в сторону города. Сонджа опустила корзины на землю и всхлипнула. Хансо осторожно потрепал ее по плечу.

– Ты живешь в Йонгдо?

Она кивнула.

– Твоя мать владеет пансионом?

– Да, господин.

– Я отвезу тебя домой.

Она покачала головой.

– Я и так доставила вам беспокойство. Я могу добраться домой сама. – Сонджа не решалась поднять голову.

– Послушай, ты должна быть осторожна, не следует путешествовать в одиночку или выходить из дома поздно вечером. Если идешь на рынок самостоятельно, держись главной дороги. Всегда оставайся среди людей. Сейчас они ищут девушек.

Она не понимала, о чем он говорит.

– Колониальное правительство. Они отправляют девушек в Китай, для солдат. Не ходи ни с кем, если тебя позовут. Это может быть какой-то кореец, женщина или мужчина, они будут обещать хорошую работу в Китае или Японии. Это может быть даже кто-то из знакомых. Будь осторожнее, и я не имею в виду этих глупых мальчишек. Они просто скверные дети. Но даже они могут причинить боль, если ты не будешь осторожна. Понимаешь?

Сонджа не искала работу, и она не понимала, почему он рассказывал ей об этом. Никто не предлагал ей работу вдали от дома. И она никогда не оставит мать, но он был прав. Женщину так легко опозорить. Она слышала, что знатные девушки прятали серебряные ножи в блузках, чтобы защитить себя или совершить самоубийство, если будут обесчещены. Хансо протянул ей носовой платок, и она вытерла лицо.

– Тебе пора домой. Твоя мать будет волноваться.

Хансо проводил ее до парома. Сонджа поставила корзины на пол и села. Кроме нее, было только два других пассажира. Сонджа поклонилась. Ко Хансо снова наблюдал за ней, но на этот раз выражение его лица было другим; он выглядел обеспокоенным. Когда паром отошел от берега, она поняла, что не поблагодарила его.

5

Когда Ко Хансо провожал ее до парома, у Сонджи появилась возможность присмотреться к нему, не отвлекаясь. Она даже могла почувствовать его запах – ментоловый аромат помады, с помощью которой он аккуратно укладывал черные волосы. У Хансо были широкие плечи, плотный сильный торс крупного мужчины и не слишком длинные ноги, но приземистым его никто бы не назвал. Вероятно, Хансо был ровесником ее матери, а той исполнилось тридцать шесть лет. Загорелый лоб его прорезали первые морщины, а на острых скулах проступали бледные коричневатые пятна и веснушки. Узкий нос с горбинкой придавал ему сходство с японцами, а вокруг ноздрей можно было заметить сеточку тонких разорванных капилляров. Темные глаза казались скорее черными, чем карими, они поглощали свет, как будто терявшийся в глубоком туннеле, и когда он смотрел на нее, Сонджа испытывала непривычное и тревожное ощущение в животе. Костюм Хансо, сшитый в западном стиле, поражал элегантностью и чистотой; в отличие от одежды постояльцев пансиона, он не пах трудовым потом или морем.

На следующий рыночный день она заметила его среди брокеров и подождала, пока он тоже не увидел ее. Она поклонилась ему, и Хансо слегка кивнул, а затем вернулся к своим делам. Сонджа отправилась за покупками, но когда пошла к парому, он догнал ее.

– У тебя есть время? – спросил он.

Она расширила глаза. Что он имел в виду?

– Просто поговорить, – ответил он на ее невысказанный вопрос.

Сонджа всю свою жизнь провела среди людей. Она никого не боялась и не испытывала неловкости при посторонних, но рядом с ним не находила нужных слов. Ей было трудно в его присутствии. Сонджа сглотнула и решила говорить с ним так же, как с постояльцами; ей шестнадцать лет, она уже не робкий ребенок.

– Спасибо за вашу помощь.

– Не за что.

– Я должна была сказать это раньше. Спасибо.

– Я хочу поговорить с тобой. Не здесь.

– Где? – Она тут же подумала, что нужно было спросить – почему.

– Я приду на пляж позади твоего дома. Рядом с большими черными скалами – во время отлива. Вы там в бухте стираете. – Он словно хотел показать ей, что кое-что знал ее жизни. – Ты сможешь прийти одна?

Сонджа посмотрела на свои корзины с покупками. Она не знала, что сказать ему, но хотела говорить с ним еще. Однако ее мать никогда бы не разрешила этого.

– Ты сможешь прийти туда завтра утром? Примерно в это же время?

– Я не знаю.

– Лучше днем?

– После того, как жильцы уйдут на дневную работу. – Она сама удивилась, что сказала это, и лишь голос ее слегка дрогнул.

Он ждал ее у черных скал, читая газету. Море было синее обычного, и длинные тонкие облака казались необычайно бледными – зато все остальное выглядело более ярким. Уголки его газеты дрожали на ветру, и он крепко удерживал их, но, заметив, что Сонджа идет к нему, сложил газету и засунул ее под мышку. Он не пошел навстречу Сондже, так что она сама приблизилась к нему. Она шла твердым шагом, удерживая на голове большой узел грязной одежды.

– Господин, – сказала она, стараясь не показывать страх.

Она не могла поклониться, поэтому подняла руки, чтобы снять узел с головы, но Хансо быстро шагнул вперед и помог ей избавиться от груза. Она распрямилась, когда он положил белье на сухие камни.

– Спасибо, господин.

– Называй меня оппа.^[6] У тебя нет брата, а у меня нет сестры. Ты можешь быть моей сестрой.