Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Ноа поклонился.

– Господин, вы очень добры к нашей семье. Я очень благодарен.

Ноа посмотрел на мать, которая крепко сжала ручку домашнего холщового мешка, сшитого из остатков материала. Ему стало жаль ее, потому что она была гордой.

– Ноа, ты можешь выйти в приемную и попросить Миеко-сан позвонить в ресторан – заказать нам места? – попросил Хансо.

Ноа снова взглянул на мать.

Сонджа посмотрела на сына, который уже стоял у двери. Мальчик выглядел таким счастливым. Она представила, как Ёсоп раскричится на нее. Но ее первенец был счастлив. Он совершил нечто огромное, почти невозможное, и никто не вправе был лишить его этой радости. Она кивнула, и ее сын понял, что они пообедают с Хансо.

Когда дверь закрылась, Хансо и Сонджа остались одни, она сказала:

– Я хочу, чтобы это было ссудой.

– Нет, Сонджа. Он мой сын. Если ты не позволишь мне сделать это, я скажу ему.

– Ты сумасшедший?

– Нет. Но для меня эта сумма незначительна, и я его отец.

– Ты не его отец.

– Ты сама не знаешь, что говоришь, – сказал Хансо. – Он мой ребенок. У него мои амбиции.

Сонджа встала.

– Пойдем. Мальчик ждет снаружи. Он, должно быть, голоден, – сказала она.

Хансо открыл дверь и позволил ей пройти первой.

14

Декабрь 1959 года

В субботу утром, когда другие работали, Кёнхи хотела пойти в церковь. Ее посещали миссионеры из Америки, которые говорили по-японски, но не по-корейски, и пастор попросил ее приветствовать их, так как она лучше всех в общине говорила на японском. Обычно она оставалась дома, потому что не могла оставить Ёсопа, но на этот раз Чанго предложил присмотреть за ним. Он хотел сделать для нее что-то напоследок.

Чанго сидел, скрестив ноги, на теплом полу возле постели Ёсопа, помогая ему выполнять упражнения, предписанные врачом.

– Значит, ты решил? – спросил Ёсоп.

– Брат, я должен ехать. Пришло время вернуться домой.

– Уже завтра?

– Утром я сяду на поезд в Токио, а затем поеду в Ниигату. Корабль оттуда уходит на следующей неделе.

Ёсоп ничего не сказал. Его лицо исказилось от боли, когда он поднял правую ногу к потолку. Чанго держал правую руку под бедром Ёсопа. Затем они занялись левой ногой.

– Если подождешь немного, я умру, тогда ты сможешь взять мой пепел и похоронить его на родине. Полагаю, это было бы хорошо. Хотя, в конце концов, это не так важно. Знаешь, я все еще верю в небеса. Я верю в Иисуса. Мой отец говорил, что, умирая, мы отправляемся на небеса. Я избавлюсь от тела, а вместе с ним от боли. И я тоже готов вернуться домой.

Чанго положил правую руку под голову Ёсопа, и тот медленно поднял руки над головой, затем опустил их.

– Брат, ты не можешь так говорить. Сейчас не время. Ты все еще здесь, и я все еще чувствую силу в твоем теле.

Чанго взял здоровую руку Ёсопа, не пострадавшую от ожогов.

– А еще… если ты подождешь… подождешь, пока я умру, тогда ты сможешь жениться на ней, – сказал Ёсоп. – Но не отвози ее туда. Прошу тебя. Прошу тебя об этом.

Чанго покачал головой.

– Я не доверяю коммунистам. Я бы не хотел, чтобы она возвращалась домой, пока они у власти. А это не может продолжаться вечно. Япония будет снова богатой, и Корея не всегда будет разделена. Ты здоров, ты можешь заработать здесь и позаботиться о ней. – Ёсоп не мог заставить себя произнести ее имя. – Из-за меня она много страдала. Я всегда знал, что мы будем вместе, даже когда мы были детьми. Она была самой красивой девушкой, которую я когда-либо видел, я никогда не хотел другой женщины. И она такая хорошая, никогда, ни разу не жаловалась на меня. – Он вздохнул, у него во рту пересохло. – Я знаю, что ты позаботишься о ней. Я доверяю тебе. Почему ты просто не подождешь, пока я умру? Уже скоро. Я чувствую это. И ты не можешь исправить ситуацию в Корее.

– Брат, ты не умираешь. И я должен ехать. Мы должны попытаться заново выстроить нашу страну. Мы не можем думать только о своем комфорте.

* * *

Когда Кёнхи пришла из церкви, Чанго сидел на скамейке перед лавкой, в квартале от дома. Он читал газету и пил сок из стеклянной бутылки. Чанго нравилось это тихое место под брезентовым навесом на оживленном перекрестке.

– Привет, – сказала Кёнхи, которая была рада видеть его. – Он в порядке? Нелегко быть запертым в четырех стенах. Огромное тебе спасибо, что присмотрел за ним. Мне лучше вернуться домой.

– Он в порядке. Я только что вышел. Прежде чем заснуть, он попросил меня почитать ему газеты. А потом сказал, чтобы я пошел прогуляться.

Кёнхи кивнула.

– Сестра, я надеялся, что у меня будет возможность поговорить с тобой.

– Вернемся домой. Мне пора готовить ужин. Он будет голоден, когда проснется.

– Подожди. Можешь немного посидеть со мной? Могу угостить соком.

– Нет-нет, я не хочу пить. – Она улыбнулась ему и села, сложив руки на коленях; на ней было зимнее воскресное пальто поверх темно-синего шерстяного платья и красивые ботинки на шнуровке.

Чанго рассказал ей, о чем говорил ее муж, почти слово в слово. Он нервничал, но знал, что должен это сделать.

– Ты можешь поехать со мной. Первый корабль выходит на следующей неделе, но мы можем поехать позже. Корея нуждается в большом количестве людей, у которых есть энергия для восстановления нации. Мы получим собственную благоустроенную квартиру, и мы будем жить в собственной стране. Белый рис три раза в день. Посетим могилы ваших родителей, проведем правильный поминальный обряд. Мы можем вернуться домой. И ты сможешь быть моей женой.

Ошеломленная Кёнхи не знала, что сказать. Она не могла себе представить, что Ёсоп предложил такое, но у Чанго не было причин лгать ей. После встречи в церкви она попросила священника помолиться за Чанго, успех его путешествия и благополучие в Пхеньяне. Чанго не верил в Бога, но Кёнхи захотела помолиться за него, потому что не знала, чем еще может помочь ему.

Он сказал, что уезжает, всего неделю назад, и, наверное, он был прав. Чанго еще молод и верит в построение великой страны. Она восхищалась им, его работой и друзьями, Пхеньян не был даже его родным городом – Чанго родился в Кюнгсангдо.

– Возможно ли это? – спросил он.

– Но ты ведь хочешь уехать? Я думала, ты женишься там, дома.

Кёнхи огляделась. Лавочник сидел спиной к ним и слушал радио. По улице ехали машины и велосипеды, но не так много, как в будние дни. Красно-белый навес медленно покачивался от легкого зимнего бриза.

– Если бы ты сказала, что это возможно…

– Не говори так, – сказала она тихо; она не хотела причинять ему боль. – Чанго, у тебя есть будущее. Ты должен найти молодую женщину, завести детей. Ты станешь замечательным мужем и отцом. Я не могу просить тебя ждать.

– Просто ты не хочешь, чтобы я подождал.

Кёнхи закусила губу. Она внезапно почувствовала холод и надела синие шерстяные рукавицы.

– Я должна приготовить ужин.

– Я уезжаю завтра. Твой муж сказал, что я должен подождать. Разве ты этого не хочешь? Чтобы он дал нам разрешение? Разве это не хорошо в глазах вашего Бога?

– Ёсопу не нужно менять законы Бога. Мой муж жив, и я не хочу ускорять его смерть. Чанго, ты мой самый дорогой друг. Я буду очень сильно скучать по тебе, но знаю, что мы не должны быть мужем и женой. И даже говорить об этом, пока он жив, неправильно. Я умоляю понять меня.

– Нет. Я не понимаю. Никогда не пойму. Как может Бог допускать такие страдания?

– Это не просто страдание. Я молюсь, чтобы ты простил меня…

Чанго осторожно поставил бутылку сока на скамейку и встал.

– Я не такой, как ты, – сказал он. – Я просто мужчина. Я не хочу быть святым. Я не самый лучший патриот. – Он развернулся и пошел в сторону от дома и не вернулся до позднего вечера.

Рано утром, когда Кёнхи отправилась на кухню, чтобы принести воду Ёсопу, она увидела, что дверь комнаты Чанго открыта. Постельные принадлежности лежали аккуратно свернутыми в углу. У Чанго никогда не было много вещей, но теперь комната выглядела совсем пустой без стопок его книг, без футляра для запасных очков. Семья хотела проводить его до станции Осака, но он уехал более ранним поездом.

Кёнхи плакала у его двери, и Сонджа легко коснулась ее руки. Она была в рабочем фартуке поверх ночной рубашки.

– Он ушел посреди ночи. Сказал мне передать всем добрые пожелания. Я увидела его только потому, что встала, чтобы приготовить конфеты.

– Почему он не подождал? Почему не захотел, чтобы мы пошли с ним на вокзал?

– Он сказал, что не хочет суеты. Я предложила ему позавтракать, но он отказался.

– Он хотел жениться на мне. После смерти Ёсопа. Ёсоп предлагал ему это и уверял, что все в порядке.

Сонджа ахнула.

– Но это неправильно! Он должен найти себе молодую женщину. Он должен завести детей. Я не могу удерживать его. У меня даже кровотечений больше нет.

– Может быть, ты для него важнее детей?

– Нет. Я не могу разочаровать двух мужчин, – сказала она.

Сонджа взяла невестку за руку.

– Ты отказала ему?

Лицо Кёнхи было мокрым от слез, и Сонджа вытерла его уголком фартука.

– Я должна отнести воду Ёсопу, – сказала Кёнхи, вспоминая внезапно, почему встала с постели.

– Сестра, он бы не грустил о детях. Он был бы счастлив с тобой. Ты как ангел в этом мире.

– Нет. Я эгоистка. Ёсоп – нет.

Сонджа не понимала.

– Эгоистично было бы держать его здесь, он и так много сделал для меня. Я каждый день молилась, чтобы хватило сил отпустить его. Нельзя заботиться о двух мужчинах.

Сонджа кивнула, хотя все это для нее не имело смысла. Был ли у тебя один мужчина в жизни или два? У ее матери не было никого, кроме ее отца. Был ли ее мужчиной Хансо или Исэк? Любил ее Хансо или просто использовал? Если любовь требовала жертвы, то Исэк точно любил. Кёнхи верно и без жалоб служила мужу. А она была самой доброй и прекрасной. Почему у нее не могло быть другого мужчины, который любил бы ее? Почему мужчины уходят, когда не получили того, чего хотели? Или Чанго ждал слишком долго? У Сонджи не было ответов.

Кёнхи пошла на кухню, и Сонджа последовала за ней. Солнечный свет пробивался через небольшое окно, охватывая фигуру Кёнхи светящимся контуром и словно отделяя ее от всего окружающего мира.

15

Токио, 1960 год

Примерно через два года учебы в Васеда Ноа наконец почувствовал себя комфортно. Усердный студент с хорошими привычками, он научился писать работы по английской литературе и сдавать экзамены на высоком уровне. Жизнь его теперь казалась великолепной, в сравнении со средней школой, где его никто не ценил. Университет Васеда был для него чистой радостью. Он читал непрестанно, и ему хватало времени, чтобы обдумывать прочитанное и писать.

Хансо нашел для него хорошо оборудованную квартиру и выделил щедрое пособие, поэтому Ноа не приходилось беспокоиться о повседневных вещах. Он жил скромно и часть денег ежемесячно отправлял домой.

– Просто учись, – говорил Хансо. – Заполняй ум знаниями – это единственная сила, которую никто не сможет отнять.

Ноа покупал все книги, необходимые ему для занятий, и когда не мог найти что-то в книжном магазине, шел в огромную университетскую библиотеку, которой зачастую пренебрегали его сверстники. Он не понимал японских студентов, озабоченных чем угодно, только не учебой. В Васеда было несколько корейцев, но он сторонился их, потому что они казались слишком политически настроенными. Во время одного из их ежемесячных обедов Хансо сказал, что левые были кучкой нытиков, а правые – слишком глупыми. Большую часть времени Ноа проводил в одиночестве, но он не чувствовал себя одиноким.

Даже теперь, два года спустя, он все еще был счастлив самим фактом, что поступил в Васеда и у него есть своя тихая комната для чтения. Он жадно глотал хорошие книги: Диккенса, Теккерея, Харди, Остин и Троллопа, затем они занялись континентальной литературой, и он прочитал тома Бальзака, Золя и Флобера, затем влюбился в Толстого. Его любимым писателем стал Гете. «Страдания молодого Вертера» он прочитал по крайней мере раз пять-шесть.

Если и имелось у него тайное, не осуществимое желание, так это быть европейцем давних времен. Он не хотел становиться королем или генералом – он был слишком взрослым для таких простых мечтаний. Но ему хотелось жизни, наполненной природой, книгами и, возможно, несколькими детьми. Он хотел читать и молчать. В Токио он открыл для себя джаз, и ему нравилось ходить в бары, слушать там записи. Живую музыку было слушать слишком дорого, но он надеялся, что однажды, когда снова будет работать, сможет ходить в джаз-клуб. Раз в несколько недель он, сэкономив часть своего пособия, брал недорогой билет на поезд и посещал семью. В начале каждого месяца Хансо приглашал его на обед в суши-бар и напоминал Ноа о его миссии. Ноа чувствовал, что его жизнь стала идеальной, и был благодарен за это.

Как-то утром, когда он шел через кампус на семинар по творчеству Джордж Элиот, он услышал, как его кто-то окликает.

– Бандо-сан, Бандо-сан, – звала женщина.

Это была известная университетская красавица Акико Фумеки.

Ноа остановился и подождал. Она никогда раньше не разговаривала с ним, и он ее слегка опасался. Она всегда спорила с профессором Куродой, женщиной с мягким голосом, которая выросла и училась в Англии. Хотя профессор была вежлива, Ноа видел, что ей не нравилась Акико, да и другие студенты, особенно девушки, ее с трудом выносили. Ноа считал, что безопаснее держаться подальше от тех, кого профессора не любили.

– Эй, Бандо-сан, как дела? – спросила Акико, порозовевшая и слегка запыхавшаяся.

Она говорила с ним небрежно, как с приятелем.

– Спасибо, неплохо. А у тебя?

– Так что ты думаешь о последнем шедевре Элиот? – спросила она.

– Книга отличная. Все произведения Джордж Элиот совершенны.

– Бред какой-то. «Адам Бид» – скучища. «Сайлес Марнер» тоже невыносим.

– Что же, «Адам Бид» не такой захватывающий и разработанный роман, как «Миддлмарч», но он остается прекрасным изображением смелой женщины и честного мужчины…

– О, умоляю, – Акико закатила глаза и рассмеялась.

Ноа тоже рассмеялся. Он знал, что она была специалистом по социологии – они все рассказывали о себе в первый день занятий.

– Ты прочитала все романы Джордж Элиот? Это впечатляет, – сказал он, никто из студентов еще этого не сделал.

– Это ты читал абсолютно все. Это отвратительно, меня это почти раздражает. Но и восхищает тоже. Хотя если тебе нравится все, что читаешь, то не могу воспринимать тебя всерьез. Возможно, ты не слишком много думал об этих книгах? – Она сказала это безмятежно, нисколько не тревожась о том, что может его оскорбить.

Ноа улыбнулся. Ему не приходило в голову, что какая-то из книг, рекомендованных профессором Куродой, может быть хуже других. И профессор очень любила и хвалила и «Адама Вида», и «Сайлеса Марнера».

– Ты сидишь так близко к профессору. Думаю, она в тебя влюблена.

От изумления Ноа остановился:

– Курода-сан шестьдесят лет. Может, семьдесят. – Ноа подошел к двери университетского корпуса и предложил Акико пройти первой.

– Ты думаешь, женщины больше не хотят заниматься сексом только потому, что им исполнилось шестьдесят? Ерунда. Вероятно, она самая романтичная женщина в Васеда. Она читает слишком много романов. А ты такой идеальный. Она выйдет за тебя замуж хоть завтра. Вот был бы скандал! Ваша Джордж Элиот вышла замуж за молодого человека, кстати. Хотя он пытался совершить самоубийство в медовый месяц!

Акико громко рассмеялась, а студенты, которые поднимались по лестнице к их аудитории, оглянулись и посмотрели на них. Ноа был не менее известен в кампусе, чем красавица Акико. В аудитории она заняла обычное место сзади у стены, а Ноа сел ближе к профессору. Он открыл тетрадь, достал авторучку, затем посмотрел на чистый лист с бледно-синими линиями. Он думал об Акико, вблизи она оказалась еще красивее.

Курода-сан села, чтобы начать занятие. На ней был гороховый джемпер поверх белой блузки с воротником, как у Питера Пэна, и коричневая твидовая юбка. На крошечных ногах – детские туфельки «мэриджейн». Она вся была маленькая и тонкая, казалось, что она может улететь с порывом ветра, как бумага или сухой лист.

Лекция Курода-сан походила на обширный психологический портрет героини романа «Дэниел Деронда», эгоистичной Гвендолен Харлет, меняющейся под влиянием страданий и благородства Дэниела. Профессор сделала акцент на женской судьбе, определяемой экономическим положением и перспективами брака. Неудивительно, что профессор сравнила Гвендолен с тщеславной и жадной Розамунд Винчи из «Миддлмарч», подчеркивая, что Гвендолен достигает знаменитого аристотелевского анагноризиса.^[30] Большую часть лекции Курода-сан посвятила именно Гвендолен, но под конец немного сказала о Мирре и Дэниеле, евреях из той же книги, и сделала несколько замечаний по поводу сионизма и роли евреев в викторианских романах.

– Еврейских мужчин часто представляют исключительно умными, а женщин – красивыми и трагичными. Здесь мы сталкиваемся с ситуацией, когда человек, не зная о своем происхождении, не подозревает, что его могут считать изгоем. Он похож на Моисея, младенца из Книги Бытия, который внезапно узнает, что он еврей, а не египтянин… – На этих словах Курода-сан мельком глянула на Ноа, но он не подозревал этого, так как делал заметки.

– Однако когда Дэниел узнает, что он еврей, это открывает перед ним возможность любить добродетельную Мирру, талантливую певицу, какой была и его еврейская мать, и они отправляются вместе на восток, в Израиль. – Курода-сан тихо вздохнула, будто ее искренне тронуло окончание романа Элиот.

– Итак, вы считаете, что людям лучше любить только своих, что подобные евреям должны жить отдельно в своей собственной стране? – спросила Акико, не поднимая руки, она, похоже, не верила в формальности.

– Ну, на мой взгляд, Джордж Элиот утверждает, что есть великое благородство в том, что ты еврей, и в желании быть частью еврейского государства. Элиот признает, что этих людей преследовали несправедливо, что они имеют полное право на свою страну. То, что происходило с ними во время войны, не должно повториться, – Курода-сан говорила тише, чем обычно, как будто боялась, что кто-то может ее подслушать и у нее будут проблемы. – Элиот намного опередила своих современников, поставив вопрос о религиозной дискриминации.

В аудитории было девять студентов, и все кивнули, в том числе Ноа, но Акико все равно выглядела недовольной.

– Япония была союзницей Германии, – сказала Акико.

– Это не имеет отношения к нашей теме, Акико-сан.

– Элиот ошибается, – продолжала Акико, не обращая внимания. – Возможно, евреи имеют право на собственное государство, но я не вижу необходимости в том, чтобы Мирра и Дэниел покидали Англию. Я думаю, что такие аргументы, как благородство или своя страна для преследуемого народа – всего лишь предлог для изгнания всех нежелательных иностранцев.

Ноа не поднимал глаза. Он был слишком расстроен. На протяжении всей книги он восхищался храбростью и добротой Дэниела, но ни разу не задумался о политических взглядах Элиот. Возможно ли, что иностранцы, какими бы достойными они ни были, должны покинуть Англию именно из-за происхождения? Студентов возмутили слова Акико, но сам Ноа испытал восхищение перед ее мужеством думать по-своему и говорить о такой трудной правде.

После занятий он шел домой один, погруженный в мысли о ней, и понял, что хочет быть с ней, даже если это будет нелегко. В следующий вторник Ноа пришел в аудиторию пораньше и сел рядом с ее обычным местом. Профессор попыталась не показать, что огорчена этим отступлением.

16

Осака, апрель 1960 года

За последние четыре года Мосасу поработал мастером во всех шести патин ко-салонах Горо. Тот открывал новые заведения одно за другим, и Мосасу помог ему запускать каждое из них. Мосасу было двадцать лет, и он занимался почти исключительно автоматами, наладкой оборудования, обустройством салонов, в то время как Горо искал выгодные места и придумывал яркие идеи для рекламы его растущей империи. Оба они трудились без устали.

В апреле рано утром Мосасу прибыл в офис управляющего в «Парадису-6», новейший патинко-салон.

– Привет. Машина ждет. Я отвезу тебя к Тотояма-сан за новой одеждой, – распорядился Горо.

– Зачем? У меня достаточно костюмов на этот год и на следующий. Я и так самый модный распорядитель в Осаке, – смеясь, сказал Мосасу.

В отличие от Ноа, Мосасу никогда не заботился о хорошей одежде. Он носил ее только потому, что его босс был требователен к внешнему виду своего персонала. Сегодня Мосасу запланировал слишком много дел, и ему не хотелось тратить время на поездку к Тотояма-сан. Он хотел обзвонить газеты и разместить объявления о найме новых работников. «Парадису-6» нуждался в ночной смене, а поскольку интерьеры «Парадису-7» будут закончены через месяц, пора было подумать о персонале и для этого салона.

– У тебя есть подходящая одежда для мастера, но понадобятся новые костюмы для управляющего «Семерки».

– Что? Я не могу быть управляющим «Семерки»! – поразился Мосасу. – Там ведь будет работать Окада-сан.

– Он ушел.

– Как? Почему? Он с нетерпением ждал этого назначения.

– Кража.

– Не может быть!

– Что поделать, – сказал Горо, пожимая плечами. – Я поймал его. Я уже некоторое время подозревал, теперь все доказано.

– Это ужасно. – Мосасу не мог поверить, что кто-то ворует у Горо, ведь он всем как отец. – Почему он это сделал?

– Азартные игры. Он был должен головорезам. Сказал, что собирается заплатить, но снова стал играть, и долг стал еще больше. Его любовница пришла сегодня утром извиниться за него. Она беременна, а тут он теряет работу. Придурок.

– Вот дерьмо. – Мосасу вспомнил, сколько раз Окада говорил, как мечтает о сыне или хотя бы о дочери – Окада был помешан на детях и патинко, но теперь, когда объявлено о краже, его никто не возьмет на работу. – Он сказал, что сожалеет?

– Конечно. Плакал, как ребенок. Я велел ему убираться из Осаки. Не хочу больше видеть его лицо.

Мосасу был расстроен из-за Окады, с которым всегда приятно было общаться. У него была корейская мать и японский отец, но он всегда говорил, что считает себя корейцем, потому что такой страстный.

– А его жена в порядке? – Мосасу знал, что Горо ладит с обеими женщинами Окады.

– Да. Его жена и любовница в порядке, – ответил Горо. – Но я сказал любовнице, что он не должен появляться здесь. В следующий раз буду не таким добрым.

Мосасу кивнул.

– Пойдем к Тотояма-сан. Я устал от грусти, – сказал Горо.

Мосасу не стал спрашивать о новой зарплате. Горо не любил говорить о деньгах. В любом случае, он получит больше как управляющий, это Мосасу понимал. Он надеялся, что вскоре семья сможет купить небольшую лавку у вокзала.

– Босс, я беспокоюсь. Как вы думаете, меня будут слушаться? Окаду все слушались, – сказал Мосасу.

Быть управляющим – серьезное дело, он будет отвечать за все, когда Горо не будет в салоне. И потом – Мосасу еще молод, Окаде почти тридцать пять, и он высокий, как бейсболист.

– Я польщен и благодарен, но я думаю, что некоторые другие могли бы…

– Заткнись, малыш. Я знаю, что делаю. Ты умнее многих, и ты умеешь решать проблемы. Это самый важный салон. Пока я проверяю остальные, ты должен держать ухо востро.

– На «Семерку» понадобится почти пятьдесят сотрудников. Как я найду столько?

– На самом деле тебе понадобится не менее десяти крепких мужчин и двадцати симпатичных девушек для призовых прилавков.

– Действительно? – Мосасу всегда поражал широкий размах Горо, но это казалось перебором даже для него. – Как я найду…

– Ты справишься. Ты всегда находишь решение. Можешь нанимать любых девушек – с Окинавы, полукровок, кореянок, японок, мне все равно. Они просто должны быть симпатичными, но не распутными, чтобы не распугивать мужчин.

– Я не знал, что в нашем общежитии может разместиться так много…

– Ты слишком много волнуешься. Вот почему ты будешь отличным управляющим. – Горо широко улыбнулся.

Мосасу подумал и вынужден был согласиться. Никто из сотрудников не заботился о салонах так, как он.

Во время поездки на машине в мастерскую Тотоямы водитель и Горо говорили, а Мосасу сидел тихо. В уме он составлял списки всего, что нужно будет сделать для «Семерки». Горо никогда не ошибался; возможно, он не ошибся и на его счет? Мосасу не такой умный, как его брат, который мог читать толстые романы на английском без словаря. Ноа не стал бы служить в патинко-салоне, считая их недостаточно респектабельными.

Машина остановилась перед приземистым зданием из красного кирпича, которое до войны вмещало текстильную фабрику. На пошиве униформы для сотрудников Горо Тотояма заработала довольно, чтобы разместить свою мастерскую здесь, а не дома. Она и ее сыновья, Харуки и Дайсукэ, теперь жили в трех задних комнатах, а остальные служили для работы. У Тотоямы было полдюжины помощниц, которые трудились шесть дней в неделю. Сюда потянулись и другие корейские бизнесмены Осаки, и теперь она шила униформу для ресторанов якинику и разных патинко-салонов района Кансай, но Горо почитала как первого и главного заказчика.

Когда Горо позвонил в колокольчик, Тотояма сама открыла дверь. Наемная девушка, видимо, ученица, принесла им горячий ароматный чай и пшеничное печенье на лакированном подносе.

– Ты похудел, Мосасу-сан, – сказала Тотояма, снимая мерки с юноши.

– Горо-сан говорит, что я должен есть больше.

Горо кивнул, взял горсть печенья и выпил вторую чашку зеленого чая. Он сидел на скамейке из кедра, покрытой подушками цвета индиго. Он был доволен своим решением. Окада оказался мошенником, поэтому он избавился от него. Теперь надо посмотреть, как справится Мосасу.

В последнее время большая и просторная мастерская была заново побелена, но деревянные полы оставались потертыми и старыми. Их мыли каждый день, но кусочки ткани и нитки засоряли участки вокруг рабочих столов. В луче света белесым столбом клубилась пыль. В длинной мастерской стояли шесть швейных машин. Швеи старались не смотреть на мужчин, но не могли упустить из виду молодого человека, который приходил в мастерскую не реже раза в год. Он часто смеялся, и это была одна из причин, почему мальчик нравился Горо. Девушки знали, что у него нет подруги.

– У вас новенькая, – сказал Горо, скрестив руки на груди.

Он внимательно осмотрел девушек и улыбнулся, потом встал и подошел к ним. Он поклонился, и это позабавило их. Швеи поднялись одновременно и поклонились. Горо покачал головой и сделал глупое лицо, чтобы они смеялись.

– Садитесь, садитесь, – сказал он.

Он был толстым невысоким человечком с забавными движениями, которому нравилось флиртовать с женщинами. Он умел их смешить. Он мог показаться простоватым, но не случайно стал могущественным бизнесменом. Его слова оказалось достаточно, чтобы взрослый мужчина покинул Осаку навсегда.

– Эрико-сан, Рейко-сан, Мидори-сан, Ханако-сан и Мотоко-сан, – Горо прекрасно помнил имена девушек, а затем остановился перед новенькой. – Я – Горо, – сказал он с поклоном. – У тебя прекрасные руки.

– Я Юми, – ответила девушка, слегка досадуя, что ее отвлекают от шитья.

Тотояма подняла взгляд и нахмурилась. Юми шила аккуратнее других, но слишком стремилась к одиночеству: ела в стороне от всех или читала во время перерывов, а не говорила с девушками. Все это неважно, но она должна уважать Горо-сан. Он шутил, но никогда не делал плохих вещей, как некоторые другие клиенты-мужчины. Юми работала у нее два месяца. Из документов Тотояма знала, что она кореянка, но Юми всегда пользовалась официальным японским именем и не рассказывала о прошлом. Она была изящной девушкой с хорошей кожей и высокой грудью. Кимоно сидело на ней неуклюже, зато такие выпуклости тела нравились мужчинам.

– Горо-сан, а Мосасу-сан – новый управляющий «Семерки»? – спросила Тотояма. – Как замечательно для молодого человека.

Мосасу заметил любопытство и удивление в глазах всех девушек, кроме Юми, которая продолжала шить.

– Да. Мосасу-сан понадобятся три темных костюма. Пожалуйста, используйте хорошую ткань. Ему понадобятся красивые галстуки. Что-то особенное, элегантное.

Мосасу рассматривал Юми, которая усердно работала. Она была прекрасна: плечи тонкие и широкие, шея длинная.

Когда Тотояма закончила снимать мерки, мужчины вернулись к машине.

– Юми-сан, новая девушка, очень красивая. Большая задница, – сказал Горо.

Мосасу кивнул.

Горо рассмеялся:

– Наконец-то у трудолюбивого мальчика проснулся интерес!

На следующей неделе Тотояма поручила Юми провести примерку его костюма. Девушка подала ему сметанный костюм и указала на комнату для переодевания за темно-синей занавеской.

– Спасибо, – сказал он по-японски.

Она не ответила, молча ждала, пока Тотояма сама возьмет все в свои руки. Когда Мосасу вышел, хозяйка все еще занималась с другим клиентом. Юми посмотрела на вырез пиджака и склонила голову. Не хватало лацкана, заметила она.

– Я Мосасу Боку. Приятно с вами познакомиться.

Юми нахмурилась, глядя на вырез, и достала булавку, чтобы отметить место.

– Ты не собираешься тыкать в меня булавкой? – сказал он со смехом.

Юми промолчала.

– Ты не собираешься говорить со мной? В самом деле?

– Я здесь не для разговоров. Я должна провести примерку вашей формы.

– Если я куплю тебе обед, может, ты найдешь для меня несколько слов?

– Нет, спасибо. Я не обедаю.

– Но ты должна есть. – Это была фраза Горо. – Ты закончишь работу около семи тридцати. Я знаю, потому что бывал здесь раньше.

– Я иду в школу после работы. У меня нет времени на ерунду.

– Я – это ерунда?

– Да.

Мосасу улыбнулся. С ним так никто не говорил.

– Что ты изучаешь?

– Английский.

– Я знаю английский. Я могу помочь тебе.

– Вы не знаете английский.

– Привет, мисс Юми. Меня зовут Моисей Пэк. Как дела? – Он продемонстрировал ей знания, приобретенные, пока он помогал Ноа. – Какая погода у вас в Оклахоме? Дождливая или сухая? Я люблю гамбургеры. Вам нравятся гамбургеры? Я работаю в месте, называемом Рай – «Парадису».

– Откуда вы это знаете? Вы даже не окончили среднюю школу.

– А ты откуда про меня знаешь? – Он улыбнулся.

– Ниоткуда, – быстро сказала она, заметив, что к ним идет Тотояма.

– Мисс Юми, вам нравятся увлекательные романы мистера Чарльза Диккенса? Он любимый автор моего брата. Я думаю, что его книги очень длинные. В его книгах нет фотографий и рисунков.

Юми слегка улыбнулась, затем поклонилась хозяйке, прежде чем показать, какие недоделки заметила. Потом снова поклонилась и вернулась к швейной машинке.

– Мне очень жаль, что ты ждал, Мосасу-сан. Как дела? Как Горо-сан?

Мосасу вежливо ответил, а когда она почти закончила, он резко повернулся и чихнул, изогнув спину, так что разорвал тщательно подколотые швы.

– О, мне очень жаль, – сказал он, взглянув на Юми, которая пыталась не рассмеяться. – Мне зайти завтра или через день? Я могу зайти перед закрытием.