Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)

9

Йокогама, 1979 год

Ецуко Нагатоми любила всех трех своих детей, но не в равной мере. Она думала, что такая эмоциональная несправедливость неизбежна. Теперь ей стукнуло сорок два. Уроженка Хоккайдо, она переехала в Йокогаму после развода шесть лет назад. Она поддерживала молодость, которая, по ее мнению, была крайне важна для владелицы ресторана. Она умело накладывала макияж, а красный шерстяной костюм «Сен Лоран», подаренный ей Мосасу, эффектно подчеркивал достоинства ее фигуры.

Хотя Ецуко, как правило, оставалась довольна собой, сегодня ее огорчило телефонное сообщение от старшей дочери Ханы с незнакомого токийского номера. Когда и почему Хана приехала с Хоккайдо? Ецуко решила перезвонить, и Хана ответила после первого гудка.

– Я ждала.

– Прости, я только что получила сообщение. – Ецуко боялась своей пятнадцатилетней дочери, но пыталась казаться твердой. – Где ты?

– Я на четвертом месяце беременности.

Ецуко представила большие немигающие глаза дочери. Внешне Хана напоминала девочек из комиксов. И одевалась она, чтобы привлечь внимание: короткие юбки, облегающие блузки, сапоги на высоком каблуке. Ецуко чувствовала, что нечто подобное должно было случиться, потому что и сама в юности мало чем отличалась от дочери. Она забеременела в семнадцать – Тацуо, старшим братом Ханы.

– Я в Токио у друга, – сказала Хана после паузы.

– Кто он?

– Это просто кузен друга, который живет здесь. Слушай, я хочу приехать к тебе.

– Зачем?

– А как ты думаешь? Ты должна помочь мне с этим.

– Знает ли твой отец?

– Ты дура?

– Хана!!!

– Я знаю, как добраться до тебя. И у меня есть деньги. Я позвоню тебе, когда приеду. – Хана повесила трубку.

Через два года после развода, когда Хане исполнилось одиннадцать, она спросила Ецуко, могут ли они разговаривать как подруги, а не как мать с ребенком, и Ецуко согласилась. Сама она в этом возрасте лгала матери и отцу обо всем. Но оказалось, что откровенность – это совсем не просто. Она не всегда была готова отвечать на вопросы дочери «по-взрослому», а если проявляла беспокойство (что Хана ненавидела), дочь просто отключалась и не звонила несколько недель.

Ецуко сожалела о своей жизни на Хоккайдо, но больше всего о том, что ее репутация сделала с детьми. Взрослые сыновья все еще отказывались разговаривать с ней. И она только ухудшила ситуацию, вступив в отношения с Мосасу. Но он оставался единственным человеком, которого она никогда не обманывала, с которым ей дышалось легко.

Весной, накануне ее тридцать шестого дня рождения, когда она все еще была замужем и жила на Хоккайдо, Ецуко соблазнила еще одного из своих бывших приятелей по учебе. У нее была серия таких историй с разными мужчинами из ее юности. В первый раз это показалось трудно, а потом удивительно легко. Женатые мужчины хотели приглашения замужней женщины. Можно взять телефон мужчины, с которым она спала двадцать лет назад, пригласить его в свой дом на обед, пока ее дети в школе. Однажды днем, в ее крошечной гостиной Хоккайдо, когда любовник-плейбой одевался, внезапно он сказал: «Я могу оставить свою жену. Скажи, и я сделаю это». Она ничего не сказала. Ецуко не собиралась покидать Нори и детей. Нори оказался неплохим человеком, просто после девятнадцати лет брака она перестала понимать, чего хочет, кто он и кто она сама. Она была женой и матерью его детей, но все связи между ними стали формальными. Однако Нори этого было достаточно.

Она себя не оправдывала. Нори приходил поздно и ужинал за кухонным столом, а она наблюдала за ним и размышляла о странном виде одиночества. Примерно в то же время кто-то вручил ей брошюру – кажется, на выходе из продуктового магазина. На дешевой обложке домохозяйка средних лет изображалась наполовину как скелет, наполовину во плоти, ниже шла надпись: «Каждый день ты приближаешься к своей смерти. Ты уже мертва наполовину». Она немедленно выбросила эту дрянь, но картинка запечатлелась в памяти.

В последний раз, когда она встречалась с плейбоем, он дал ей стопку стихотворений, написанных специально для нее. Он признался, что любил только ее. Остальную часть дня она игнорировала домашнюю работу, читала и перечитывала эротические стихи. Она не могла сказать, хороши они или нет, но была довольна. Она вновь чувствовала себя кем-то особенным.

В ту ночь, когда ее семья спала, Ецуко наполнила деревянную ванну горячей водой, а потом надела сине-белую пижаму-юката и направилась в спальню, где ее невинный муж тихо похрапывал. Ей стало ясно: она всегда будет одинока, всегда будет лгать и никогда не будет хорошим человеком. Утром она велела плейбою больше не звонить ей, и он так и сделал, он просто нашел другую славную домохозяйку.

Несколько месяцев спустя Нори нашел стихи, которые она не уничтожила, и впервые избил ее. Сыновья попробовали остановить его, а Хана, которой было всего девять лет, плакала и кричала. В тот вечер Нори выкинул ее вон, и она пошла в дом сестры. Позже адвокат объяснил, что нет надежды получить опеку над детьми, так как у нее нет ни работы, ни профессии. Ецуко кивнула и решила оставить детей, полагая, что так им будет спокойнее. Затем она нашла объявление о работе в ресторане и перебралась в Йокогаму, где никого не знала.

Ецуко хотелось верить, что встреча с Мосасу все изменила. То, что она была сексуально верна ему, служило доказательством. Она когда-то попыталась объяснить это своей сестре, но Мари ответила: «Змея, сбросившая старую кожу, все равно змея». И мать, услышав, что Мосасу хотел жениться на ней, сказала: «Что? Кореец из патинко-салона? Разве ты мало горя причинила своим бедным детям? Почему бы просто не убить их?»

В полдень Мосасу зашел за ней. Они поехали за Соломоном в школу – ему полагалось получить регистрационную карточку для иностранцев. Родившиеся в Японии после 1952 года корейцы должны были вставать на учет в местном отделении, как только им исполнялось четырнадцать лет, а также получать разрешение на пребывание в Японии. Потом раз в три года полагалось повторять эту процедуру.

Как только она села в машину, Мосасу напомнил, что она должна застегнуть ремень безопасности. Ецуко все еще думала о Хане. До появления Мосасу она успела позвонить врачу и назначить визит Ханы на конец недели.

Мосасу держал завернутый подарок, размером с кусок тофу. Она узнала серебристую бумагу из своего любимого ювелирного магазина.

– Это для Соломона?

– Нет. Это для тебя.

– Мне? Зачем?

Внутри были золотые часы с бриллиантами в темно-красной бархатной коробке.

– Мне сказали, что такие часы можно подарить любовнице – они стоят, как кольцо с бриллиантом, но его невозможно подарить любовнице, и раз уж мы не женаты…

Ецуко проверила, плотно ли закрыта стеклянная перегородка, отделяющая их от водителя.

– Пусть он остановит машину.

– Что случилось?

Ецуко отдернула руку. Она хотела сказать, что она не любовница, но вместо этого заплакала.

– Почему ты плачешь? Каждый год в течение последних трех лет я приношу тебе кольцо, и ты каждый раз говоришь нет. Я возвращаюсь к ювелиру. – Он вздохнул. – Конечно, ты отказываешь патинко-якудза.

– Ты не якудза.

– Я не якудза. Но все думают, что корейцы – гангстеры.

– Мне все это неважно.

Мосасу выглянул в окно и, увидев сына, помахал ему рукой. Соломон сел на переднее пассажирское сиденье, стеклянная перегородка опустилась, и он просунул голову, чтобы сказать привет. Потом мальчик стал обсуждать с водителем бейсбольный сезон.

Мосасу осторожно взял ее за левое запястье.

– Ты забавная. Я купил тебе подарок. Просто скажи спасибо. Это ничего не значит…

Она подумала, что сейчас опять расплачется.

– Звонила Хана. Она приедет в Йокогаму. Сегодня.

– Она в порядке? – Мосасу выглядел удивленным.

Ецуко дважды ездила на Хоккайдо, чтобы увидеть своих детей. Мосасу никогда не встречался с ними.

– Может быть, она придет на вечеринку в честь Соломона? – предложил Мосасу. – Там будет тот знаменитый певец…

– Я не знаю, нравится ли ей Хироми-сан, – ответила Ецуко, она понятия не имела, нравится ли Хане поп-музыка, в детстве та не пела и не танцевала.

Ецуко сказала Мосасу, что у Ханы назначена встреча с врачом, но не стала ничего объяснять. Так сложилась жизнь. Ее старшему, Тацуо, исполнилось двадцать пять лет, и ему потребовалось восемь лет, чтобы окончить четвертый курс колледжа. Второй сын, Тари, девятнадцатилетний парень, провалил вступительные экзамены в колледж и работал сборщиком билетов в кинотеатре. Она превратила детей в деревенских изгоев, и не было никакого способа исправить ситуацию.

Ецуко расстегнула часы и положила их обратно в бархатную коробку.

– Это не кольцо. Избавь меня от нового похода к ювелиру, – улыбнулся Мосасу.

В иммиграционном офисе Йокогамы их принял высокий мужчина с узким лицом и копной черных волос. Он бесстыдно уставился на Ецуко, на ее груди, бедра и дорогие кольца на пальцах. Она выглядела слишком нарядной на фоне Мосасу и Соломона, которые пришли в белых рубашках, темных брюках и черных туфлях. Они походили на пару миссионеров.

– Ваше имя… – Клерк прищурился, глядя, как Соломон заполняет бланк. – Та-ко-ро-мо-н. Что это за имя?

– Это из Библии. Он был королем. Сын царя Давида. Человек великой мудрости. Мой замечательный дядя назвал меня так. – Мальчик улыбнулся клерку, как будто делился секретом.

Он был вежливым мальчиком, но поскольку ходил в школу с американцами и другими иностранцами, иногда говорил о том, о чем японцы никогда не говорили.

– Со-ро-мо-н, корорь. Великая мудрость. – Клерк ухмыльнулся. – У корейцев больше нет корорей.

Ецуко вспыхнула, но Мосасу одернул ее. Она знала, что он резкий и вспыльчивый. Как-то раз она видела, как он выбросил грубого клиента из ресторана, сломав ему ребра. Но сейчас Мосасу отвел глаза от клерка и молча уставился на правую руку Соломона.

– Простите меня, господин, – сказал он очень спокойно. – Мы спешим сегодня домой, потому что это день рождения мальчика. Может быть, мы должны что-то еще сделать? Спасибо за понимание. – Он сложил ладони перед грудью и поклонился.

Клерк указал на заднюю часть комнаты и велел Мосасу и Ецуко сесть там. Соломон остался стоять напротив клерка. В длинном прямоугольном помещении, похожем на вагон, с полдюжины человек сидели на скамейках, читали газеты или манга. Ецуко задумалась, были ли они корейцами. Ецуко и Мосасу могли видеть, как Соломон разговаривает с клерком, но они ничего не слышали.

Мосасу сел, потом снова встал. Он спросил, хочет ли она чай из торгового автомата, и она кивнула. Ей хотелось дать клерку пощечину. Когда Мосасу вернулся с чаем, она поблагодарила его.

– Ты, должно быть, знал… – Она сделала паузу. – Ты предупредил его, что сегодня будет не так просто?

– Нет. Я ничего ему не сказал. Я приходил сюда с матерью и братом Ноа, когда получал первые регистрационные документы. Клерк оказался приятным человеком. Поэтому я попросил тебя поехать. Я подумал, что присутствие женщины поможет. – Он выдохнул через ноздри. – Глупо было рассчитывать на доброту.

– Но вы с Соломоном родились здесь.

– Да, мой брат, Ноа, тоже родился здесь. И теперь он мертв.

Мосасу закрыл лицо руками. Ецуко вздохнула.

– В любом случае, клерк прав. И Соломон должен понимать это. Мы можем быть депортированы. У нас нет родины. Мой мальчик должен выжить, значит, он должен учиться приспосабливаться.

Соломон вернулся к ним. Затем его сфотографировали, а потом он должен был пойти в другую комнату, чтобы снять отпечатки пальцев. Полноватая женщина в светло-зеленой форме взяла левый указательный палец Соломона и осторожно окунула его в горшок, заполненный густыми черными чернилами. Соломон надавил пальцем на белую карточку. Мосасу отвел глаза и вздохнул. Женщина улыбнулась мальчику и велела ему получить регистрационную карточку в соседней комнате.

– Это то, что мы, собаки, должны носить при себе.

Служащая внезапно рассердилась.

– Отпечатки пальцев и регистрационные карточки жизненно важны для правительства. Не нужно оскорблять меня. Это официальное регулирование, требуемое для иностранных лиц.

Ецуко шагнула вперед.

– Но вы не снимаете отпечатки пальцев своих детей в день их рождения?

Шея женщины покраснела.

– Мой сын мертв.

Ецуко прикусила губу, но продолжила.

– Корейцы приносят много пользы нашей стране. Они делают тяжелую работу, которую не хотят выполнять японцы, они платят налоги, подчиняются законам, создают хорошие семьи…

Клерк сочувственно кивнула.

– Вы, корейцы, всегда так говорите.

Соломон выпалил:

– Она не кореянка.

Ецуко коснулась его руки, и все трое вышли из душной комнаты. Она хотела поскорее оказаться на свежем воздухе. Она жаждала белых гор Хоккайдо, хотела оказаться в холодном заснеженном лесу между темными голыми деревьями.

10

Одна из официанток принесла ей колу, и Хана, сидя за столом возле бара, поигрывала соломинкой. Перманентная завивка уже сошла, волосы ее распрямились и приобрели естественный красновато-черный тон. Они свободно падали на ее узкие плечи. Она выглядела аккуратно: в отглаженной белой блузке и темной плиссированной юбке до колен, серых шерстяных гольфах и плоских школьных туфлях. Живот оставался плоским, но грудь увеличилась – единственный признак беременности.

Закрытый для проведения частного мероприятия ресторан ее матери подготовили к вечеринке. Белые льняные скатерти покрывали дюжину круглых столов, а в центре каждого стояла элегантная цветочная композиция и подсвечники. Красные шары, накачанные гелием, поднимались к потолку. Ецуко и Соломон тихо вошли в ресторан. Он настоял на том, чтобы заранее поздороваться с ее дочерью. Сначала мальчик удивленно уставился на украшения зала, затем, увидев девушку за пустым столом, спросил:

– Это она?

– Да.

Хана застенчиво улыбнулась им.

Соломон и Хана официально приветствовали друг друга. Их взаимное любопытство было очевидно. Хана указала на воздушные шары, покрывающие потолок, и Соломон быстро ответил по-японски:

– Сегодня мой день рождения. Почему бы тебе не прийти на вечеринку? Будет американский ужин, а потом мы пойдем на настоящую дискотеку.

Хана ответила:

– Если хочешь. Я могла бы.

Ецуко нахмурилась. Она должна была поговорить с шеф-поваром о меню, но она не хотела оставлять их наедине. Через несколько минут, когда она вернулась с кухни, они шептались, как пара влюбленных. Ецуко проверила время и позвала Соломона вернуться домой. От двери он крикнул:

– Эй, увидимся на вечеринке.

И Хана улыбнулась, как куртизанка, и помахала на прощание.

Когда Соломон ушел, Хана указала матери на сумки возле входа.

– Я заглянула в них.

В сумках были записи, кассетный проигрыватель Sony Walkman, импортные подростковые журналы и шоколадные конфеты.

– Я хочу, чтобы мой папа был якудзой.

– Хана, он не… – Ецуко огляделась, чтобы убедиться, может ли кто-нибудь услышать их.

– Сын твоего парня не похож на крутого бандита.

– Ему нелегко. И он совсем не такой.

– Нелегко? Американская частная школа, миллионы в банке и шофер. Будь реалисткой, мама.

– Сегодня ему пришлось получать разрешение остаться в Японии еще на три года. Если бы ему отказали, его могли депортировать. Он должен постоянно носить при себе регистрационную карточку иностранца и…

– Да неужели? Но он же не был депортирован, не так ли? Теперь ему устраивают шикарную вечеринку покруче, чем большинство свадеб.

– Он родился в этой стране, и сегодня он должен был сдавать отпечатки пальцев, в свой день рождения, как будто он преступник. Он просто ребенок. Он ничего не делал дурного.

– Мы все преступники. Лжецы, воры, шлюхи – вот кто мы.

– Откуда такая злость?

– Я единственная, кто до сих пор разговаривает с тобой.

– Я сказала, что мне очень жаль. – Ецуко пыталась говорить тихо, но официантки слышали все, и вдруг ей стало наплевать.

– Я записала тебя к врачу.

Хана подняла глаза.

– Послезавтра мы решим твою проблему. – Ецуко посмотрела прямо на бледное сердитое лицо дочери. – Ты не должна сейчас становиться матерью. Ты не представляешь, как тяжело иметь детей.

Губы Ханы дрогнули, она закрыла лицо руками и заплакала. Ецуко положила ладонь на голову дочери. Она так давно не касалась атласных волос Ханы.

Когда Ецуко жила в тесном доме на Хоккайдо с протекающей крышей и крошечной кухней, работа ее поддерживала. Ецуко вспомнила, как сыновья поедали креветок, поджаренных ею на ужин. Даже в середине июля она стояла перед горячей чашкой темпуры, бросая очищенные креветки в пузырящееся арахисовое масло, потому что для ее сыновей мамины креветки были любимым лакомством. И она вспомнила, как любила расчесывать вымытые волосы Ханы, щеки которой раскраснелись от горячего пара.

– Я знаю, что ты не хотела нас. Братья сказали мне, и я говорила им, что они неправы, хотя сама знаю, что правы. Я цеплялась за тебя, потому что не собиралась позволить тебе вот так просто бросить нас. Как ты можешь говорить мне, как трудно иметь детей? Ты даже не пыталась стать матерью.

Ецуко молчала. Ее дети думали, что она монстр.

Она вспомнила все письма, подарки и деньги, которые она отправляла им и которые мальчики возвращали. Хана единственная, кто говорил с ней по телефону. Ецуко хотела оправдаться – напомнить о своих многочисленных попытках… Наверное, она не была хорошей матерью, но пыталась, и это всегда казалось ей важным.

– Но я не вышла замуж за Мосасу. Я даже не живу с ним. Так что я не хуже тебя и твоих братьев.

Хана наклонила голову и вдруг засмеялась.

– Должна ли я поблагодарить тебя за эту великую жертву? Так ты не вышла замуж за корейского гангстера, и я должна поздравить тебя с этим? Ты не вышла за него замуж, потому что не хотела страдать. Ты самый эгоистичный человек, которого я знаю. Ты спишь с ним и берешь у него деньги, чтобы содержать это необычное место и чувствовать себя свободной. Ты сделала это не для меня или моих братьев. – Хана вытерла лицо рукавом. – Ты покинула Хоккайдо, чтобы спрятаться в большом городе. Ты ушла, потому что боялась, и ты спала со всеми этими людьми, потому что боялась стареть. Ты слабая и жалкая. Не говори мне о жертвах, потому что я не верю в это дерьмо.

Хана снова заплакала.

Ецуко села. Если она выйдет замуж за Мосасу, это докажет всем на Хоккайдо, что никакой порядочный японский мужчина не коснется такой женщины, как она. Ее можно будет назвать женой якудзы. Если она выйдет за него замуж, она не будет больше считаться изящной владелицей успешного ресторана в лучшем районе Йокогамы – образ, в который она сама верила лишь отчасти. Мосасу мог думать, что она лучше, чем на самом деле, но Хану не обманешь. Ецуко взяла дорожную сумку Ханы и жестом велела дочери следовать за ней.

Квартира Ецуко находилась в роскошном здании в четырех кварталах от ресторана. По пути туда Хана сказала, что не хочет идти на вечеринку. Она хотела остаться одна, чтобы спать до утра. Ецуко провела Хану в спальню. Сегодня она будет спать на диване. Хана легла на футон, ее глаза все еще оставались открыты, но она ничего больше не сказала. Ецуко не хотела оставлять ее. Все же они снова были вместе, Хана обратилась к ней за помощью.

– У тебя прежний запах, – тихо сказала Хана, – я думала, что это твои духи.

Ецуко с трудом удержалась от желания обнюхать собственные запястья.

– Это не просто парфюм, это еще кремы, все вместе составляет этот запах. Я ходила по магазинам, пыталась понять, что это было. Запах мамы.

Ецуко хотела многое сказать, пообещать, что постарается больше не совершать ошибок.

– Я хочу спать. Иди на вечеринку этого мальчика. Оставь меня в покое. – На этот раз голос Ханы был ровным, более мягким.

Ецуко хотела остаться, но Хана отмахнулась. Ецуко рассказала о своем расписании на следующий день. Может быть, они пойдут и купят кровать и комод.

– Тогда ты в любой момент сможешь навестить меня. Я могу устроить для тебя комнату, – сказала Ецуко.

Хана вздохнула, но выражение ее лица оставалось пустым.

Ецуко пришлось вернуться в ресторан, но она присела на диван на несколько минут. Когда она была молодой матерью, однажды, после того, как ее дети легли спать, она смотрела на сыновей: на пухлые ручки, взлохмаченные волосы – потому что их никак не удавалось загнать к парикмахеру и нормально подстричь… Ей хотелось бы вернуть время, когда она ругала своих детей просто потому, что устала. Она совершила так много ошибок. Появись у нее новый шанс, она позволила бы им оставаться в ванной немного дольше, читать больше историй перед сном, приготовила бы еще миску креветок…

11

Дети, приглашенные на вечеринку Соломона, были сыновьями и дочерьми дипломатов, банкиров и богатых экспатов из Америки и Европы. Все говорили на английском, а не на японском. Мосасу нравилась эта обстановка. У него были особые планы для сына: Соломон должен говорить отлично по-английски, прекрасно владеть японским, он должен расти среди людей высшего класса, а потом найти работу в американской компании в Токио или Нью-Йорке – городе, который Мосасу никогда не видел, но который должен воплощать собой честный шанс на успех для каждого. Мосасу хотел, чтобы его сын стал гражданином мира.

Вереница черных лимузинов тянулась по улице. Гости благодарили Мосасу и Ецуко за прекрасный ужин. Мосасу проследил, чтобы сперва подали машины девушкам – он видел это в американском кино. Соломон уехал на последней машине с лучшими друзьями: Найджелом, сыном английского банкира, и Аджаем, сыном индийского судовладельца.

Диско-бар был тускло освещен. С потолка свисали двадцать зеркальных шаров на разной высоте, они покачивались и рассеивали лучи света. Посетители могли почувствовать себя рыбами в глубине водоема. После того как все прибыли и расселись, менеджер, красивый филиппинец, поднялся на сцену. У него был прекрасный голос.

– Дорогие друзья Соломона Пэка! Добро пожаловать в «Ринго»! – Он сделал паузу под радостные возгласы детей. – В честь дня рождения Соломона «Ринго» пригласило самую горячую звезду Японии – а в будущем и мира: Кен Хироми и «Семь джентльменов»!

Дети, похоже, ему не поверили. Занавес поднялся, на сцене оказалась рок-группа, и певец вышел из-за спин музыкантов. Хироми выглядел совершенно обычным, почти разочаровывающим. Одет как бизнесмен, который забыл галстук, очки в толстой оправе, как и на обложках альбомов. Волосы безукоризненно приглажены. Ему было не больше тридцати.

Соломон качал головой, растерянный и счастливый. Группа играла громко, и дети бросились танцевать. Потом ведущий попросил всех собраться вокруг сцены, и Ичиро, повар, подал впечатляющий торт с мороженым, похожий на бейсбольный мяч. Высокие тонкие свечи сверкали на его поверхности. Одна из девушек крикнула: «Не забудь загадать желание, детка!»

Ецуко протянула Соломону широкий нож, чтобы он отрезал первый кусок. На него направили луч прожектора. Ецуко охнула, заметив чернила у мальчика под ногтями. Он смыл большую часть, но тень пятна осталась на кончиках его пальцев.

Соломон поднял глаза и улыбнулся. После первого ломтика Соломон отдал нож ей, и она разрезала остальное. Официанты разносили торт гостям, и Хироми тоже взял свой кусок. Мосасу подарил Соломону конверт с иенами и сказал передать его певцу.

Группа сыграла еще одну песню, затем диджей ставил популярные мелодии. Под финал Ецуко чувствовала себя приятно усталой. Мосасу выпил шампанское, и она подошла к нему и села рядом. Мосасу наполнил ей бокал, и она выпила его двумя глотками. Мосасу сказал, что она отлично поработала, и Ецуко встряхнула головой.

Не думая, она сказала:

– Я думаю, она была бы довольна.

Мосасу смутился. Потом кивнул.

– Да, она порадовалась бы за него.

– Какая она была? – Ецуко подалась вперед, чтобы рассмотреть его лицо.

– Я уже говорил тебе. Самой прекрасной и нежной. – Он не хотел говорить о Юми.

– Нет, расскажи о ней что-то конкретное. Я хочу знать больше.

– Зачем? Она мертва. – Мосасу было больно.

Он смотрел, как Соломон танцует с высокой китаянкой. Его лоб блестел от пота, но он следовал элегантным движениям девушки. Ецуко уставилась в пустой бокал.

– Она хотела назвать его Седжонг, – сказал Мосасу. – Но по традиции имя выбирает отец мужа. Мой отец умер, так что дядя Ёсоп назвал его Соломоном. Седжонг был королем в Корее. Он изобрел корейский алфавит. Дядя Ёсоп дал ему имя библейского короля. Думаю, он это сделал, потому что мой отец был пастором. – Он улыбнулся.

– Почему ты улыбаешься?

– Потому что Юми, – Мосасу произнес ее имя вслух, и это удивило его самого, – так гордилась им. Ее сын. Она хотела дать жизнь королю. Она походила на моего отца и дядю, я так думаю. Гордая. Она гордилась мной и моей работой. Теперь, когда я стал старше, мне интересно, почему? – Мосасу задумчиво покачал головой.

– Хорошо гордиться своими детьми. – Она разгладила юбку.

Когда ее дети родились, она изумлялась их физическому совершенству. Она поражалась миниатюрной человеческой форме. Но ни разу она не думала взять историческое имя – имя короля. Она никогда не гордилась своей семьей или страной. Почему ее семья думала, что патинко – это так ужасно? Ее отец, коммивояжер, продавал дорогостоящие страховки домохозяйкам, которые не могли себе это позволить, а Мосасу создавал места, где мужчины и женщины играли за деньги. Оба мужчины делали деньги на случайности, страхе и одиночестве. Ецуко потерпела неудачу в главном – она не научила своих детей верить в победу. Патинко – всего лишь глупая игра, но жизнь тоже игра.

Ецуко сняла новые часы и положила в его ладонь.

– Дело не в том, что я не хочу кольца…

Мосасу не смотрел на нее, но положил часы в карман.

– Уже поздно. Почти полночь, – мягко сказал он. – Детям пора по домам.

Не желая, чтобы вечер закончился, Соломон утверждал, что голоден, поэтому они втроем вернулись в ресторан. Там снова было чисто.

Мальчик выглядел таким счастливым, что на него приятно было смотреть. Мосасу сел за стол на четверых и открыл газету. Он походил на человека среднего возраста, спокойно ожидающего поезда. Ецуко направилась на кухню вместе с Соломоном. Она поставила три белые тарелки на прилавок. Из холодильника достала поднос с жареной курицей и миску картофельного салата, который Итиро приготовил по американской кулинарной книге.

– Почему Хана не пришла? Она больна?

– Нет.

– Знаешь, она красивая.

– Слишком красивая. Это ее проблема. – Ее собственная мать однажды сказала так о ней, когда друг семьи похвалил Ецуко. – Тебе было весело сегодня?

– Да. Я до сих пор не могу поверить. Хироми-сан разговаривал со мной.

– Что он сказал? – Она положила два больших куска курицы для Мосасу и Соломона.

– Он сказал, что его лучшие друзья – корейцы. И еще сказал: будь добр к своим родителям.

Соломон относился к ней, как к матери, и хотя это доставляло удовольствие, приносило и печаль.

– Твой отец сказал мне сегодня, что твоя мать гордилась тобой. С самого момента твоего рождения.

Соломон ничего не сказал. Она не думала, что ему еще понадобится мать; он уже вырос. Он казался почти взрослым.

– Иди сюда к раковине. Дай левую руку.

– Подарок?

Она засмеялась и включила воду.

– Остались чернила.

– Могут ли они выслать меня? Депортировать?

– Сегодня все прошло хорошо, – ответила она и мягко почистила подушечки его пальцев и ногти щеткой для посуды. – Тебе не о чем беспокоиться, Соломон-тян.

Казалось, его удовлетворил ее ответ.

– Хана сказала мне, что она приехала в Йокогаму, чтобы избавиться от маленькой проблемы. Она беременна? Девушка Найджела была беременна, и ей пришлось сделать аборт.

– Твой друг Найджел? – Она вспомнила белокурого мальчика, всего на год старше Соломона.

Мальчик кивнул.

– Мои дети ненавидят меня, – сказала Ецуко.

– Твои дети тебя ненавидят, потому что ты ушла. – Его лицо стало серьезным. – Они скучают по тебе.

Ецуко прикусила внутреннюю часть нижней губы. Она боялась взглянуть ему в лицо и пыталась сдержать слезы.

– Почему ты плачешь? – спросил он. – Извини.

Она вдохнула, чтобы выровнять дыхание.

– Ецуко-тян, Хана будет в порядке. Подруга Найджела в порядке. Они могли бы пожениться после колледжа. Он так сказал…

– Нет-нет, это не то. Я причинила боль многим людям. А ты такой хороший мальчик, Соломон. Хотела бы я походить на тебя.

– Я как будто сегодня родился, и все хорошо. А ты мне как мать.

Ецуко выключила воду и положила щетку на место. Из латунного крана упали последние несколько капель.

12

Осака, 1979 год

Сонджа оставила сына и внука Соломона в Йокогаме и вернулась в Осаку, когда узнала, что у ее матери, Чанджин, диагностировали рак желудка. Всю осень и зиму Сонджа спала у постели матери, чтобы дать отдых измученной Кёнхи, которая заботилась о Чанджин после смерти Ёсопа. Чанджин устроили в передней комнате, самой большой в доме, и теперь там пахло эвкалиптом и мандаринами. Пол застелили свежими татами, на двух сверкающих чистотой окнах стояли двойные ряды цветов в керамических горшках. Новый цветной телевизор Sony был включен, и все три женщины ждали, когда начнется любимая программа Чанджин «Другие страны».

Сонджа сидела на полу рядом с матерью, а Кёнхи заняла обычное место с другой стороны от постели Чанджин. Сонджа и Кёнхи вязали разные части темно-синего шерстяного свитера для Соломона.

Тело Чанджин постепенно иссыхало и отказывалось служить, но ум стал более ясным и свободным. Она почти не могла двигаться или есть. Впервые в жизни Чанджин не работала. Больше не надо было готовить, мыть посуду, подметать полы, шить одежду, скрести туалеты, стирать. Оставалось всего лишь отдохнуть в ожидании смерти. Ей оставались считанные дни. А потом она отправится ко всем тем, кто умер раньше, либо к Йесу Куристо. Ей хотелось снова увидеть мужа, Хуни. Как-то в церкви она услышала проповедь, в которой говорилось, что на небесах хромой может ходить и слепые могут видеть. Она надеялась, что Бог поймет, каким хорошим человеком был Хуни, и даст ему здоровый облик. Но когда Чанджин пыталась говорить о смерти, Кёнхи и Сонджа меняли тему.

– Вы отправили деньги Соломону? – спросила Чанджин. – Я хотела, чтобы вы отправили новые чистые банкноты.

– Да, я отправила вчера, – ответила Сонджа, поправляя подушку матери, чтобы та лучше видела экран телевизора.

– Когда он их получит? Он не звонил?

– Мама, он все получит сегодня или завтра.

На этой неделе Соломон не позвонил, чтобы поговорить с прабабушкой, но это было понятно. У него только что прошел большой праздник по случаю дня рождения.

– Где сегодня будет Хигучи-сан? – Чанджин широко улыбнулась в предвкушении передачи.

Ведущая Хигучи-сан, женщина с невыразительным лицом и крашеными черными волосами, путешествовала по всему миру и брала интервью у японцев, которые переехали в другие страны. Она являлась человеком нового поколения: незамужней, бездетной и опытной журналисткой, которая постоянно находится в разъездах и может без стеснения задать любой интимный вопрос. Ходили слухи, что она отчасти кореянка, и это увеличивало интерес Чанджин и Кёнхи к передаче с участием Хигучи-сан. Когда женщины еще держали кондитерскую лавку, они спешили домой, чтобы не пропустить даже минуты. Сонджа никогда не интересовалась этой программой, но теперь смотрела ее ради матери.