Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 24 страниц)

Сонджа слегка покачнулась.

– Ты в порядке?

Она кивнула.

– Я видела золотые часы, – сказала Чанджин.

Сонджа обхватила себя руками за плечи.

– Это от того человека?

– Да, – сказала Сонджа, не глядя на мать.

– Кто может позволить себе нечто подобное?

Сонджа не ответила. В очереди перед Исэком осталось лишь несколько человек.

– Где тот, что дал тебе часы?

– Он живет в Осаке.

– Откуда он?

– Он из Чеджу, но живет в Осаке. Я не знаю, где он сейчас.

– Ты планируешь его увидеть?

– Нет.

– Ты не можешь видеть этого человека, Сонджа. Он бросил тебя. Он нехороший.

– Он женат.

Чанджин вздохнула. Сонджа подумала, что разговаривает с матерью, как с чужим человеком.

– Я не знала, что он женат. Он не сказал мне.

Чанджин сидела неподвижно, слегка приоткрыв рот.

– На рынке ко мне пристали японские мальчики, и он прогнал их. Потом мы подружились.

Было так легко наконец говорить о нем.

– Он хотел позаботиться обо мне и ребенке, но не мог жениться на мне. Он сказал, что у него есть жена и трое детей в Японии.

Чанджин взяла дочь за руку.

– Ты не должна его видеть. Этот человек… – Чанджин указала на Исэка, – этот человек спас тебе жизнь. Он спас твоего ребенка. Ты член его семьи. Скоро ты станешь матерью. Я надеюсь, что у вас будет сын, которому не придется оставить тебя, когда он женится.

Сонджа кивнула.

– Часы. Что ты с ними сделаешь?

– Продам их, когда доберусь до Осаки.

Чанджин была довольна этим ответом.

– Сохрани их для чрезвычайной ситуации. Если муж спросит, где ты их взяла, скажи, что я дала.

Чанджин возилась с кошельком, спрятанным под блузкой.

– Это принадлежало матери твоего отца. – Чанджин дала ей два золотых кольца, которые свекровь вручила ей перед смертью. – Постарайся не продавать их без нужды. У тебя должно быть что-то на случай, если понадобятся деньги. Ты бережливая девочка, но воспитание ребенка – это большие расходы. Будут вещи, которых вы не можете ожидать, например, посещения врача. Если это мальчик, понадобятся сборы за школу. Если пастор не даст тебе денег на домашнее хозяйство, зарабатывай что-то и откладывай сбережения для чрезвычайных ситуаций. У женщины всегда должно быть что-то свое на черный день. Обращайся с семьей мужа с почтением. Повинуйся им. Если допустишь ошибку, они проклянут нашу семью. Подумай о своем добром отце, который всегда делал все возможное для нас. – Чанджин попыталась вспомнить что-нибудь еще, но ей было трудно сосредоточиться.

Сонджа засунула кольца в кошелек под своей блузкой, где держала часы и деньги.

– Прости, мама.

– Я знаю, я знаю. – Чанджин прикрыла ладонью рот и погладила волосы Сонджи. – Ты – все, что у меня есть. Теперь у меня нет ничего.

– Я попрошу пастора Исэка написать тебе, когда мы прибудем.

– Да, да. И если тебе что-нибудь понадобится, попроси Исэка написать мне письмо на простом корейском, и я попрошу кого-нибудь в городе прочитать его для меня. – Чанджин вздохнула. – Хотелось бы, чтобы мы умели сами читать наши письма.

– Мы знаем цифры, умеем считать. Отец научил нас.

Чанджин улыбнулась.

– Да. Твой отец научил нас. Твой дом – с твоим мужем, – сказала она; так сказал ее собственный отец, когда она выходила замуж за Хуни. «Никогда не возвращайся домой», сказал он, но Чанджин не могла повторить это своему ребенку. – Создай хороший дом для мужа и вашего ребенка. Это твоя работа. Они не должны страдать.

Исэк вернулся, очень спокойный. Десятки людей получили отказ из-за отсутствия бумаг или сборов, но у них с Сонджей документы были в порядке. Офицеры не имели оснований его беспокоить. Он и его жена могли отправляться в путь.

12

Осака, апрель 1933 года

Когда Пэк Ёсоп уставал переминаться с ноги на ногу, он ходил вдоль железнодорожных путей на станции в Осаке, как заключенный в камере. Один. По природе Ёсоп был разговорчив, но, хотя его японский заметно улучшился, избавиться от акцента никак не удавалось. По внешнему виду он не отличался от окружающих и мог рассчитывать на вежливую улыбку, но стоило ему что-то сказать, как отношение резко менялось. Он был корейцем и принадлежал, с точки зрения японцев, к низшему и коварному племени. В любой ситуации корейцев считали потенциальными нарушителями спокойствия. Прожив в Японии уже более десяти лет, Ёсоп все это отлично понимал. Патрульный на станции Осака заметил беспокойство Ёсопа, но взволнованно ожидать прибытия поезда – не преступление.

Полицейский не знал, что он был корейцем. Большинство японцев утверждали, что могли различать японцев и корейцев по чертам лица, но все корейцы знали, что это ерунда. Ёсоп носил уличную одежду скромного рабочего из Осаки: костюм в западном стиле, рубашку и тяжелое шерстяное пальто, довольно новое и качественное. Давным-давно он отложил в сторону одежду, которую привез из Пхеньяна – дорогие костюмы, заказанные его родителями у хорошего портного, который шил для канадских миссионеров и их семей. В течение последних шести лет Ёсоп работал мастером на бисквитной фабрике, присматривая за тридцатью девушками и двумя мужчинами. На работе от него требовалась аккуратность, не более того. Он не должен был одеваться лучше, чем его босс, Симамура-сан, иначе тот мог заменить Ёсопа на более скромного сотрудника. Каждый день поезда из Симоносеки и паромы из Чеджу привозили голодных корейцев в Осаку, и Симамура-сан мог выбрать любого.

Ёсоп был рад, что его младший брат прибывал в воскресенье, его единственный выходной день. Кёнхи готовила пир. В противном случае она пришла бы сейчас вместе с ним. Им было ужасно любопытно, что за девушку выбрал Исэк. Ее положение шокировало, но то, что Исэк решил сделать, не удивляло. В семье давно привыкли к его самоотверженности. Больному мальчику обильные блюда приносили в комнату на лаковом подносе. Тем не менее он оставался тонким, как палочки для еды, хотя поднос возвращался на кухню пустым. Дело в том, что Исэк активно угощал слуг – никто не уходил от него без лакомства. Ёсоп подумал, что рис и рыба – это одно, но этот брак выглядит чрезмерным. Стать отцом чужого ребенка! Кёнхи взяла с него обещание не оценивать ситуацию, пока они не познакомятся с невесткой.

Когда поезд из Симоносеки прибыл на вокзал, толпа ожидающих придвинулась к путям. Исэк был на голову выше других и выделялся в толпе. Серая шляпа на красивой голове, очки в черепаховой оправе на прямом тонком носу. Исэк осмотрелся и, заметив брата, помахал ему тощей рукой.

Ёсоп бросился к нему. Мальчик стал взрослым мужчиной! Исэк оказался даже тоньше, чем при их прежней встрече, бледная кожа отливала оливковым тоном, вокруг сияющих улыбающихся глаз появились тонкие морщины. У Исэка было лицо Самоэля, и это вызывало у Ёсопа странное чувство. Западный костюм, сшитый семейным портным, висел мешком. Застенчивый болезненный мальчик за одиннадцать лет превратился в высокого джентльмена, но его изможденное тело истощилось от болезни. Как родители позволили ему в таком состоянии поехать в Осаку? Зачем Ёсоп настаивал на этом?

Ёсоп обнял брата и притянул его к себе. В Японии Ёсоп касался только жены, было непривычно почувствовать щетину брата на собственной коже.

– Как ты вырос!

Они оба засмеялись, потому что это было правдой, и потому, что они слишком давно не видели друг друга.

– Брат, – сказал Исэк. – Мой брат.

– Исэк, ты здесь. Я так рад.

Исэк сиял, он не мог отвести взгляд от лица старшего брата.

– Но ты вырос намного больше меня. Это неуважительно!

Исэк насмешливо поклонился.

Сонджа стояла в стороне с вещами. Ее успокоила братская легкость и теплота встречи. Брат Исэка Ёсоп показался ей забавным. Он немного напоминал весельчака Фатсо. Когда тот узнал, что она вышла замуж за Исэка, то сделал вид, что упал в обморок. Спустя несколько мгновений он достал свой кошелек и дал ей две иены – зарплата рабочего за два дня, и посоветовал ей купить что-нибудь вкусное, чтобы съесть вместе с мужем, когда доберутся до Осаки.

– Когда будете жевать сладкие рисовые лепешки в Японии, вспомните меня, одинокого и грустного в Йондо, скучающего по тебе; представьте, что сердце Фатсо вырвано, как нутро сибаса.^[8] – Он притворился, что плачет, растирая глаза мясистыми кулаками, и громко засопел.

Братья сказали ему заткнуться, и каждый из них также дал ей по две иены в качестве свадебного подарка.

– И ты женат! – сказал Ёсоп, внимательно глядя на маленькую девушку рядом с Исэком.

Сонджа поклонилась своему шурину.

– Рад видеть тебя, – сказал Ёсоп. – Ты была малышкой, вечно следовала за своим отцом. Возможно, тебе было пять или шесть? Я не думаю, что ты меня помнишь.

Сонджа покачала головой.

– Я хорошо помню твоего отца. Я огорчился, узнав о его смерти; он был очень мудрым человеком. Мне нравилось разговаривать с ним. Он не говорил лишних слов, но хорошо обдумывал каждое. И твоя мать готовила самые выдающиеся блюда.

Сонджа опустила глаза.

– Спасибо, что позволили мне приехать сюда, старший брат. Моя мать посылает вам глубокую благодарность за вашу щедрость.

– Ты и твоя мать спасли жизнь Исэка. Я благодарен вам, Сонджа, наша семья благодарна вашей семье.

Ёсоп взял тяжелые чемоданы Исэка, а Исэк взял узлы с вещами Сонджи. Ёсоп заметил, что ее живот уже выпирает, но не слишком явно. Он перевел взгляд в сторону выхода со станции. Девушка не выглядела как деревенская блудница. Она казалась такой скромный и простой, что Ёсоп подумал: может, ее изнасиловал кто-то из знакомых? Случалось, что в таких ситуациях девушку обвиняли в том, что она сама соблазнила мужчину.

– Где сестра? – спросил Исэк, оглядываясь в поисках Кёнхи.

– Дома, готовит ужин. Тебе лучше проголодаться. Соседи должны умирать от зависти – такие запахи долетают с нашей кухни!

Исэк улыбнулся; он обожал свою невестку. Сонджа плотнее закуталась в куртку, заметив, что прохожие косятся на ее традиционную корейскую одежду. Никто на станции не был в ханбоке.

– Моя невестка – замечательный повар, – сказал Исэк, обращаясь к Сондже, он был доволен, что снова увидит Кёнхи.

Ёсоп заметил, что люди смотрят на девушку. Он понял, что ей нужна другая одежда.

– Пойдем домой! – Он быстро вывел их со станции.

Дорога перед вокзалом Осаки была заполнена трамваями, полчища пешеходов входили и выходили через главные двери. Сонджа следовала за братьями, которые осторожно продвигались в толпе. Когда они подошли к проезжей части, она на мгновение обернулась и взглянула на фасад вокзала. Здание в западном стиле казалось ей непривычным: она никогда прежде не видела строение из камня и бетона. Станция Симоносеки, которая показалась ей большой, выглядела совсем маленькой по сравнению с этим огромным сооружением. Мужчины быстро пошли вперед, и она попыталась догнать их. Сонджа вдруг подумала, что чувствует себя так, словно была в Осаке раньше, словно прежде ездила на пароме до Симоносеки, на поезде до Осаки. Когда машины проезжали мимо них, она удивлялись, что они выглядели как металлические быки на колесах, как и говорил ей Хансо. Она была деревенской девушкой, но она слышала обо всех этих вещах. Но она не могла показать, что знала о компостировании билетов, иммиграционных чиновниках, носильщиках, электрических лампах, керосиновых печах и телефонах, поэтому на остановке троллейбуса Сонджа старалась выглядеть тихой и робкой. Она мечтала увидеть мир вместе с ним, но теперь она видела этот мир без него.

Ёсоп помог Сондже занять единственное свободное место в задней части вагона. Она забрала у Исэка упаковки со своими вещами и положила на колени. Братья стояли рядом друг с другом и обменивались новостями о семье. Сонджа не слушала мужской разговор.

Как и прежде, она прижимала узлы близко к сердцу и животу, вдыхая исчезающий запах дома. Широкие улицы в центре Осаки обрамляли ряды низких кирпичных зданий и магазинов с эффектными витринами. Японцы, которые поселились в Пусане, походили на тех, что жили здесь, но тут их было гораздо больше. На вокзале она видела молодых людей в фантастических западных костюмах, на фоне которых одежда Исэка выглядела старомодной и мешковатой, а красивые женщины в кимоно поразили бы беднягу Тукхи до обморока, и Сонджа с удовольствием разглядывала их цвета и роскошную вышивку. Встречались на улицах и очень плохо одетые люди, которые, возможно, тоже были японцами – таких она не видела в Пусане. Мужчины то и дело сплевывали. Это ее удивило.

Они вышли в Икайно, гетто, где жили корейцы. Когда они добрались до дома Ёсопа, Сонджу поразило, как сильно тот отличался от хороших домов, которые она видела по дороге от станции. Отвратительное зловоние перебивало запах пищи и все другие ароматы. Сонджа хотела прикрыть нос и рот, но не позволила себе сделать это.

Икайно выглядел неопрятной деревней, состоящей из разнородных ветхих построек. Лачуги походили друг на друга лишь плохим качеством постройки и убогими материалами. Кое-где фасад и крыльцо были тщательно вымыты, но большинство домов выглядели совершенно негодными. Старые газеты и просмоленная бумага закрывали окна изнутри, а деревянные щепки использовались для герметизации щелей. Металл крыш проржавел. Похоже, жители использовали случайные дешевые или найденные материалы, создавая хлипкие временные хижины. Дым поднимался над тонкими стальными трубами. Весенний вечер был довольно теплым; дети, одетые в нелепые тряпки, метали палки, игнорируя пьяницу, уснувшего в переулке. Маленький мальчик недалеко от дома Ёсопа испуганно уставился на прибывших.

Ёсоп и Кёнхи жили в домике-коробке с пологой крышей. Его деревянная конструкция была покрыта гофрированной сталью. Фанерная панель с металлическим покрытием служила входной дверью.

– Это место подходит только для свиней и корейцев, – смеясь, сказал Ёсоп. – Это не совсем как дома, не так ли?

– Нет, но это будет очень хорошо для нас, – сказал Исэк, улыбаясь. – Прошу прощения за неудобства, которые мы причиняем.

Сонджа не могла поверить тому, что это дом Ёсопа и его жены. Невозможно, чтобы мастер фабрики жил в таком бедном квартале.

– Японцы не сдают нам приличные дома. Мы купили это жилище восемь лет назад. Я думаю, что мы единственные корейцы, у которых есть свой дом, но мы никому не говорим об этом.

– Почему? – спросил Исэк.

– Опасно заявлять, что ты владелец. Здесь ненавидят всех собственников. Я купил дом на деньги отца, которые он дал мне перед отъездом. Сейчас я не смог бы позволить себе купить его.

Свиной визг доносился из соседнего дома с окнами, заклеенными просмоленной бумагой.

– Да, наша соседка разводит свиней. Они живут в доме с ней и ее детьми.

– Как много детей?

– Четверо детей и три свиньи.

– Все там? – прошептал Исэк.

Ёсоп кивнул, подняв брови.

– Здесь не может быть такое дорогое жилье, – сказал Исэк; он планировал арендовать дом для Сонджи, себя и ребенка, и теперь был растерян.

– Арендаторы платят более половины своих доходов за жилье. Цены на продукты питания тоже намного выше, чем в Корее.

Хансо владел многими домами в Осаке. Как это возможно, задумалась Сонджа.

Боковая дверь, ведущая на кухню, открылась, и оттуда выглянула Кёнхи. Она поставила ведро, которое держала в руках, у порога.

– Что ты стоишь на улице? Заходите! – воскликнула она и бросилась к Исэку, обхватила его лицо ладонями. – Я так счастлива. Ты здесь! Слава Богу!

– Аминь, – сказал Исэк, счастливый встретить Кёнхи, которую знал с детства.

Потом хозяйка дома повернулась к Сондже:

– Ты не представляешь, как долго я хотела сестру. Я была так одинока здесь среди мужчин! – сказала Кёнхи. – Я беспокоилась, что вы перепутаете поезд. Как дела? Ты устала? Вы, должно быть, голодны.

Кёнхи взяла ладонь Сонджи в свои руки, и мужчины последовали за женщинами. Сонджа не ожидала такого теплого приема. У Кёнхи было замечательно красивое лицо, глаза – блестящие, как семена хурмы, и изящный рот. Она выглядела гораздо привлекательнее и ярче, чем Сонджа, которая была на десяток лет ее моложе. Темные гладкие волосы Кёнхи закалывала деревянной шпилькой, она носила хлопковый фартук на простом голубом платье в западном стиле и походила на крепкую, спортивную школьницу, а не замужнюю даму тридцати одного года.

Кёнхи потянулась за латунным чайником, покоящимся над керосиновым нагревателем, и налила чай в четыре терракотовые чашки, а потом встала рядом с Сонджей и погладила ее по волосам.

У девушки было обычное, плоское лицо и узкие глаза. Не уродлива, но и не особо привлекательна, с пухловатым лицом и отечными лодыжками. Сонджа заметно нервничала, и Кёнхи пожалела ее, хотя и знала, что не о чем беспокоиться. Две длинные косы, лежавшие на спине Сонджи, скреплялись тонкими конопляными веревочками. Ее живот торчал высоко, и Кёнхи подумала, что ребенок будет мальчиком.

Кёнхи передала ей чай, и Сонджа поклонилась, принимая чашку обеими чуть дрожащими руками.

– Тебе холодно? Ты легко одета.

Кёнхи положила на пол подушку возле низкого обеденного стола и заставила девушку сесть там, а потом закутала ее одеялом цвета зеленых яблок. Сонджа отхлебнула горячий ячменный чай.

Внешний вид дома противоречил его комфортабельному интерьеру. Кёнхи, которая выросла в семье, где было много слуг, научилась в других условиях сохранять чистоту и уют для себя и для мужа. В Корее они владели шестиэтажным домом, и на них, как семейную пару, приходилось три просторные комнаты – неслыханная роскошь в местном переполненном корейском анклаве, где десять человек могли спать в двухместной комнате. В Осаке же они купили дом у очень бедной японской вдовы, которая переехала в Сеул к сыну, когда Кёнхи прибыла, чтобы воссоединиться с Ёсопом.

– Никогда не давай никому денег, – поучал Ёсоп, глядя прямо в глаза Исэка, озадаченного этим приказанием.

– Разве мы не можем обсуждать эти темы после того, как они поужинают? Они только что приехали, – взмолилась Кёнхи.

– Если у вас есть припасенные деньги или ценные вещи, дайте мне знать. Мы отложим их, у меня есть банковский счет и место для хранения. Каждый, кто живет здесь, нуждается в деньгах, одежде, аренде и еде; ограбив вас, они решат все свои проблемы. Да, нас воспитывали иначе, но здесь много преступников и мошенников. Вы не понимаете, что это такое. Старайтесь избегать разговоров с соседями и никогда не позволяйте никому входить в дом, – сказал Ёсоп удивленным Исэку и Сондже. – Я надеюсь, что вы будете соблюдать эти правила, Исэк. Ты щедрый человек, но это может быть опасно для всех нас. Если люди подумают, что у нас есть дополнительный доход, наш дом будет ограблен. Мы должны быть очень осторожны. Как только вы начнете давать, они не остановятся, пока не разорят вас. Некоторые люди пьют и играют; матери приходят в отчаяние, когда деньги заканчиваются. Я не обвиняю их, но мы должны позаботиться о наших родителях и родителях Кёнхи.

– Он говорит все это, потому что у меня были проблемы, – сказала Кёнхи.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Исэк.

– Я давала еду соседям, когда впервые приехала сюда, и вскоре они стали приходить к нам каждый день. Я раздавала наши обеды, и они не остановились, когда мне пришлось откладывать еду на обед вашего брата на следующий день; однажды они ворвались в наш дом и забрали последний мешок с картофелем.

– Они были голодны, – сказал Исэк, пытаясь понять.

Ёсоп выглядел сердитым.

– Мы все голодны. Они воровали. Ты должен быть осторожен. То, что они корейцы, не значит, что они наши друзья. Будьте осторожны с другими корейцами; скверные люди знают, что полиция не будет слушать наши жалобы. Наш дом грабили дважды. Кёнхи потеряла все свои драгоценности. Я никогда не держу деньги или другие ценные вещи в доме.

Кёнхи ничего не добавила. Ей никогда не приходило в голову, что отказ от нескольких обедов приведет к потере ее обручального кольца, маминой заколки для волос и браслетов. После того как дом был ограблен во второй раз, Ёсоп долго сердился на нее.

– Теперь я буду жарить рыбу. Почему бы нам не поговорить за едой? – сказала она, улыбаясь, направляясь к крошечной кухне у задней двери.

– Сестра, позвольте мне помочь вам? – предложила Сонджа.

Кёнхи кивнула и похлопала ее по спине, прошептав:

– Не бойся соседей. Они хорошие люди. Мой муж прав, надо быть осторожным. Он хорошо знает, о чем говорит. Он не хочет, чтобы мы объединялись с людьми, которые здесь живут, поэтому я этого не делаю. Я была такой одинокой. Я так рада, что ты здесь. И будет ребенок! – Глаза Кёнхи засияли. – Ребенок в этом доме, и я буду тетей. Какое это благословение.

Кухня оказалась совсем мала: плита, пара умывальников и верстак, который использовался и как разделочная доска. Здесь хватало места для двух женщин, но они не могли свободно двигаться. Сонджа закатала рукава и вымыла руки под шлангом над примитивным сливом в полу. Отварные овощи надо было очистить, а рыбу поджарить.

– Сонджа… – Кёнхи слегка коснулась ее предплечья. – Мы всегда будем сестрами.

Молодая женщина с благодарностью кивнула. Вид готовых блюд напомнил ей, как же она проголодалась в пути. Кёнхи подняла горшок с крышкой – белый рис.

– Только на сегодня. Для вашей первой ночи. Это теперь твой дом.

13

После обеда две пары пошли в общественную баню, где мужчины и женщины мылись отдельно. Купальщицы были преимущественно японками и делали вид, что не замечают Кёнхи и Сонджу. Очистившись от грязи долгого путешествия, Сонджа почувствовала восторг. Она с наслаждением надела свежее нижнее белье и вернулась в новый дом чистой и сонной. По дороге Ёсоп уверял их: да, жизнь в Осаке трудна, но все изменения будут к лучшему. Как говорится, они еще приготовят вкусный отвар из камней и горечи. Японцы могли думать о них, что угодно, но для них самих важно одно: выжить и преуспеть. Теперь их четверо – Кёнхи заметила: скоро будет пятеро, – и они станут сильнее, действуя сообща.

Ёсоп предупреждал брата:

– Не вмешивайся в политику, не вступай в профсоюзы, не делай таких глупостей. Держи голову выше и работай, не вступай в общественные движения за независимость и не читай социалистические трактаты. За такие вещи полиция посадит вас в тюрьму. Я столько раз видел все это.

Исэк был слишком молод и болен, чтобы участвовать в Движении за независимость 1 марта, но многие из его организаторов были выпускниками семинарии в Пхеньяне.

– Здесь много активистов? – шепотом поинтересовался Исэк, хотя на дороге вокруг никого не было.

– Думаю, да. Больше в Токио, некоторые скрываются в Маньчжурии. Во всяком случае, когда этих парней ловят, они умирают. Если повезет, вас депортируют, но такое случается редко. Лучше не занимайся этим под моей крышей. Я пригласил тебя в Осаку. Для тебя есть работа в церкви.

Исэк уставился на Ёсопа, который заговорил непривычно сурово.

– Ты не станешь связываться с активистами, правильно? – строго спросил Ёсоп. – Ты должен думать о жене и ребенке.

Молчание Исэка беспокоило Ёсопа.

– Военная полиция будет преследовать тебя, пока ты не сдашься или не умрешь, – сказал Ёсоп. – И твое здоровье, Исэк. Ты должен быть осторожным, чтобы не заболеть снова. Я видел арестованных здесь. Даже если они выходят из тюрьмы, это не похоже на возвращение. Судьи здесь японские, полицейские – японцы, законы неясны. И ты не сможешь доверять другим корейцам. Есть шпионы и провокаторы. В дискуссионных группах поэзии есть шпионы, и в церкви тоже. В конце концов каждого активиста снимают, как спелый фрукт с дерева глупости. Они заставят тебя подписать признание даже в том, чего ты никогда не делал, понимаешь? – Ёсоп замедлил шаг.

Кёнхи коснулась рукава мужа.

– Йобо, ты слишком переживаешь. Исэк не замешан в таких делах. Давай не станем портить их первую ночь.

Ёсоп кивнул, но его снедало беспокойство. Тревожась за брата, он должен был растолковать обстановку, убедить Исэка в том, что протест – это только для молодых людей без семьи.

– Мать и отец убьют меня, если ты снова заболеешь или попадешь в беду. Это будет на твоей совести. Ты хочешь, чтобы я умер?

Исэк обнял брата за плечи.

– А ты стал ниже, – с улыбкой сказал Исэк.

– Ты меня слушаешь? – тихо спросил Ёсоп.

– Я обещаю вести себя хорошо. Обещаю слушать тебя. Ты не должен так беспокоиться. Иначе поседеешь и потеряешь здоровье.

Ёсоп рассмеялся. Именно это было ему нужно – чтобы младший брат находился рядом. Хорошо, когда кто-то знает тебя по-настоящему и даже дразнит. Жена была сокровищем, но она отличалась от этого худого человека, которого он знал с рождения. Мысль о том, что Исэк попадет в мрачный мир политики, пугала его.

– Настоящая японская баня. Это было замечательно, – сказал Исэк. – Просто замечательно. Не так ли?

Ёсоп кивнул, молясь, чтобы Исэк не навредил себе и ему. Чистая радость от прибытия брата оказалась недолгой.

По пути домой Кёнхи рассказала Исэку и Сондже о знаменитом магазине лапши рядом с вокзалом и пообещала отвести их туда. Дома Кёнхи включила свет, и Сонджа вспомнила, что теперь она здесь живет. На улице царили тишина и темнота, крошечная лачуга была залита чистым, ярким теплом. Исэк и Сонджа направились к своей комнате, и Кёнхи пожелала им спокойной ночи.

Их комната без окон вмещала матрас-футон и небольшой комод. Свежая бумага покрывала низкие стены; маты татами были вычищены; Кёнхи обновила стеганые одеяла новой хлопковой тканью. Керосиновый обогреватель был даже лучше, чем в главной комнате, где спали Кёнхи и Ёсоп.

Исэк и Сонджа спали на общем поддоне. Провожая дочь, Чанджин говорила с ней о сексе, как о чем-то новом для дочери; она объяснила, чего ожидает муж; и сказала, что близость допустима при беременности. Делай, что можешь, чтобы угодить своему мужу. Мужчине нужно заниматься сексом.

С потолка свисала единственная электрическая лампочка, слабо освещавшая комнату. Сонджа взглянула на мужа, и Исэк тоже поднял глаза.

– Ты, должно быть, устала, – сказал он.

– Я в порядке.

Сонджа склонилась, чтобы развернуть постель. Каково это – спать рядом с Исэком, который теперь стал ее мужем? Кровать была готова быстро, но они все еще не сняли уличную одежду. Сонджа достала ночную рубашку: белую, муслиновую, которую мать сшила ей из двух старых. Но как переодеваться? С рубашкой в руках она опустилась на колени перед постелью.

– Хочешь, чтобы я погасил свет? – спросил он.

– Да.

Исэк потянул за цепочку и выключил лампу, но комната все еще была заполнена тусклым свечением из соседнего помещения, отделенного бумажным экраном. С другой стороны за тонкой стеной шумела улица; громко разговаривали прохожие, визжали свиньи. Казалось, улица была внутри, а не вне дома. Исэк снял одежду и остался в нижнем белье – Сонджа уже видела эти вещи, так как несколько месяцев их стирала. Она видела на его одежде следы рвоты, поноса и крови от кашля, чего обычно не знает молодая жена. В некотором смысле они прожили вместе дольше и более тесно, чем большинство людей, только что вступивших в брак. Они не должны волноваться, сказал он себе. И все же Исэку было неловко. Он никогда не спал с женщиной, и хотя он знал, что должно рано или поздно произойти, он не имел понятия, как это должно начаться.

Сонджа сняла дневную одежду. В бане, в ярком электрическом свете, она с тревогой заметила темную вертикальную полосу от лобка до основания тяжелой, чуть обвисшей груди. Она надела ночную сорочку.

Как дети, свежие после купания, Исэк и Сонджа быстро скользнули под сине-белое одеяло, хранившее легкий запах мыла. Сонджа хотела ему что-то сказать, но не знала, что именно. Их знакомство началось с его болезни и ее стыда, от которого он ее спас. Возможно, здесь, в новом доме, они могли бы начать все сначала. Лежа в комнате, которую приготовила для них Кёнхи, Сонджа ощутила надежду. Ей пришло в голову, что она пыталась вернуть Хансо, вспоминая его, хотя это не имело смысла. Она хотела посвятить себя Исэку и ребенку. Для этого нужно забыть Хансо.

– Твоя семья очень добра.

– Жаль, что ты не можешь встретиться с моими родителями. Отец похож на моего брата – он добродушный и честный. Мать мудрая; она кажется сдержанной, но она всем пожертвует, чтобы защитить близких. Она во всем поддерживает Кёнхи. – Он тихо рассмеялся.

Сонджа кивнула, пытаясь представить себе его мать.

Исэк придвинулся к ее подушке, и она затаила дыхание. Неужели он испытывает к ней желание? Как это возможно? Исэк заметил, что, когда Сонджа волновалась, она слегка щурилась, как будто пыталась видеть лучше. Ему нравилось быть с ней – такой ловкой и спокойной, но не беспомощной – и это его привлекало; хотя он и сам не был беспомощным, Исэк знал, что ему не всегда хватает трезвости и практичности. Их путешествие из Пусана вымотало бы любого человека, не говоря о беременной женщине, но она ни разу не пожаловалась и не рассердилась. Всякий раз, когда он забывал есть или пить или надеть пальто, она напоминала ему об этом без малейших упреков. Исэк умел разговаривать с людьми, задавать вопросы и выслушивать; а она, казалось, понимала, как выжить, и это было именно тем, чего ему не хватало.

– Сегодня я хорошо себя чувствую. Нет тяжести в груди, – сказал он.

– Наверное, это из-за бани. И обед был хороший. Я не помню, когда мы так хорошо ели. В этом месяце мы два раза ели белый рис. Я чувствую себя богатой.

Исэк рассмеялся.

– Мне жаль, что я не могу каждый раз кормить тебя белым рисом.

Исэк не привык беспокоиться о еде, о том, где спать или что носить, но теперь, когда он был женат, он подумал, что должен научиться заботиться о семейных нуждах.

– Нет-нет, я не это имела в виду. Не обязательно иметь роскошные вещи. – Сонджа мысленно обругала себя, она не хотела, чтобы он счел ее балованной.

– Мне тоже нравится белый рис, – ответил он, хотя редко думал о том, что ел; он хотел прикоснуться к ее плечу, чтобы успокоить, но смутился, а потом лежал неподвижно, прижав руки к бокам.

Она хотела еще поговорить. Вот так перешептываться в темноте было легче, чем на пароме или в поезде.

– Твой брат очень интересный; моя мать упоминала, что он рассказывал забавные истории и смешил отца…

– Такого не должно быть, но я всегда любил его больше всех в семье. Когда мы росли, его часто ругали, потому что он ненавидел школу. У брата были проблемы с чтением и письмом, но он ладил с людьми и отличался замечательной памятью. Он никогда ничего не забывает, стоит ему услышать, он легко усваивает чужие языки просто со слуха. Он может немного говорить на китайском, английском и русском. И он всегда имел талант к механике. Все в нашем городе любили его, никто не хотел, чтобы он отправился в Японию. Мой отец мечтал, что он станет врачом, но это было невозможно, так как он не способен сидеть и учиться. В школе его отчитывали за то, что он недостаточно старался. Он предпочел бы быть больным, как я, и оставаться дома. Ко мне учителя приходили на дом, а иногда он просил меня сделать задания за него, когда он пропускал школу, чтобы пойти на рыбалку или плавать с друзьями. Я думаю, он уехал в Осаку, чтобы не спорить с отцом. Он хотел сам разбогатеть и не собирался учиться на врача. В Корее все только теряли деньги, там сделать капитал никто не мог.