Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 24 страниц)

Коичи хотел задать другой вопрос, но его сестры-близнецы, которые стояли теперь рядом с ним, ущипнули его. Контроль за мальчиком был семейным делом.

– Почти через двести лет после смерти Тады Касуке правящий клан перепробовал все, что в их силах, чтобы успокоить дух мученика и снять проклятие. Должно быть, это сработало, потому что конструкция снова стоит прямо! – Гид поднял обе руки резко вверх и указал на здание за ним.

Толпа рассмеялась. Коичи уставился на изображение замка на мольберте.

– Как? Как же снять проклятие? – спросил Коичи.

Его сестра Уме наступила ему на ногу, но Коичи было все равно.

– Чтобы успокоить духов, правящий клан объявил Тада Касуке мучеником и дал ему новое имя в загробной жизни. В конечном счете главное – чтобы правда оказалась признана!

Коичи снова открыл рот, но на этот раз Ноа подошел, осторожно поднял сына на руки и отнес его к Ризе, которая сидела с матерью на скамейке. Люди в толпе заулыбались.

– Папа, это было так интересно, да?

– Конечно, – ответил Ноа.

Удерживая мальчика на руках, он всегда вспоминал Мосасу, который легко засыпал в его объятиях, укладывая круглую голову на плечо Ноа.

– Могу я проклясть кого-нибудь? – спросил Коичи.

– На кого ты хочешь наложить проклятие?

– На Умеко. Она специально наступила мне на ногу.

– Это не очень приятно, но не оправдывает проклятие, дорогой.

– Но я могу отменить проклятие, если захочу.

– О, это не так легко сделать, Коичи-тян. И что бы ты сделал, если бы кто-то проклял тебя?

Эта мысль поразила Коичи.

6

Йокогама, июль 1974 года

Харуки Тотояма женился на Аяме, швее из мастерской, потому что так захотела его мать. Это было мудрым решением. Когда его матери диагностировали рак желудка и она больше не могла управлять мастерской и заботиться о Дайсукэ, Аяме точно знала, что делать. В течение двух лет Аяме умело вела бизнес, ухаживала за свекровью и заботилась о Дайсукэ. Когда Тотояма-сан умерла после долгих страданий, Харуки спросил свою измученную жену, что он должен делать с мастерской матери, и ответ Аяме удивил его.

– Мы должны продать ее и переехать в Йокогаму. Я не хочу больше жить в Осаке. Мне никогда не нравилось здесь работать. Просто я не хотела разочаровывать твою мать. Нам больше не нужно беспокоиться о деньгах. Если будет свободное время, я хочу научиться выпекать торты. Дайсукэ нравятся торты. Я останусь дома и позабочусь о нем.

Харуки не мог отказать Аяме. На деньги от продажи бизнеса Харуки купил прекрасную трехкомнатную квартиру возле старого кладбища в Йокогаме. В квартире была двойная духовка для тортов Аяме.

Один телефонный звонок Мосасу привел к тому, что начальник полиции Йокогамы предложил Харуки такое же место, что он занимал в Осаке. Естественно, Мосасу и Соломон обрадовались, что Харуки наконец перебрался в Йокогаму. Однако Соломону так и не разрешили встретиться с младшим братом Харуки, который ужасно боялся детей.

Дайсукэ было почти тридцать лет, но по уму он так и остался ребенком лет пяти-шести. Он не мог часто выходить на улицу, потому что шум, толпы и яркие огни его расстраивали. Болезнь и смерть матери стали для него катастрофой, но Аяме умела успокоить Дайсукэ. В новом доме она создала для него удобный, предсказуемый распорядок дня, а поскольку в Йокогаме проживало много иностранцев, Аяме смогла найти американского учителя специального образования, который приходил к Дайсукэ пять дней в неделю. Харуки был благодарен жене за ее заботу и дальновидность. На пять лет старше его, воспитанная в глубоко консервативной буддийской семье старшая дочь, она обладала поразительной способностью терпеть.

Дайсукэ вздремнул днем, поел, затем три часа занимался, играл и слушал истории учительницы, мисс Эдит. Тем временем Аяме отправилась в общественную баню. Июльская жара в Йокогаме допекала меньше, чем в Осаке, и Аяме с удовольствием гуляла. У нее оставалось больше часа до ухода мисс Эдит, поэтому она выбрала более длинный путь через лесистый парк напротив кладбища. Сумерки еще не опустились, все заливал голубоватый свет. Под пологом листвы Аяме чувствовала себя чистой и радостной. На ужин она собиралась купить несколько шампуров якитори, которые так любил Дайсукэ, их можно было взять у пожилой пары в нескольких кварталах от дома.

Внезапно она услышала шорох ветвей. С детства Аяме любила птиц, даже огромных черных воронов, которых боялись другие дети, а потому осторожно подошла к плотным кустам. Сквозь ветви она увидела красивого мужчину, прислонившегося к широкому стволу дерева, глаза его были закрыты, брюки спущены к коленям, а другой мужчина опустился перед ним, припав головой к бледным бедрам первого мужчины. Аяме затаила дыхание и тихо отступила на основную тропу. Сердце ее отчаянно колотилось, сухая трава колола ноги через сандалии. Аяме бежала, пока не оказалась на улице, среди пешеходов.

Аяме вытерла пот со лба. Когда в последний раз муж хотел ее? Предложение о браке сделала его мать, и в краткий период ухаживания Харуки отличался добротой и внимательностью. Она вышла замуж не девственницей, прежде у нее были двое мужчин, которые отказались жениться на ней. Еще один человек, дистрибьютор тканей, преследовал ее в течение нескольких месяцев, но когда Аяме узнала, что он женат, она отказалась пойти с ним в мотель. В отличие от других мужчин, Харуки никогда не звал ее в мотель. Она думала, что он стеснялся, так как она работала с его матерью.

Вначале, когда они с Харуки пытались завести ребенка, он занимался с ней любовью регулярно – быстро и аккуратно, уважая ее пожелания. После двух лет стараний врачи решили, что она бесплодна, и они перестали заниматься сексом. Аяме сосредоточилась на доме, жила в одном ритме с Дайсукэ и рано ложилась спать, а Харуки просыпался поздно и ложился спать за полночь. В том, что Харуки и она больше не спали вместе, Аяме обвиняла себя: она старше, у нее фигура слишком худая. Она ела изо всех сил, налегала на сласти, но не могла набрать вес. Она не умела и не хотела наряжаться, обходилась черными и серыми простыми вещами – шерстяными зимой и льняными и хлопчатобумажными летом.

По дороге домой, покупая якитори для Дайсукэ, Аяме вспоминала того мужчину, прислонившегося к дереву, его восторженное лицо. Может, Харуки хотел, чтобы она встала на колени перед ним? Она никогда прежде не видела, чтобы кто-то другой занимался любовью, хотя прочитала два романа Д. Х. Лоуренса. В свои тридцать семь лет Аяме хотела знать больше о том, чего сама еще не делала.

Аяме взглянула на наручные часы с крошечным циферблатом, подарок матери Харуки на день рождения. Оставалось еще сорок минут до обязательного возвращения домой. Аяме обернулась.

Когда она вернулась в парк, те мужчины уже ушли, но она заметила пять других пар: женщины и мужчины лежали вместе в укромных местах, а двое мужчин гладили друг друга, спустив штаны, и шептались. Одна пара лежала на толстых листах коричневой оберточной бумаги, шелестевшей при каждом их движении. Когда одна женщина заметила взгляд Аяме, она лишь прикрыла глаза и застонала от удовольствия, пока мужчина продолжал массировать ее маленькие груди. Аяме показалось, что та женщина хотела, чтобы на нее смотрели. Тихие стоны любовников были как голоса ночных птиц. Аяме вспомнила про Дайсукэ и его ужин.

Три дня спустя, после очередного визита в баню, Аяме отправилась прямиком в парк у кладбища. Она обнаружила прежних женщину и мужчину, а также других, явно не возражавших против ее присутствия. Все здесь казались словно связанными единой тайной, и Аяме чувствовала себя в безопасности среди них. Когда она уходила, к ней подошла красивая девушка:

– Почему ты уходишь так рано? Вечер прекрасный.

Аяме не знала, что сказать, но промолчать показалось невежливым.

– Что вы имеете в виду?

– Позднее, если ты захочешь чем-то заняться, здесь будет больше людей. – Девушка рассмеялась. – Разве ты не хочешь кое-чем заняться?

Аяме покачала головой:

– Я… я… Нет.

– Если у тебя есть деньги, я могу сделать все, что ты захочешь. Я предпочитаю делать это с женщинами.

Аяме затаила дыхание. Девушка была очень пухлой, румяной. У нее были красивые белые руки, полные и гладкие, как у женщин на итальянских картинах. В изящной черно-белой блузке из жоржета и темно-синей юбке она выглядела привлекательной женщиной-офицером. Девушка взяла левую руку Аяме и осторожно положила ее себе на грудь, под тонкую ткань блузки, Аяме почувствовала, как набухает и твердеет большой сосок.

– Ты очень милая. Приходи ко мне вечером, попозже. Сегодня я пришла рано, потому что у меня встреча, но он немного опаздывает. Обычно я вон там, рядом с кустами. – Девушка хихикнула. – Я люблю брать в рот разное. – Она облизнула губы ярким острым языком. – И я могу принести тебе игрушки.

Ошеломленная Аяме кивнула и пошла домой. Ее левая рука горела, и она не могла думать ни о чем другом – только о твердом женском соске в своих пальцах.

Субботним вечером в конце ноября Дайсукэ заснул раньше обычного. Харуки задержался в участке, занятый отчетами. В гостиной Аяме пыталась читать книгу об английской выпечке, но мысли уплывали. Закрыв книгу, она решила принять ванну, хотя в тот день уже делала это. Дайсукэ тихонько похрапывал, когда она вышла из дома.

Погружаясь в горячую воду, она спрашивала себя: хватит ли ей отваги попросить мужа заняться с ней любовью. Когда кожа на кончиках пальцев сморщилась, она оделась и причесалась. В наступающей темноте Аяме подошла к парку у кладбища.

Несмотря на холод, там оказалось довольно много любовников. Пары наблюдали, как другие занимаются любовью, и мастурбировали. Голые тела горбились под большими деревьями. Аяме хотела, чтобы Харуки обнял ее и занялся сексом с ней прямо там, на воздухе. Возле мощного дуба двое мужчин обнялись, а более высокий, руки которого сжимали партнера, был в сером костюме, подобном тому, который она сшила для своего мужа. Аяме подошла поближе и увидела его отчетливо. Она отступила, чтобы спрятаться.

Аяме затаила дыхание и наблюдала, как ее муж занимается любовью с другим мужчиной. Потому что ей не показалось, это был именно он.

Когда Харуки и молодой человек в белой рубашке закончили, они молча оделись и расстались, не посмотрев друг на друга и не прощаясь. Она не видела, чтобы Харуки давал молодому человеку деньги, но это могло произойти раньше.

Аяме села на корни старого дерева и уставилась на подушечки пальцев, которые снова стали гладкими. Если он доберется до дома прежде нее, ей придется сказать, что задержалась в бане-сенто.

– Здравствуй.

На этот раз девушка надела чисто-белую блузку, которая мерцала в темноте, и это делало ее похожей на ангела.

– Ты принесла деньги?

Девушка присела рядом с Аяме, распахнула блузку и вытащила грудь. Девушка была прекрасна. Аяме задавалась вопросом, зачем такому чудесному созданию интересоваться ее иссохшим телом, которое не могло ни зачать, ни любить.

– Ты можешь заплатить мне потом, если хочешь. – Девушка взглянула на сумку Аяме. – Ты приняла ванну, как хороший ребенок, ты такая чистая. Иди к мамочке, возьми грудь. Мне нравится это. Ты выглядишь испуганной, но почему? Все будет хорошо. – Девушка взяла правую руку Аяме и засунула себе под юбку, и Аяме впервые почувствовала другую женщину – она была мягкой и плюшевой.

Аяме погрузилась в теплоту тела этой незнакомой девушки. Тепло разливалось по ее организму, но когда она открыла рот, девушка взяла ее сумку.

– У тебя здесь деньги? Мне нужно много. Маме приходится покупать много вещей, чтобы хорошо выглядеть для своего ребенка.

Аяме отшатнулась и оттолкнула девушку, так что та упала назад.

– Вы омерзительны. – Она встала.

– Тощее старое влагалище! – крикнула девушка, и Аяме услышала ее хриплый смех издалека. – Ты должна платить за любовь, сука!

Айаме побежала назад, в баню.

Когда она наконец вернулась домой, Харуки кормил брата.

– Где ты была, А-тян? – спросил Дайсукэ.

Он был в желтой пижаме, которую она утром погладила для него.

Харуки кивнул и улыбнулся ей. Он никогда раньше не заставал брата одного. Дайсукэ плакал на коврике и звал маму. Но Харуки не хотел говорить об этом Аяме, опасаясь, что она почувствует себя виноватой, а она и так хорошо обо всех заботилась.

– Я ходила в баню, Дай-тян. Мне очень жаль, что я опоздала. Я думала, ты спал, и было очень холодно, поэтому я задержалась.

– Я боялся. Я боялся, – сказал Дайсукэ, в глазах его вновь закипали слезы. – Я хочу к мамочке.

Она не могла взглянуть в лицо Харуки. Он еще не снял пиджак. Дайсукэ подошел к ней, оставив Харуки за кухонным столом собирать посуду.

– А-тян чистая. У нее была ванна. – Дайсукэ речитативом повторял и повторял строку, которую произносил обычно после ее возвращения из бани.

– Ты устал? – спросила она.

– Нет.

– Хочешь, чтобы я почитала тебе?

– Да.

Харуки оставил их в гостиной с книгой о старых поездах, и она кивнула ему, когда он сказал спокойной ночи, перед тем как пошел спать.

7

Йокогама, март 1976 года

Уходивший на пенсию детектив не успел завершить отчет о самоубийстве, и тот попал на стол Харуки. Двенадцатилетний корейский мальчик по имени Тэцуо Кимура спрыгнул с крыши жилого дома. Мать билась в истерике и не могла говорить, но родители готовы были встретиться с Харуки вечером. Они жили недалеко от Чайнатауна. Отец работал сантехником, а мать – на перчаточной фабрике. Помимо погибшего мальчика в семье было две дочери.

Еще перед дверью квартиры Харуки почувствовал знакомые запахи чеснока, грибного соевого соуса и острого корейского^[31] мисо-супа. Все жильцы шестиэтажного здания, принадлежащего корейцам, и сами были корейцами. В главной комнате отец, одетый в чистый комбинезон рабочего, сидел, скрестив ноги, на синей напольной подушке. Мать принесла поднос с чашками и завернутыми в тонкую бумагу печеньями-конбини.^[32] Отец держал на коленях переплетенную книгу.

Харуки вежливо, двумя руками, вручил отцу визитную карточку, а затем сел на подушку. Мать налила ему чашку чая и опустилась на колени.

– У вас не было возможности это увидеть. – Отец передал книгу Харуки. – Вы должны знать, что произошло. Эти дети должны быть наказаны.

Отец, длинноволосый мужчина с оливковым цветом лица и квадратной челюстью, не смотрел в глаза Харуки. Книга оказалась школьным альбомом. Харуки открыл его на странице, отмеченной закладкой. Там оказались строки и столбцы черно-белых фотографий учеников, все в форме, некоторые улыбаются. Он сразу заметил Тэцуо, который унаследовал материнское длинное лицо и маленький отцовский рот – хрупкий мальчик с тонкими плечами. На странице было несколько рукописных фраз, прямо поверх лиц на фотографиях.

«Тэцуо – удачи в старшей школе. Хироши Нода».

«Ты хорошо рисуешь. Каяко Мицуя».

Харуки, должно быть, выглядел смущенным, потому что не заметил ничего необычного. Отец попросил его перевернуть наклеенный листок бумаги.

«Сдохни, корейский урод».

«Прекратите обирать других. Корейцы разрушают эту страну».

«Бедняки вонючие».

«Если убьешь себя, в нашей школе в следующем году будет одним грязным корейцем меньше».

«Ты никому не нравишься».

«Корейцы – смутьяны и свиньи. Убирайся к черту».

«От тебя воняет чесноком и мусором!!!»

«Если бы я мог, я бы отрубил тебе голову, но не хочу пачкать свой нож.»

Почерки выглядели разными и явно измененными. Наклон менялся внутри фразы, писавшие хотели остаться неизвестными. Харуки закрыл альбом и положил рядом с собой на чистый пол. Сделал глоток чая.

– Ваш сын не упоминал, что другие школьники оскорбляли его?

– Нет, – быстро ответила мать. – Он никогда не жаловался. Никогда.

Харуки кивнул.

– Дело не в том, что он был корейцем. Такого рода вещи давно исчезли. Теперь все лучше. Мы знаем много добрых японцев, – сказала мать.

Электрический вентилятор, стоявший на полу, обдавал его постоянным потоком теплого воздуха.

– Вы уже говорили с учителями? – спросила мать.

Отставному детективу учителя сказали, что мальчик отлично учился, но был слишком тихим.

– Дети завидовали ему, потому что он умнее. Мой сын научился читать в три года, – сказала мать.

Отец вздохнул и осторожно положил ладонь на руку жены, и она замолчала.

– Прошлой зимой Тэцуо спросил, может ли он бросить школу и работать в овощном магазине у его дяди, – сказал отец. – Это небольшой магазин возле маленького парка вниз по улице. Мой брат искал мальчика, чтобы складывать использованные коробки и сидеть за кассой. Тэцуо сказал, что хочет работать на него, но мы сказали нет. Никто из нас не закончил среднюю школу, и мы не хотели, чтобы он ушел. Он так хорошо учился. Моя жена хотела, чтобы он получил в будущем хорошую работу, занимался электроникой. – Отец накрыл голову большими, грубыми руками. – Работа в подвале продуктового магазина. Подсчет запасов. Знаете, это нелегкая жизнь… А он был талантлив. Он прекрасно рисовал. Он умел делать многое, о чем мы понятия не имели.

Мать тихо добавила:

– Мой сын был трудолюбив и честен. Он никого не обижал. Он помогал сестрам делать домашнее задание… – Ее голос прервался.

Внезапно отец посмотрел в лицо Харуки.

– Мальчики, которые написали все это, должны быть наказаны. Я не хочу идти в тюрьму, но нельзя писать такие вещи. – Он покачал головой. – Почему я не разрешил ему бросить школу? Мы с женой часто встречали плохое обращение, но это потому, что мы бедны. Мы думали, что нашим детям повезет больше.

– Вы родились здесь? – спросил Харуки, их акцент ничем не отличался от говора коренных японцев из Йокогамы.

– Да, конечно. Наши родители приехали из Ульсана.

Ульсан находился в Южной Корее, но Харуки догадался, что семья, скорее, из Северной. Миньдан был гораздо менее популярен в этом городе.

– Знают ли в школе об этом? – Харуки указал на альбом. – В отчете ничего не говорилось…

– Я взял выходной, чтобы показать это директору. Он сказал, что невозможно выяснить, кто именно написал эти дурные слова, – сказал отец.

– Понятно, – сказал Харуки.

– Почему дети, написавшие это, не будут наказаны? Почему? – спросила мать.

– Несколько свидетелей видели, как он прыгнул с крыши. Он был там один, его никто не толкнул. Мы не можем арестовать всех, кто говорит или пишет что-то злобное…

– Вы все заодно, вы не хотите ничего менять, – сказал отец, отвернувшись.

– Простите. Мне жаль, – сказал Харуки, прежде чем уйти.

* * *

Салон «Парадису-Йокогама» в восемь вечера был переполнен. Стальной звон шариков, стук крошечных молотков по миниатюрным металлическим чашкам, громкие сигналы и мигание ярких огней, хриплые крики приветствия от подобострастного персонала спасали от болезненной тишины в голове. Харуки даже не возражал против густого табачного дыма, напоминавшего слой серого тумана над головами игроков, сидевших перед рядами автоматов.

Когда Харуки был молод, он не увлекался патинко, но, перебравшись в Йокогаму, он нашел утешение в игре. Он моментально потерял несколько тысяч иен и купил еще один поднос с шарами. Харуки достаточно ответственно относился к наследству, созданному трудом матери, но она сэкономила так много, что ему не нужно больше работать. И Харуки щедро платил молодым людям за секс, он мог позволить себе это.

Маленькие металлические шарики зигзагообразно перемещались по прямоугольной панели автомата, и Харуки постоянно передвигал рычаги. Как мог он оправдаться перед отцом Тэцуо? Он не мог никого наказать, не мог предотвратить новую трагедию. И никому он не мог сказать об этом. Никому. В детстве Харуки и сам хотел повеситься. Из всех преступлений он лучше понимал убийство и самоубийство; если бы он мог, он бы убил Дайсукэ, а потом себя. Но нет, он никогда не смог бы убить Дайсукэ. А теперь он нес ответственность и за Аяме. Они не виноваты в его грехах.

Внезапно автомат перед ним умер. Он поднял глаза и увидел, что Мосасу держит вилку от электропровода. На нем был черный костюм с красной фирменной булавкой на лацкане пиджака.

– Сколько ты потерял, балбес?

– Много. Половину моей зарплаты?

Мосасу вытащил свой кошелек и передал Харуки связку иен, но тот решительно покачал головой.

– Это все моя вина. Иногда ведь я выигрываю.

– Не слишком часто. – Мосасу засунул деньги в карман Харуки.

В баре-исакайа Мосасу заказал пиво и налил Харуки из большой бутылки. Они сидели у длинной стойки на резных деревянных табуретах. Владелец выложил на блюдо теплые соленые соевые бобы, потому что они всегда начинали с них.

– Что с тобой? – спросил Мосасу. – Выглядишь дерьмово.

– Мальчик спрыгнул с крыши. Пришлось говорить сегодня с его родителями.

– Эх… Сколько лет?

– Школьник. Корейский. Ты бы видел, какие гадости писали ему в школьном альбоме эти мерзкие дети.

– Наверное, то же дерьмо, которое писали в моем.

– Тебе?!

– Это было давно. Кроме того, что ты можешь поделать? Арестовать их? – Мосасу усмехнулся. – У тебя слабость к корейцам, – сказал Мосасу, – ты идиот.

Харуки заплакал.

– Какого черта? Эй, эй! – Мосасу похлопал друга по спине. – Ты ничего не можешь сделать. Эта страна не собирается меняться. Куда мы пойдем? В Сеуле нас называют японскими ублюдками, в Японии – грязными корейцами. Все, кто вернулся на Север, голодают или запуганы. – Мосасу похлопал по карманам в поисках сигарет. – Люди ужасны. Выпей лучше пива.

Харуки сделал глоток и закашлялся – пиво попало не в то горло.

– В детстве я хотел умереть, – сказал Харуки.

– Я тоже. Каждый гребаный день я думал, что было бы лучше умереть, но я не мог так поступить с матерью. Когда я покинул школу, я забыл об этом желании. Но после смерти Юми не знал, смогу ли пережить это. Но у меня оставался Соломон. И мать, знаешь, она так изменилась после исчезновения Ноа. Мать сказала, что он ушел, потому что не справился с Васеда и стыдился этого. Но я думаю, что это неправда. Он живет где-то в другом месте и не хочет, чтобы мы нашли его. Я думаю, ему просто надоело быть хорошим корейцем, надоело стараться соответствовать… Я вот никогда не был хорошим корейцем. – Мосасу закурил. – Но все налаживается. Жизнь дерьмо, но не все время. Ецуко замечательная. Знаешь, я помогу ей открыть ресторан.

– Она хорошая женщина. Может быть, ты снова женишься.

– Ецуко не хочет снова замуж. Ее дети и так уже ненавидят ее. Вообрази: выйти замуж за корейца из салона патинко. – Мосасу фыркнул. – Старик, жизнь будет и дальше бить и толкать тебя, но надо продолжать игру.

Харуки кивнул.

– Раньше я думал, что если бы отец был рядом, со мной все было бы в порядке, – сказал Харуки.

– Забудь его. Твоя мать – великая женщина. Она лучше пятерых отцов. Юми говорила, что она была единственной японкой, с которой она хотела работать.

– Да. Мама была великой.

Владелец бара поставил перед ними обжаренные устрицы и перец шишито. Харуки вытер глаза коктейльной салфеткой, и Мосасу налил ему еще бокал пива.

– Я не знал, что эти поганцы писали тебе гадости, – сказал Харуки. – Ты всегда присматривал за мной, защищал. Я не знал…

– И это забудь. Я в порядке. Теперь я в порядке.

8

Нагано, август 1978 года

Водитель Хансо проводил Сонджу к черному седану. Она устроилась на широком заднем сиденье, поправив одежду, чтобы прикрыть располневший живот. Она надела французское дизайнерское платье и итальянские кожаные туфли, которые выбрала для нее подруга Мосасу, Ецуко.

– Куда мы едем?

– В Нагано, – ответил Хансо.

– Он там?

– Да. Его там знают под именем Нобуо Бан. Он там живет уже шестнадцать лет. Женат на японке, у них четверо детей.

– У Соломона четыре кузена! Почему он не рассказал нам?

– Он теперь японец. Никто в Нагано не знает, что он кореец. Его жена и дети тоже не знают.

– Зачем?

– Он не хочет, чтобы кто-то знал о его прошлом.

– Так легко сделать это?

– Достаточно легко, никто не пытается выяснять правду. Он работает в патинко-салоне.

– Как Мосасу? – Этого она никак не ожидала.

– Да.

– Я хочу узнать больше о Ноа.

– Он здоров, – улыбнулся Хансо.

– Он знает, что мы приедем?

– Нет.

– Но…

– Он не хочет нас видеть. Точнее, он не хочет меня видеть. Мы не должны говорить с ним сегодня, но я подумал, что ты захочешь увидеть его собственными глазами. Он будет в главном офисе.

– Откуда ты это знаешь?

– Это моя работа – знать, – сказал Хансо, закрывая глаза и откидываясь назад; он принимал лекарства, из-за которых чувствовал сильную слабость и головокружение.

План состоял в том, чтобы подождать, пока Ноа выйдет на обед в ресторан через дорогу. По средам он всегда заходил туда и заказывал лапшу-соба. Частные детективы предоставили Хансо подробный отчет на двадцать шесть страниц, и наиболее примечательной была непоколебимость распорядка. Ноа не употреблял алкоголь, не интересовался азартными играми или женщинами, жил в скромном доме.

– Он будет обедать один, как ты думаешь?

– Он всегда обедает один. Сегодня среда, поэтому он закажет дзару соба, немного почитает английский роман, а затем вернется в свой кабинет. Он не ошибается, не суетится, – с гордостью сказал Хансо.

– Он заметит меня?

– Трудно сказать, – сказал он. – Ты должна ждать в машине и посмотреть на него, потом водитель отвезет нас в Йокогаму. Мы можем вернуться через неделю, если захочешь. Может быть, потом напишешь ему и договоришься о встрече.

– В чем разница между этой и следующей неделей?

– Он выбрал эту жизнь, Сонджа, и, может быть, нам стоит уважать его желание.

– Он мой сын.

– И мой.

– Ноа и Мосасу – это вся моя жизнь.

Хансо кивнул. Он никогда не испытывал такого отношения к своим детям.

– Я жила только для них.

В церкви пастор говорил: нельзя любить свою семью больше, чем Бога. Но для нее любовь к Богу была тем же самым, что и безмерная любовь к детям. У Ноа теперь есть свои дети. Наверное, он сможет понять ее чувства.

– Смотри. Он выходит, – сказал Хансо.

Лицо ее сына изменилось совсем немного. Седые волосы на висках удивили ее, но Ноа исполнилось сорок пять. Он носил круглые золотые очки, похожие на те, что были у Исэка, черный костюм висел на худом теле. Его лицо было копией Хансо.

Сонджа открыла дверь машины и вышла.

– Ноа! – воскликнула она и бросилась к нему.

Он обернулся и уставился на свою мать, которая остановилась шагах в десяти от него.

– Мама, – пробормотал Ноа, приблизился к ней и коснулся ее руки.

Он не видел, как его мать плачет, с похорон Исэка. Он удивился, увидев ее, но еще больше удивился тому, что испытал чувство облегчения.

– Не нужно расстраиваться. Пойдем в мой офис, – сказал он. – Как ты сюда попала?

– Ко Хансо привез меня. Он нашел тебя, и он привез меня сюда, потому что я очень сильно хотела тебя увидеть. Он в машине.

– Понятно, – сказал он. – Ну, он может там остаться.

В офисе сотрудники кланялись Ноа, и Сонджа последовала за ним в кабинет. Он предложил ей сесть и закрыл дверь.

– Ты хорошо выглядишь, мама, – сказал Ноа.

– Так много времени прошло, Ноа. Я так беспокоилась о тебе, – она замолчала, увидев страдание на его лице. – Но я рада, что ты писал мне. Я сохранила все деньги, которые ты отправлял.

Ноа кивнул.

– Хансо сказал мне, что ты женат и у тебя есть дети.

Ноа улыбнулся.

– Мальчик и три девочки. Они очень хорошие дети. Девочки учатся, а сын – хороший бейсболист. Он любимец жены. Похож на Мосасу и ведет себя так же.

– Я знаю, что Мосасу хотел бы тебя увидеть. Когда ты сможешь приехать к нам?

– Я не знаю. Не знаю, смогу ли я.

– Разве мы не потратили достаточно времени? Все эти годы. Ноа, помилуй. Прости меня, пожалуйста. Я была девочкой, когда встретила Хансо. Я не знала, что он женат, я отказалась быть его любовницей. Затем ваш отец женился на мне. Всю жизнь я была верна ему, Пэк Исэку, который был настоящим человеком. Даже после его смерти я оставалась верна…

– Я понимаю. Однако мой отец по крови – Ко Хансо. Это не может измениться, – категорично сказал Ноа.

– Да.

– Я кореец, работающий в грязном бизнесе. Я никогда не смогу очиститься. – Он рассмеялся. – Это мое проклятие.

– Но ты не якудза, – возразила она. – Мосасу владеет патинко, и он очень честен. Он всегда говорит, что можно быть хорошим работодателем и избегать плохих людей.

Ноа покачал головой.

– Мама, я честный, но есть люди, которых невозможно избежать в этом бизнесе. Я управляю очень крупной компанией, и я делаю то, что должен. – Он покривился.

– Ты хороший мальчик, Ноа. Я знаю, что ты… – Она подумала, что глупо говорить с ним, как с ребенком. – Я имею в виду, я уверена, что ты хороший бизнесмен.

Они посидели молча. Ноа смотрел на мать. Она выглядела старой и усталой.

– Хочешь чая? – спросил он.

Ноа много раз представлял себе встречу с матерью или братом в этом белом, наполненном солнцем офисе. Будет ли Хансо тоже приходить к нему?

– Может быть, ты хочешь есть? Я могу заказать что-то…

Сонджа покачала головой.

– Тебе нужно вернуться домой, – сказала она.

Он засмеялся.

– Здесь мой дом. Я не маленький мальчик. И никто здесь не знает, что я кореец. Никто.

– Я никому не скажу. Я понимаю. Я все сделаю…

– Моя жена не знает. Ее мать никогда не потерпит этого. Мои собственные дети не знают, и я им не скажу. Мой босс уволит меня. Он не нанимает иностранцев.

– Неужели так ужасно быть корейцем?

– Ужасно быть мной.

Сонджа кивнула и уставилась на свои сложенные руки.

– Дети, как их зовут?

– Зачем это?

– Ноа, мне очень жаль. Твой отец привез нас в Японию, а потом, ты знаешь, мы не могли вернуться из-за войны здесь, а потом из-за войны там. А теперь уже слишком поздно. Даже для меня.

– Я вернулся, – сказал он.

– Что ты имеешь в виду?

– Сейчас я гражданин Японии, и я могу путешествовать. Я ездил в Южную Корею, чтобы увидеть мою предполагаемую родину.

– Ты гражданин Японии? Как это возможно?

– Возможно. Это всегда возможно.

– И ты поехал в Пусан?

– Да, и я посетил Йондо. Это крошечное место, но красивое, – сказал он.

Глаза Сонджи наполнились слезами.

– Мама, теперь у меня встреча. Извини, но почему бы нам не увидеться на следующей неделе? Я сам приеду. Я хотел бы снова увидеть Мосасу.

– В самом деле? Ты приедешь? – Сонджа улыбнулась. – О, спасибо, Ноа. Я так рада. Ты такой хороший…

– А теперь будет лучше, если ты уйдешь, у меня неотложные дела. Я позвоню сегодня вечером, когда ты уже будешь дома.

Он проводил ее на улицу, но даже не посмотрел на машину Хансо.

– Поговорим позже, – сказал он и вернулся в офис.

* * *

Сонджа смотрела, как ее сын входит в офисное здание. Водитель вышел и открыл перед ней дверь машины.

Сонджа улыбнулась Хансо, чувствуя свет и надежду. Хансо внимательно посмотрел на нее и нахмурился.

– Ты не должна была с ним говорить.

– Все хорошо. На следующей неделе он приедет в Йокогаму. Мосасу будет так счастлив.

В тот вечер, когда Ноа не позвонил ей, она поняла, что не дала ему свой домашний номер в Йокогаме. Утром ей позвонил Хансо. Ноа застрелился через несколько минут после того, как она покинула его кабинет.