Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 24 страниц)

– Это не может продолжаться долго. Япония проиграет войну. Это вопрос времени, – сказал Хансо без сожаления или радости. – Лучше остановить безумие раньше, чем позже, чтобы не погибало еще больше хороших мальчиков, не правда ли?

– Да-да, все так, – тихо отозвался Тамагучи.

Конечно, он хотел, чтобы Япония выиграла, и, несомненно, Хансо понимал, что у фермера не было интереса в скором окончании войны. Говорили о выработке авиационного топлива из ферментированного картофеля – если бы это произошло, и даже если бы правительство заплатило совсем немного или даже ничего, фермер рассчитывал, что цены на черном рынке взлетят еще выше. Одного-двух урожаев хватило бы, чтобы купить два огромных участка земли по соседству, хозяева которых состарились и потеряли интерес к работе. Владеть всем югом региона было мечтой деда Тамагучи и его собственной целью.

Хансо прервал мечты фермера.

– Ну и как мои постояльцы?

Тамагучи одобрительно кивнул.

– Они очень помогают. Я бы не хотел так загружать их работой, но, как вы знаете, мне не хватает мужчин…

– Они знали, что надо будет работать, – кивнул Хансо, понимая, что фермер думает в первую очередь о своей выгоде, но все нормально, пока Сонджа и ее семья не подвергаются жестокому обращению.

– Вы останетесь с нами сегодня? – спросил Тамагучи. – Слишком поздно для обратной дороги, и вы должны поужинать с нами. Кёнхи-сан исключительно хорошо готовит.

Тако не пришлось далеко провожать старую женщину. Когда Чанджин заметила дочь, склонившуюся посреди огромного поля, она подхватила длинную юбку и побежала как можно быстрее. Сонджа, услышав шаги, подняла голову. К ней бежала крошечная женщина в небеленом ханбоке, и Сонджа уронила мотыгу. Маленькие плечи, седой узелок волос, короткая широкая блузка… Мама? Как это возможно? Сонджа растоптала картофель на пути, чтобы скорее добраться до нее.

– О, дитя мое. Моя девочка. О, дитя мое.

Сонджа обнимала мать так крепко, что могла ощутить остроту и хрупкость косточек Чанджин, почти не прикрытых плотью. Ее мать стала совсем невесомой.

Хансо быстро поужинал и пошел в сарай. Он хотел просто посидеть там, чтобы никто не суетился вокруг него. Он предпочел бы и есть с Сонджей и ее семьей, но не хотел обидеть Тамагучи. За ужином он думал только о мальчике. В сарае он понял, что Кёнхи сделала два ужина: японский для семьи Тамагучи и корейский для своих. В сарае корейцы ужинали за низким, покрытом клеенкой столом, который Ким сам устроил для них. Когда вошел Хансо, все подняли глаза.

Вечером животные вели себя спокойнее, но не молчали. Корейцы были размещены в задней части сарая, а животные ближе к выходу, рядом со стогом сена. Ким построил деревянную перегородку, и он с мальчиками спал с одной стороны, а женщины с другой. Чанджин, которая сидела на земле между внуками, встала и поклонилась Хансо. По дороге на ферму она много раз благодарила его, и теперь, воссоединившись с семьей, продолжала повторять благодарность, держась за внуков, которые выглядели смущенными.

Кёнхи все еще была в кухне фермы, мыла посуду после ужина. Когда она закончит с этим, подготовит гостевую комнату для Хансо. Ким ушел в пристройку за сараем, которую приспособили для мытья: он грел воду для всех. Кёнхи и Ким усердно занимались делами, чтобы Сонджа могла спокойно поговорить с матерью. Никто не знал, почему Хансо потрудился привезти Чанджин из Кореи. Пока мать вытирала слезы, Сонджа наблюдала за Хансо.

Хансо сел на кипу сена напротив мальчиков.

– Вы хорошо поужинали? Вы сыты? – спросил Хансо на простом корейском языке.

Мальчики удивились, что Хансо так хорошо говорит по-корейски. Они думали, что человек, который привез бабушку, японец, потому что он был хорошо одет, а Тамагучи-сан относился к нему с подчеркнутым уважением.

– Ты Ноа, – сказал Хансо, внимательно глядя на лицо мальчика. – Тебе двенадцать лет.

– Да, господин, – ответил Ноа, разглядывая мужчину в прекрасной одежде и красивых кожаных ботинках, который выглядел как судья или важный человек из фильма.

– Тебе нравится на ферме?

– Да, господин.

– А мне почти шесть лет, – перебил его Мосасу, который всегда так делал, стоило старшему брату заговорить. – Мы едим здесь много риса. Я могу съесть целые чашки риса. Тамагучи-сан сказал, что мне нужно хорошо питаться, чтобы расти. Он сказал мне есть не картофель, а рис! Вам нравится рис, господин? – спросил мальчику Хансо. – У нас с Ноа сегодня будет ванна. В Осаке мы не могли часто принимать ванну, потому что не было топлива для горячей воды. Мне нравится купаться. На ферме лучше, чем в городе. А вам нравятся ванны? Вода такая горячая, и кончики пальцев становятся морщинистыми, как у старика. – Мосасу широко открыл глаза. – А лицо не морщится, потому что я молодой.

Хансо рассмеялся. У младшего ребенка отсутствовала формальная вежливость Ноа. Он вел себя очень свободно.

– Я рад, что вы хорошо питаетесь. Это радует. Тамагучи-сан сказал, что вы, ребята, отличные работники.

– Спасибо, господин, – сказал Мосасу, желая задать побольше вопросов, но остановился, когда мужчина обратился к его брату.

– Каковы твои обязанности, Ноа?

– Мы чистим стойла, кормим животных и заботимся о курах. Я также веду записи для Тамагучи-сан, когда мы ходим на рынок.

– Ты скучаешь по школе?

Ноа не ответил. Он скучал по математике и японской каллиграфии. Ему не хватало тишины и сосредоточенности той работы – тогда никто не беспокоил его, пока он делал домашнее задание. На ферме никогда не находилось времени на чтение, и у него не было собственных книг.

– Мне сказали, что ты очень хороший ученик.

– В прошлом году школы было не много.

Занятия часто отменяли. В отличие от других мальчиков, Ноа не любил тренировки штыковых атак и бессмысленные упражнения на случай воздушного налета. Хотя он скучал по дяде Ёсопу, на ферме ему казалось лучше, чем в городе, потому что здесь он чувствовал себя в безопасности. Здесь не было слышно самолетов, и питались они обильно и вкусно. Они ели яйца каждый день и пили свежее молоко. Он крепко спал и просыпался, чувствуя себя хорошо.

– Когда война закончится, ты вернешься в школу? – спросил Хансо.

Ноа кивнул.

Сонджа задумалась, как они будут справляться. После войны она планировала вернуться в Йондо, но ее мать сказала, что там ничего не осталось. Правительство повысило налоги на пансионы, и владелец продал здание японской семье. Девочки-служанки уехали на фабрику в Маньчжурии, и с тех пор от них не было новостей. Когда Хансо нашел Чанджин, она служила экономкой у японского торговца в Пусане и спала в складском помещении.

Хансо вытащил из кармана пиджака два комикса.

– Вот.

Ноа принял книги вежливо, обеими руками, как учила его мать. Текст был на корейском.

– Спасибо, господин.

– Ты читаешь по-корейски?

– Нет, господин.

– Ты можешь научиться, – сказал Хансо.

– Тетя Кёнхи может нам прочитать, – сказал Мосасу. – Дяди Ёсопа здесь нет, но когда мы увидим его в следующий раз, мы можем его удивить.

– Вы, мальчики, должны научиться читать по-корейски. Однажды вы сможете вернуться на родину, – сказал Хансо.

– Да, господин, – сказал Ноа.

Он представлял себе Корею мирным местом, где все будет хорошо. Его отец сказал, что Пхеньян, где он вырос, был красивым городом, а Йондо, родной город его матери, – безмятежным островом с обильной рыбой в сине-зеленых водах.

– Откуда вы, сэр? – спросил Ноа.

– Из Чеджу. Это недалеко от Пусана, откуда родом твоя мать. Это вулканический остров. Там есть апельсины. Люди из Чеджу являются потомками богов. – Он подмигнул. – Однажды я отвезу тебя туда.

– Я не хочу жить в Корее, – воскликнул Мосасу. – Я хочу остаться здесь, на ферме.

Сонджа погладила Мосасу по спине.

– Мама, мы должны жить на ферме всегда. Дядя Ёсоп ведь тоже скоро приедет, верно? – спросил Мосасу.

Вошла Кёнхи, и Мосасу побежал к ней с комиксами.

– Ты можешь прочитать это для меня?

Кёнхи кивнула, и Мосасу отвел ее к стопке сложенных футонов, которые они использовали в качестве стульев.

– Ноа, иди к нам, я почитаю вам.

Ноа быстро поклонился Хансо и присоединился к Кёнхи и Мосасу. Чанджин последовала за Ноа, оставив Сонджу за столом. Когда та хотела встать, Хансо жестом попросил ее остаться на месте. Он выглядел серьезным.

– Подожди, я хочу знать, как дела у тебя.

– Я в порядке, спасибо. – Ее голос дрогнул. – Спасибо, что привез мою мать.

– Ты спрашивала, нет ли новостей о ней, и я подумал, что лучше ей будет перебраться сюда. В Японии плохо, но в Корее сейчас гораздо хуже. Когда война закончится, ситуация наладится, но пока она стабилизируется, может пройти немало времени.

– Что ты имеешь в виду?

– Когда американцы одержат победу, мы не знаем, что сделают японцы. Они выведут войска из Кореи, но кто будет управлять там? Что станет с корейцами, которые поддерживали японцев? Будет немало крови и смуты. Тебе нужно думать о сыновьях, а им – держаться подальше от этой заварушки.

– А что ты будешь делать? – спросила она.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Я позабочусь о себе и своих людях. Ты же не думаешь, что я доверю свою жизнь кучке политиков? Им ни до кого нет дела.

Сонджа подумала, что, вероятно, он прав, но может ли она доверять ему? Она начала подниматься, но Хансо покачал головой.

– Так трудно говорить со мной? Сядь, пожалуйста.

Сонджа села.

– Я должна заботиться о своих сыновьях. Ты должен это понимать.

Мальчики впились взглядами в страницы комиксов. Кёнхи читала с чувством, и даже Чанджин смеялась вместе с детьми. Они были поглощены комиксом, а их лица казались более мягкими и спокойными, чем обычно.

– Я помогу вам, – сказал Хансо. – Не нужно беспокоиться о деньгах или…

– Ты уже помог нам, потому что у меня не было выбора. Когда война закончится, я сама позабочусь о них. Я заработаю…

– Когда война закончится, я смогу найти вам дом и дать деньги на мальчиков. Они должны ходить в школу, а не убирать навоз за коровами. Твоя мать и невестка тоже могут поселиться с вами. Я найду хорошую работу для твоего шурина.

– Я не могу объяснить все это своей семье, – сказала Сонджа.

Чего он хочет? Конечно, он не мог больше желать ее. Она – вдова двадцати девяти лет с двумя маленькими детьми, которых надо кормить и воспитывать. Сонджа не могла представить себе, что какой-то мужчина может захотеть ее. Она и прежде не отличалась красотой. Простая женщина с плоским лицом, неровной кожей, на которой от солнца появились первые морщины. Ее тело было сильным и плотным, более массивным, чем в юности. Иногда она чувствовала себя здоровым сельскохозяйственным животным, которое однажды станет бесполезным. И до этого дня важно убедиться, что ее мальчики будут в порядке, когда она уйдет.

– И что бы сказали об этом твои дочери? – спросила она шепотом.

– Моя семья не имеет к этому никакого отношения.

– Я понимаю. – Сонджа сглотнула, ее язык был сухим. – Я благодарна за эту возможность – работать и находиться в безопасности. Но когда война закончится, я получу другую работу и смогу обеспечить мальчиков и мою мать.

8

Война закончилась быстрее, чем Хансо предсказал, но даже он не мог представить себе, какой будет последняя бомбардировка.^[23] Бункер защитил Ёсопа от худшего, но когда он наконец вышел на улицу, горящая стена от соседнего деревянного сарая опалила его справа, охватив оранжево-синим пламенем. Кто-то потушил огонь, и люди Хансо нашли его в жалкой больнице в Нагасаки.

Звездным вечером Хансо привез Ёсопа на ферму Тамагучи в кузове американского армейского грузовика. Мосасу первым увидел машину и бросился к загону со свиньями, чтобы достать бамбуковые копья. Семья стояла у полуоткрытой двери сарая, наблюдая за грузовиком.

– Вот, – выдохнул Мосасу, раздавая грохочущие полые копья матери, бабушке, брату и тете, удерживая два оставшихся. Ким Чанго в это время принимал ванну.

Мосасу громко прошептал брату:

– Надо вызвать господина Кима. Отдай ему это оружие. – Он подал Ноа копье для Кима.

Дырявый свитер Ноа свисал свободно над многократно залатанными брюками. Он был слишком велик для него.

– Война окончена, – твердо заявил Ноа. – Наверное, это люди господина Хансо. Положи это, пока сам себе не навредил.

Грузовик остановился, и два корейца, работавшие на Хансо, вытащили носилки с Ёсопом. Кёнхи опустила копье, позволив ему упасть на мягкую землю, и положила руку на плечо Мосасу, чтобы успокоить его. Хансо вышел из кабины грузовика, а водитель, рыжий американский солдат, держался позади. Мосасу уставился на солдата. У водителя была светлая веснушчатая кожа и бледные желтовато-рыжие волосы, напоминавшие огонь. Хансо явно не опасался его. Вернувшись из Осаки, Хару-сан, глава местной ассоциации жителей, который обычно распределял пайки, предупредил детей, что американцы убивают всех без разбора, поэтому при виде любого американского солдата надо бежать и прятаться. Когда водитель заметил, что Мосасу смотрит на него, он помахал ему, показывая в улыбке ровные белые зубы.

Кёнхи медленно подошла к носилкам. При виде ожогов Ёсопа она зажала рот обеими руками. Несмотря на ужасающие новости о бомбежках, она верила, что Ёсоп жив, что он не умрет вот так – неизвестно где и как. Она постоянно молилась о нем, и теперь он был дома. Она опустилась на колени и поклонилась. Все молчали, пока она не поднялась. Хансо кивнул изящной красивой женщине, которая плакала, и передал ей большой пакет, завернутый в бумагу, там был запас бинтов и ожоговой мази из Америки.

– Там вы найдете лекарство. Смешайте маленькую ложку порошка с водой или молоком и давайте ему на ночь, чтобы он мог спать.

– Что это? – спросила Кёнхи.

Сонджа стояла рядом со своей невесткой и ничего не говорила.

– Ему это нужно. Против боли, но нехорошо принимать это средство слишком долго, потому что оно вызывает привыкание. Обязательно меняйте повязки. Перед тем, как использовать бинты, проварите их в кипятке. Ему понадобится мазь. Сможете все это делать?

– Спасибо за все, что вы сделали для нас, – сказала Кёнхи Хансо, который лишь покачал головой и ничего не ответил.

Он оставил их, чтобы поговорить с фермером. Ким, который к тому времени вернулся, закончив омовение, последовал за Хансо. Женщины и мальчики проводили мужчин с носилками внутрь сарая и показали, где положить Ёсопа. Кёнхи перенесла поближе к нему свою постель.

Через некоторое время Хансо и его люди уехали, не попрощавшись. Фермер не жаловался на появление еще одного корейца, потому что остальные исправно трудились. Тамагучи чувствовал, что скоро наступит время, когда они попросят у него денег на дорогу и уйдут, и он стремился использовать их как можно эффективнее. Даже если он сможет заменить всех корейцев японскими ветеранами, ему нужно сохранить связи с Хансо. Так что, если тот привез еще одного корейца, пусть остается.

Грузовик регулярно посещал ферму, но Хансо не появлялся неделями. Ёсоп страдал. Он потерял слух на правом ухе. Лекарственный порошок закончился, а Ёсопу было ненамного лучше. По вечерам он кричал, как ребенок. В течение дня он пытался помогать на ферме, ремонтировать инструменты или брался сортировать картофель, но боль была слишком сильна и мешала ему работать. Время от времени Тамагучи из жалости давал алкоголь, который помогал Ёсопу забыться. Однако когда Кёнхи начала просить об этом каждый день, он сказал ей, что не может помочь, не потому, что он был скупым человеком, а потому что опасался, что гость превратится в пьяницу.

Через месяц Хансо вернулся. Солнце стояло высоко, и рабочие только что пришли с поля на обед. В холодном сарае Ёсоп был один. Услышав шаги, он поднял голову, а затем снова опустил ее на соломенную подушку. Хансо поставил два ящика, а затем сел на толстую доску, которая использовалась в качестве скамьи. Несмотря на элегантный костюм и лакированные кожаные туфли, Хансо в сарае чувствовал себя непринужденно, не обращая внимания на запахи от животных и сквозняк.

Ёсоп сказал:

– Вы отец мальчика, не так ли?

Хансо изучил лицо, покрытое рубцами. Правое ухо Ёсопа представляло собой бесформенный красный кусок мяса.

– Вы поэтому все это делаете? – спросил Ёсоп.

– Ноа – мой сын, – ответил Хансо.

– Мой брат дал ребенку имя. Мальчик ничего другого не должен знать.

– Я тоже могу дать ему имя.

– У него есть имя.

Ёсоп нахмурился, самое маленькое движение причиняло ему боль. Ноа говорил с интонациями Исэка, так же ел аккуратно пережевывая пищу. Он во всем подражал Исэку. В свободное время Ноа доставал свои старые школьные тетради и упражнялся, хотя никто не говорил ему это делать. Ёсоп никогда бы не поверил, что этот якудза – биологический отец Ноа, если бы не поразительное сходство. Со временем сам Ноа заметит это. Ёсоп не упоминал об этом в разговорах с Кёнхи, но даже если бы она догадалась об истине, она вряд ли стала говорить о своих подозрениях мужу, не желая навредить Сондже, которая стала для нее родной сестрой.

– У вас нет сына, – догадался Ёсоп.

– Ваш брат был добр, он помог Сондже, но я бы позаботился о ней и моем сыне.

– Она, должно быть, не хотела этого.

– Я предлагал позаботиться о ней, но она не хотела быть моей женой в Корее, потому что у меня есть японская жена в Осаке.

Лежа на спине, Ёсоп уставился на крышу сарая. Неровные полосы света падали сквозь щели в крыше. Клубы пыли стояли в лучах. До ожогов он никогда не замечал таких мелочей, и никогда прежде ни к кому не испытывал такой ненависти. Ёсоп ненавидел этого человека: его дорогую одежду, его роскошные ботинки, его уверенность, его дьявольскую неуязвимость. Он ненавидел его за то, что тот был здоров. У него не было права требовать ребенка, которого так любил его покойный брат.

Хансо видел гнев Ёсопа.

– Она хотела, чтобы я ушел, поэтому сначала я ушел, но планировал вернуться. А потом она исчезла. Оказалось, что вышла замуж. За вашего брата.

Ёсоп не знал, во что верить. Исэк не желал обсуждать происхождение Ноа.

– Вы должны оставить Ноа в покое. У него есть семья.

Хансо скрестил руки на груди и улыбнулся, прежде чем заговорить.

– Сукин сын, я заплатил за жизнь каждого из вас. Без меня вы все были бы мертвы.

Ёсоп немного передвинулся и содрогнулся от боли.

– Сонджа сказала? – спросил Хансо.

– Достаточно посмотреть на лицо мальчика. Но я отлично знаю, что вы не какой-то там святой. Я знаю, что вы из себя представляете…

Хансо громко рассмеялся, он не испытывал уважения к прямолинейности Ёсопа.

– Мы скоро вернемся домой, – сказал Ёсоп, закрывая глаза.

– Пхеньян контролируется русскими, а американцы стоят в Пусане. К кому из них вы хотите вернуться?

– Это не навсегда, – сказал Ёсоп.

– Там голод.

– Я покончил с Японией.

– И как вы вернетесь в Пхеньян или Пусан? Вы даже не в состоянии пройти по ферме.

– Компания должна мне заработную плату. Когда я буду здоров, я вернусь в Нагасаки, чтобы получить мои деньги.

– Когда вы в последний раз читали газету? – Хансо вытащил из одного из принесенных им ящиков пачку корейских и японских газет и положил ее рядом с Ёсопом.

Тот взглянул на газеты, но не взял их.

– Вы не получите денег, – медленно проговорил Хансо, как будто обращался к капризному ребенку. – Компания никогда не заплатит вам. Нет записей о вашей работе, и вы ничего не сможете доказать. Правительство хочет, чтобы бедные корейцы уехали, но не даст вам денег на проезд.

– Что вы имеете в виду? Откуда вы это знаете? – спросил Ёсоп.

– Просто знаю. Я знаю Японию, – сказал Хансо, пожав плечами.

Он прожил среди японцев всю свою взрослую жизнь. Его тесть был самым влиятельным японским ростовщиком в Кансай. Хансо мог со всей уверенностью сказать: когда японцы не хотели решать проблему, никто и ничто не мог заставить их это сделать. В этом смысле они были так же упрямы, как корейцы.

– Вы знаете, как трудно получить деньги от японцев? Если они не хотят платить вам, они никогда не заплатят.

Ёсоп почувствовал сильный жар.

– Каждый день, вместо каждого судна, которое отправляется в Корею, заполненное идиотами, желающими вернуться домой, прибывают два судна с беженцами, которым нечего есть. И они будут работать за кусок хлеба. Женщины готовы стать шлюхами, чтобы накормить детей. Вы живете мечтой о доме, которого больше нет.

– Мои родители там.

– Нет. Их больше нет.

Ёсоп повернулся, чтобы посмотреть в глаза Хансо.

– Почему, по-вашему, я привез только мать Сонджи? Вы действительно думаете, что я не попытался найти ваших родителей?

– Вы не знаете, что с ними случилось, – сказал Ёсоп; ни он, ни Кёнхи не получали вестей от них уже больше года.

– Они были расстреляны. Все землевладельцы, которые были достаточно глупы, чтобы остаться на Севере, были расстреляны коммунистами.

Ёсоп заплакал и закрыл глаза.

Сказанное было ложью, но Хансо не видел в этом беды. Если родители этих людей еще не были мертвы, значит, голодали и находились в опасности, скорая их смерть была неизбежной. Им повезло, если их сразу расстреляли, условия на оккупированном коммунистами Севере были ужасными. Нет, он не знал наверняка, живы родители Ёсопа и Кёнхи или нет, и да, он мог бы узнать, если бы захотел рисковать своими людьми, но он не видел в этом смысла. Отыскать мать Сонджи удалось легко – на это ушла всего пара дней. С его точки зрения, для Ёсопа и Кёнхи потерять родителей было разумнее, иначе они из какого-то нелепого чувства долга вернулись бы в Корею вместе с Сонджей и мальчиками. Нет, они должны остаться в Японии. Хансо не позволит сыну уехать в Пхеньян.

Хансо вынул из ящика большую бутылку крепкой соджу.^[24] Он открыл ее, передал Ёсопу, затем вышел из сарая, чтобы поговорить с Тамагучи о платеже.

Закончив работу, Сонджа обнаружила, что Хансо ждет ее. Он сидел один в дальнем конце сарая, на большом расстоянии от мальчиков, которые читали. Ёсоп крепко спал. Кёнхи и Чанджин были в большом доме, а Ким грузил мешки с картофелем в холодное хранилище. Хансо первым приветствовал ее взмахом руки. Сонджа остановилась напротив него.

– Тамагучи сказал мне, что хотел бы усыновить твоих сыновей, – сказал Хансо тихо.

– Как это?

– Я сказал ему, что ты никогда не согласишься. Он предложил взять только одного из них. Бедняга! Не волнуйся, он не сможет их забрать.

– Скоро мы поедем в Пхеньян, – сказала она.

– Нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Там все мертвы. Родители Кёнхи. Родственники Ёсопа. Все, кто владел землей. Так случается, когда правительства меняются.

Сонджа села.

– Да, это печально, но ничего не поделать, – добавил Хансо.

Сонджа была прагматичной женщиной, но даже она считала, что Хансо слишком жесток.

– Ты должна думать про обучение Ноа. Я привез ему книги для подготовки к вступительным экзаменам в колледж.

– Но…

– Вы не можете вернуться домой. Вам придется ждать, пока ситуация не стабилизируется.

– У моих мальчиков нет здесь будущего. Если мы теперь не можем вернуться домой, мы сделаем это, когда станет безопаснее. – Ее голос дрогнул, но внутренняя решимость была сильна.

Хансо помолчал.

– Что бы вы ни решили делать позже, время идет, и Ноа должен учиться в университете. Ему двенадцать.

Сонджа думала о школе для Ноа, но не знала, как она будет платить за учебу. У них не хватало денег даже для возвращения домой. Ёсоп и женщины много раз обсуждали это.

– Ноа должен учиться, пока он в этой стране. Корея будет в хаосе еще долго. Кроме того, он отличный ученик, он прекрасно знает японский. Когда он поедет домой, у него будет диплом хорошего японского университета. Сейчас все богатые корейцы отправляют своих детей учиться за границу. Если Ноа поступит в университет, я заплачу за его учебу. И я заплачу за Мосасу…

– Нет, – воскликнула она. – Нет!

Он решил не спорить с ней, потому что она была упрямой. Он знал это. Хансо указал на ящики.

– Я привез мясо и сушеную рыбу. Там еще консервированные фрукты и шоколад из Америки. Я привез то же самое для семьи Тамагучи, так что вам не нужно делиться с ними. Еще там есть ткань. Думаю, всем вам нужна новая одежда. Там ножницы, нитки и иглы, – добавил он, гордясь собой.

Сонджа не знала, что ей теперь делать. Она не хотела быть неблагодарной. Ей было стыдно за свою жизнь, за бессилие.

– Я привез несколько газет. Попросите кого-нибудь прочитать их вам. Вы сами поймете, что не можете сейчас вернуться в Корею. Там вы погубите мальчиков.

Сонджа нахмурилась.

– Ты заставил меня приехать сюда, и теперь пытаешься заставить меня остаться в Японии. Ты говоришь, что так лучше для мальчиков…

– Я привел их на ферму. И я не ошибся.

– Я тебе не доверяю.

– Ты пытаешься причинить мне боль, Сонджа. Это не имеет никакого смысла. – Он покачал головой. – Твой муж хотел, чтобы мальчики ходили в школу. Я хочу того же, Сонджа. Ты и я… мы хорошие друзья, – спокойно сказал он. – Мы всегда будем друзьями. И у нас всегда будет Ноа. – Он подождал, не скажет ли она что-нибудь, но ее лицо оставалось непроницаемым. – И твой зять знает. О Ноа. Это не я сказал ему, он сам понял.

Сонджа закрыла рот руками.

– Тебе не нужно волноваться. Все будет отлично. Если вы хотите вернуться назад в Осаку, Ким все устроит. Отказ от моей помощи эгоистичен. Ты должна дать своим сыновьям шанс. И для этого я тебе нужен.

Прежде чем она успела ответить, в сарай вошел Ким.

– Босс, – сказал он. – Рад видеть вас. Могу ли я предложить вам что-нибудь выпить?

Хансо отказался, и Сонджа поняла, что ничего ему не предложила.

– Итак, ты готов вернуться в Осаку? – спросил Хансо, глядя на Кима.

– Да, – улыбнулся тот.

– Мальчики, – сказал Хансо громко, – как вам книги?

Ким жестом позвал их, и мальчики побежали к нему.

– Ноа, ты хочешь вернуться в школу? – спросил Хансо.

– Да, господин. Но…

– Если ты хочешь в школу, вам нужно вернуться в Осаку.

– А как же ферма? И Корея? – спросил Ноа.

– Некоторое время вы не сможете вернуться в Корею, но пока ваша голова не должна пустовать, – улыбнулся Хансо. – Что ты думаешь об экзаменационных книгах, которые я вам привез? Они сложны?

– Да, господин, но я хочу их изучить. Мне нужен словарь.

– Я достану его для тебя, – гордо сказал Хансо. – Учитесь, и я отправлю вас в школу. Важно, чтобы старые корейцы поддерживали молодых. Иначе как мы построим великую нацию?

Ноа просиял, и Сонджа ничего не могла возразить.

– Но я хочу остаться на ферме, – прервал его Мосасу. – Это несправедливо. Я не хочу возвращаться в школу. Я ненавижу школу.

Хансо и Ким рассмеялись.

Ноа потянул Мосасу к себе и поклонился. Они направились в другую часть сарая. Когда они были достаточно далеко от взрослых, Мосасу сказал Ноа:

– Тамагучи-сан говорит, что мы можем остаться здесь навсегда. Он сказал, что мы можем стать его сыновьями.

– Мосасу, мы не можем жить в этом амбаре.

– Мне нравятся куры. Они не клюют меня, даже когда я забираю яйца. В сарае приятно спать.

– Заговоришь по-другому, когда станешь старше, – сказал Ноа, взвешивая на руках толстые тома экзаменационных книг. – Аппа хотел, чтобы мы пошли в университет и стали образованными людьми.

– Я ненавижу книги, – сказал Мосасу, нахмурившись.

– А я люблю их. Я могу читать книги весь день и больше ничего не делать. Аппа тоже любил читать.

Мосасу пихнул Ноа в бок, и тот рассмеялся.

– Брат, каким был аппа? – Мосасу сел и серьезно посмотрел на Ноа.

– Высоким. И с такой же светлой кожей, как у тебя. Он носил очки, как я. Он очень хорошо учился и читал книги. Ему нравилось учиться. Он был счастлив, когда читал, он сам мне так сказал. – Ноа мечтательно улыбнулся.

– Как и ты, – сказал Мосасу. – Но не как я. Ну, мне нравится манга.

– Это не настоящее чтение.

Мосасу пожал плечами.

– Аппа дразнил дядю Ёсопа и мог заставить его рассмеяться. Аппа научил меня писать и помнить наизусть таблицу умножения. Я первым в классе ее выучил.

– Он был богат?

– Нет. Пасторы не бывают богатыми.

– Я хочу быть богатым, – заявил Мосасу. – Я хочу иметь большой грузовик и водителя.

– Я думал, ты хочешь жить в сарае, – сказал Ноа, улыбаясь, – и собирать куриные яйца каждое утро.

– Я бы предпочел иметь грузовик, как у господина Хансо.

– Я предпочел бы стать образованным человеком, как аппа.

– Я хочу заработать много денег, чтобы мама и тетя Кёнхи больше не должны были работать.

9

Осака, 1949

После того как семья вернулась в Осаку, Хансо поручил Киму работу по сбору денег с владельцев магазинов на рынке Цурухаси. В обмен на эти сборы компания Хансо предоставляла им защиту и поддержку. Естественно, никто не хотел отдавать даже эти незначительные суммы, однако выбора не было. В редких случаях, когда кто-то отчаянно жаловался на бедность или отказывался платить, Хансо отправлял в лавку других людей, а не вежливого Кима.

Все, кто работал на Хансо, как японцы, так и корейцы, понимали, что являются частью большой системы, и прилагали особые усилия, чтобы не привлекать к себе внимания. За исключением сильной близорукости, Ким был безупречен: приятные манеры, скромность, добросовестность и исполнительность. Он служил чистой оберткой для грязного дела.

Субботним вечером, только что собрав платежи за неделю – более шестидесяти пакетов наличных, каждый из которых помечен названием лавки или именем владельца, – Ким добрался до припаркованного на улице седана Хансо. Ким поклонился боссу, который вышел из машины, распорядившись, чтобы водитель забрал его позже.

– Давай выпьем, – сказал Хансо, похлопав Кима по спине.

Они прошли в сторону рынка. Вдоль дороги люди постоянно кланялись Хансо, и он отвечал им кивками. Потом он остановился.

– Я отведу тебя в новое заведение. Красивые девушки. Тебе нужно это после долгой жизни в сарае.

Ким рассмеялся от удивления. Обычно босс не обсуждал подобные темы.

– Тебе нравится замужняя женщина, – сказал Хансо. – Я знаю.

Ким не нашелся, что ответить.

– Невестка Сонджи, – сказал Хансо, глядя прямо перед собой и решительно продвигаясь по узкой улочке. – Она по-прежнему красива. Ее муж больше не может удовлетворять ее. Он стал много пить, не так ли?

Ким снял очки и протер платком толстые линзы. Он любил Ёсопа и чувствовал перед ним определенную вину. Ёсоп много пил, но он не был плохим человеком. Соседи все еще восхищались им. Когда Ёсоп чувствовал себя достаточно хорошо, он помогал мальчикам со школьными заданиями и учил их корейскому языку. Иногда он чинил машины на фабриках, но не мог работать регулярно.

– Как дела дома? – спросил Хансо.

– Я никогда не жил так хорошо. – Ким говорил правду. – Еда вкусная. Дом очень чистый.

– Женщинам нужен работающий мужчина, способный заботиться о них. Но я беспокоюсь, что ты слишком привязался к замужней.

– Босс, я все чаще думаю о возвращении домой. Не в Тэгу, а на Север.

– Снова? Нет, даже слышать не хочу. Меня не волнует твоя дружба с местными социалистами, но не вздумай поверить в это конское дерьмо о возвращении на родину. Впрочем, южное правительство Миньдан не лучше. Либо тебя убьют на Севере, либо ты будешь голодать на Юге. И там все ненавидят корейцев, которые жили в Японии. Я знаю, о чем говорю. Если ты уедешь туда, я больше не буду помогать тебе. Никогда.