Текст книги "Дорога в тысячу ли"

Автор книги: Мин Ли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 24 страниц)

Официантка принесла чай, и Соломон взял кружку обеими руками. Такие кружки он помнил в «Империи» с самого детства.

– Кто умер? – спросил Тотояма.

– Корейская дама, которая продала участок Горо-сан. Клиент босса хотел приобрести эту собственность, а она не продавала японцу, поэтому Горо-сан купил участок и продал его клиенту, но дама умерла теперь, и клиент босса отказывается от сделки. Что-то говорит про возможное расследование.

Тотояма взглянул на Мосасу, который выглядел озадаченным.

– Ей было девяносто три года, и она умерла через пару дней после того, как продала имущество. – Горо пожал плечами и жестом заказал себе еще кружку пива.

Он указал на пустые пивные кружки Мосасу и Тотоямы, но они покачали головами. Тотояма закрыл верх пивной кружки ладонью.

– Сколько заплатили за недвижимость? – спросил Мосасу.

– Очень хорошая цена, но не сумасшедшая. Затем я продал участок клиенту за ту же сумму. Я послал начальнику Соломона копии обоих контрактов. Я не заработал на этом ни иены. Это была первая сделка Соломона и…

Мосасу и Тотояма кивнули. Немыслимо, чтобы Горо стал делать прибыль за счет карьеры Соломона.

– Клиент купил землю дешевле, чем мог, если бы покупал сам, – медленно сказал Соломон, словно Кадзу слышал его. – Но босс сказал, что проект будет приостановлен, потому что они не хотят плохой рекламы и грязной сделки.

– Что за ерунда? Старушка умерла мирно и естественно, – сказал Горо. – Мне это надоело. Вечно намеки на корейский запах.

Тотояма нахмурился.

– Если бы было что-то сомнительное в отношении ее смерти, я бы знал. Жалобы не было.

– Послушай, дело сделано. Если этот мелкий гаденыш хочет обмануть тебя, отлично. Я не ожидал, что он даст тебе справедливый бонус, но так ему это с рук не сойдет. – Горо вдохнул, затем спокойно улыбнулся мальчику. – Теперь, Соломон, ты должен съесть немного карри и рассказать мне об этой американской девушке, Фиби. Я всегда хотел поехать в Америку, чтобы посмотреть на тамошних женщин.

Официантка принесла Горо небольшой бокал пива и вернулась на кухню. Горо смотрел, как она уходит.

– Слишком тощая, – сказал он.

– Меня уволили, – сказал Соломон.

– Как? Почему? – воскликнули все трое.

– Кадзу сказал, что клиент заморозил сделку. И если бы началось расследование…

Соломон остановился, прежде чем сказать слово «якудза», потому что внезапно почувствовал неуверенность. Нет, его отец не связан с преступниками. Но должен ли он так говорить перед Тотоямой? Тот был японцем и высокопоставленным чином в полиции Йокогамы. Только одно предположение повредило бы всем. Горо изучил лицо Соломона и почти незаметно кивнул, потому что понял молчание мальчика.

– Была ли она кремирована? – спросил Тотояма.

– Наверное, но некоторых корейцев хоронят в земле, – сказал Мосасу.

Тотояма кивнул.

– Соломон, дама умерла от естественных причин. Племянница сказала, что это был сердечный приступ. Ей было девяносто три года. Я не имею никакого отношения к ее смерти. Слушай, твой босс на самом деле не думал, что я убил старушку. Если бы он так думал, он оказался бы слишком напуган, чтобы уволить тебя. Что мешает мне убить его? Он использовал твои связи, а затем просто уволил. Это обычное дерьмо.

– Ты найдешь хорошую работу в сфере финансов. Я уверен, – сказал Мосасу.

Однако Горо был явно раздражен.

– Они сами грязь! Не надо с ними связываться.

Соломон изучал экономику. Он учился в Америке для работы в американском банке.

– «Трэвис» – британский банк, – сказал Соломон автоматически.

– Ну, может, в этом и проблема. Может быть, надо работать в американской компании.

Соломон чувствовал себя ужасно. Мужчины за столом были очень расстроены.

– Не беспокойтесь обо мне. Я получу другую работу. У меня тоже есть сбережения. – Соломон встал со своего места. – Папа, я оставил коробку с вещами у тебя в офисе. Можешь отправить ее мне в Токио? Там ничего важного.

Мосасу кивнул.

– Я могу отвезти тебя в Токио.

– Да нет, все нормально. На поезде быстрее. Фиби, наверное, уже волнуется.

Соломон вернулся в больницу. Хана проснулась. Комната была еще темной, но по радио передавали поп-музыку, и от этого казалось, что атмосфера светлее.

– Ты уже вернулся? Должно быть, очень скучал, Соломон.

Он рассказал ей все, и она слушала, не прерывая его.

– Ты должен взять на себя дело отца.

– Патинко?

– Да, патинко. Почему нет? Все эти идиоты, которые говорят о нем и тебе гадости, с ними не надо иметь дела. Твой отец – честный человек. Он мог быть богаче, если бы действовал грязно. Горо тоже хороший парень. Он, может, и яки, но кого это волнует? Это мерзкий мир, Соломон. Жизнь делает всех нас грязными. Я встречала много извращенцев из лучших семей. Многим из них нравилось делать очень скверные вещи, но их не поймают. Слушай, ты ничего не изменишь. Понимаешь?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты дурак, – сказала она со смехом, – но ты мой дурак.

Ему стало грустно. Он уже потерял ее.

– В Японии ничто никогда не изменится. Она никогда не примет гайджинов, и ты, дорогой, всегда будешь здесь гайджином, чужаком, а не японцем. Но Япония никогда не примет и таких людей, как моя мать, – стоит оступиться, и ты никто. Я заболела. Я заразилась от японского парня, который владел старой торговой компанией. Теперь он мертв. Но никого это не заботит. Доктора просто ждут, когда я умру. Так что слушай, Соломон, ты должен оставаться здесь, не возвращайся в Штаты, займись отцовским бизнесом. Стань настолько богатым, насколько сможешь, и делай все, что захочешь. Но, мой прекрасный Соломон, они никогда не станут думать, что мы в порядке, что мы такие же люди.

– Мой отец этого не хочет. Даже Горо-сан продал свои салоны и сейчас занимается недвижимостью. Папа хотел, чтобы я работал в американских инвестиционных банках.

– Стать таким, как этот Кадзу? Я знаю тысячу Кадзу. Они недостойны вытереть задницу твоего отца.

– В банках тоже есть хорошие люди.

– И есть хорошие люди в патинко. Как твой отец.

– Я не знал, что тебе нравится папа.

– Знаешь, после того, как я сюда попала, он посещал меня каждое воскресенье, когда маме нужен перерыв. Иногда я притворялась спящей, а он украдкой молился за меня, сидя здесь, в этом кресле. Я не верю в Бога, но, наверное, это не имеет значения. Никто раньше не молился за меня, Соломон.

Соломон закрыл глаза и кивнул.

– Твоя бабушка Сонджа и тетя Кёнхи посещают меня по субботам. Ты знал это? Они тоже молятся за меня. Я не понимаю Иисуса, но что-то святое есть в том, чтобы люди прикасались к больным. Медсестры здесь боятся коснуться меня. А твоя бабушка Сонджа держит мои руки, а твоя тетя Кёнхи кладет прохладные полотенца на мою голову, когда у меня жар. Они добры ко мне, хотя я плохой человек…

– Ты не плохая. Это неправда.

– Я делала ужасные вещи, – сухо сказала она. – Соломон, я продала наркотики одной девушке, которая умерла от передозировки. Я воровала деньги у многих мужчин. Я наговорила так много лжи.

Соломон ничего не сказал.

– Я заслуживаю то, что со мной случилось.

– Нет. Это вирус. Все болеют.

Соломон погладил ее лоб и поцеловал.

– Все в порядке, Соломон. У меня было время подумать о моей глупой жизни.

– Хана…

– Я знаю, Соломон. Не горюй, ладно?

Она притворилась, что делает официальный поклон и подобрала угол одеяла, как будто держала подол юбки во время реверанса. Она даже теперь чуть-чуть флиртовала. Он хотел запомнить эту маленькую деталь навсегда.

– Иди домой, Соломон.

– Ладно, – сказал он. Больше он ее не видел.

21

Токио, 1989 год

– Он мне никогда не нравился, – сказала Фиби. – Слишком гладкий.

– Ну, я, очевидно, идиот, потому что я этого не понял, – сказал Соломон. – И как тебе удалось получить столь ясное впечатление от Кадзу за малое время наблюдения? Вы общались около двух минут, когда мы столкнулись с ним в Митсукоси. И ты никогда не упоминала об этом раньше.

Соломон не знал, какой будет реакция Фиби, но удивился, что она пришла в восторг от новости. Она сидела у окна, обхватив руками колени.

– Мне он действительно нравился, – сказал он.

– Соломон, этот человек тебя использовал. Он мудак.

– Теперь я чувствую себя намного лучше.

– Я на твоей стороне.

Фиби не хотела, чтобы он подумал, что ей стало жалко его. Ее старшая сестра говорила, что мужчин оскорбляет жалость, они хотят сочувствия и восхищения – довольно трудная комбинация.

– Он был фальшивым. Он говорил с тобой, как будто ты его мальчик, подопечный. Я ненавижу это дерьмо. – Фиби закатила глаза.

Соломон был ошеломлен. Ей удалось сделать такое заключение из мимолетной встречи в фуд-корте универмага Митсукоси?

– Тебе он не понравился, потому что он японец.

– Не злись на меня. Не то чтобы я не доверяла японцам, но уж точно не готова доверять им полностью и безоговорочно. Ты скажешь, что я начиталась о Тихоокеанской войне. Я знаю, это немного отдает расизмом…

– Немного? Японцы тоже пострадали. А как же Нагасаки? Хиросима? А лагеря интернированных в Америке, они были созданы для японцев, американских немцев никто не трогал. Как ты объяснишь это?

– Соломон, я здесь достаточно долго. Можем ли мы вернуться домой? Ты можешь найти дюжину потрясающих рабочих мест в Нью-Йорке. Ты отличный специалист, ты знаешь много языков…

– У меня нет рабочей визы.

– Есть разные способы получить гражданство. – Она улыбнулась.

Семья Соломона постоянно намекала на свадьбу. Голова Соломона лежала неподвижно на спинке кресла. Фиби видела, что он смотрел в потолок. Она встала и подошла к шкафу, открыла дверцы и достала чемодан. Колеса громко прокатились по деревянному полу, и Соломон повернулся.

– Эй, что ты делаешь?

– Я еду домой, – сказала она.

– Не надо так.

– Я начинаю думать, что совершила ошибку, когда приехала сюда с тобой, и ты не стоишь того.

– Почему ты так говоришь?

Соломон встал и сделал шаг вперед. Фиби потащила чемодан в спальню и тихо закрыла за собой дверь. Что он мог сказать? Он не женится на ней. Он понял это, как только они приземлились в аэропорту Нарита. Ее уверенность и самообладание загипнотизировали его в колледже. Ее уравновешенность казалась такой важной в Штатах, но в Токио вдруг предстала отчужденностью и высокомерием.

С тех пор, как они прибыли сюда, она изменилась – или его чувства к ней изменились? И сейчас, когда она намекнула, что он мог бы получить гражданство через брак, он понял, что не хочет становиться американцем. Это сделало бы его отца счастливым. Но он не хотел становиться американским или японским гражданином. Она оказалась права: странно, что он родился в Японии и имел южнокорейский паспорт. И он не исключал, что однажды захочет натурализации. Но сейчас он хотел понять, кто он такой на самом деле.

Кадзу оказался дерьмом, ну и что? Он был плохим парнем, и он был японцем. Возможно, именно этому Соломон научился в Америке, но даже сто плохих японцев не заставят его презирать всех, если есть хотя бы один хороший японец. Ецуко стала для него матерью, его первой любовью была Хана, и Тотояма стал практически родным дядей. Они были японцами, и очень хорошими людьми. Фиби не знала их так, как знал он. Но в некотором смысле Соломон тоже был японцем, даже если японцы так не думали. Фиби этого не заметила. Есть нечто большее, чем кровь. Он должен отпустить Фиби домой. Они идут разными дорогами в жизни, несмотря на близость и притяжение.

Соломон прошел на кухню и сделал кофе. Он налил две чашки и подошел к двери спальни.

– Фиби, позволь мне войти?

– Дверь открыта.

Чемодан на полу был наполнен аккуратно сложенной одеждой. Шкаф почти опустел. Пять темных костюмов Соломона, полдюжины его белых рубашек занимали пространство в шкафу слева. Аккуратные ряды обуви по-прежнему стояли внутри. Фиби заплакала.

– Я никогда не чувствовала себя так глупо. Почему я здесь?

Соломон не знал, как ее утешить. Он боялся ее. Возможно, он всегда боялся ее – боялся ее чувств: радости, гнева, грусти, волнения, они были слишком сильными и резкими для него. Почти пустая комната с арендованной кроватью и торшером своим лаконизмом подчеркивала ее яркость. В Нью-Йорке она казалась энергичной и прекрасной. В Токио она стала яростной, язвительной, и оттого потерянной.

– Мне жаль, – сказал он.

– Нет. Тебе не жаль.

Соломон сел на покрытый ковром пол, скрестил ноги, оперся спиной на стену, недавно покрашенную и совершенно пустую. Они ничего не повесили на них, потому что владелец оштрафовал бы их за каждый гвоздь.

– Мне жаль, – повторил он.

Фиби подняла тонкие магазинные плечики от одежды и бросила их в переполненную корзину для мусора.

– Я думаю, что буду работать на своего отца, – сказал он.

– Патинко?

– Да. – Соломон кивнул, было странно говорить об этом вслух.

– Он попросил тебя?

– Нет. Я не думаю, что он хочет этого.

Она покачала головой.

– Полагаю, я приму у него дела и буду вести бизнес сам.

– Ты шутишь?

– Нет.

Фиби продолжала паковать вещи молча. Она подчеркнуто игнорировала его, а он смотрел на нее. Ему нравилось ее удлиненное тело, тонкая шея, блестящие волосы и умные глаза. Когда она смеялась, ее смех был восхитительным. Хочет ли она, чтобы он ее остановил?

Она свернула еще один свитер и бросила на растущую кучу вещей.

– Я не могу жить здесь, Соломон. Даже если бы ты хотел жениться на мне, я бы не смогла здесь жить. Я не могу здесь дышать свободно.

– В первый вечер, когда ты не смогла прочитать инструкцию на упаковке аспирина, ты заплакала. Тогда мне надо было все понять.

Фиби подняла еще один свитер и просто уставилась на него, как будто не знала, что с ним делать.

Утром она ушла. Так похоже на Фиби – сделать все аккуратно и категорично. Соломон проводил ее в аэропорт на поезде, и хотя они держались спокойно и вежливо, все изменилось. Она не казалась грустной или злой, она была сердечной. Она позволила ему обнять ее на прощание, но они договорились в ближайшее время не писать и не звонить друг другу.

Соломон сел на поезд до Йокогамы.

Мосасу сидел в своем скромном офисе за тем же дубовым столом, который использовал более тридцати лет. Ноа готовился к экзаменам в университет за этим столом, а перед отъездом в Токио оставил его Мосасу.

– Соломон, – воскликнул Мосасу. – Все в порядке?

– Фиби вернулась в Америку. – Теперь, когда он сказал об этом отцу, факт стал реальностью.

– Почему? Из-за того, что ты потерял работу?

– Нет. Я не могу жениться на ней. И я сказал ей, что мне лучше жить в Японии. Я хочу работать в патинко.

– Нет, нет! – Мосасу покачал головой. – Ты получишь работу в банковской сфере. Ты ведь этому специально учился. Как же так… Она хорошая девушка, я думал, ты женишься. Зачем тебе патинко?

– А почему бы и нет?

– Тебе это не нужно. Ты же знаешь, что говорят люди.

– Все ерунда. Ты честный бизнесмен, платишь налоги и получаешь все лицензии…

– Да-да, но люди всегда будут говорить гадости, несмотря ни на что. Я привык. Я – никто. Я не был умным в школе, как мой брат. Я хорошо налаживал автоматы, умел делать деньги. Я всегда держал свой бизнес в законной сфере и держался подальше от плохих людей. Горо-сан научил меня, что не стоит связываться с ними. Но, Соломон, это непросто. Тут многое может пойти не так.

– Почему ты не хочешь, чтобы я этому научился?

– Я отправил тебя в эти американские школы, чтобы никто… – Мосасу сделал паузу, – чтобы никто не смотрел свысока на моего сына.

– Папа, это не имеет значения.

– Я работал и зарабатывал деньги, потому что думал, что это сделает меня человеком. Я думал, что люди будут уважать меня, если я стану богатым.

Соломон посмотрел на него и кивнул. Его отец редко тратил на себя, но он платил за свадьбы и похороны сотрудников, платил за обучение их детей.

Лицо Мосасу внезапно просветлело.

– Ты можешь передумать, Соломон. Позвони Фиби, когда она вернется домой, скажи, что сожалеешь. Твоя мать была очень похожа на Фиби – волевая и умная.

– Я хочу жить здесь, – сказал Соломон. – Она нет.

Соломон взял бухгалтерскую книгу с отцовского стола.

– Объясни мне это, папа.

Мосасу помолчал, затем открыл книгу.

В первый день месяца Сонджа проснулась расстроенной. Ей снова приснился Хансо. В последнее время он часто появлялся во сне, совсем молодым, в белом костюме, белых кожаных туфлях. Он всегда говорил одно и то же: «Ты моя девочка, моя дорогая девочка». Сонджа просыпалась и стыдилась этого. Она должна уже забыть его.

После завтрака она отправилась на кладбище, чтобы очистить могилу Исэка. Как обычно, Кёнхи предложила пойти с ней, но Сонджа отказалась. Они не совершали традиционное корейское поминание. Как христиане, они не верили в поклонение предкам. Тем не менее обе вдовы все еще хотели поговорить со своими мужьями и другими усопшими. Любопытно, но Сонджа чувствовала теперь большую близость с Исэком, чем при его жизни. Мертвый, он стал доступнее.

Когда поезд из Йокогамы достиг станции Осака, Сонджа купила хризантемы цвета слоновой кости у старой кореянки. Исэк говорил: когда придет время быть с Господом, истинное тело пребудет на небесах, а что случится с бренными останками, не слишком важно. Нет смысла приносить любимому на могилу продукты, ладан или цветы, не нужно кланяться, так говорил он. И все же Сонджа не могла преодолеть желание принести что-то прекрасное на могилу. В жизни он почти ни о чем не просил ее, и она вспоминала его теперь как человека, восхвалявшего созданную Богом красоту.

Она была рада, что Исэка не кремировали. Она хотела, чтобы мальчики могли навещать своего отца. Мосасу часто посещал могилу, и Ноа, прежде чем исчезнуть, тоже приходил с ней сюда. Ей никогда не приходило в голову спросить их, говорили они с отцом или нет, а теперь слишком поздно. Что сказал бы Исэк о смерти Ноа? Наверное, понял бы его страдания, нашел бы для него верные слова. Жена Ноа кремировала его, так что могилы не осталось. Сонджа говорила с Ноа, когда оставалась одна. Иногда она ела нечто восхитительное, вроде тыквенного тоффи, и жалела, что теперь, когда у нее были деньги, она не могла купить ему лакомства, которые он любил в детстве. Прошло уже одиннадцать лет с тех пор, как он умер, боль не исчезла, но притупилась.

Сонджа не была на похоронах Ноа. Он не хотел, чтобы его жена и дети узнали о ней, она и так уже совершила ошибку. Если бы она не посетила его тогда, он все еще был бы жив. Хансо тоже не пошел на его похороны. Ноа исполнилось бы теперь пятьдесят шесть лет. Как случилось, что Исэк и Ноа ушли, а Хансо все еще жив? Разве это справедливо? Хансо лежал где-то в Токио на больничной койке под присмотром медсестер и дочерей. Она давно не видела его. Но скучала она не по Хансо и не по Исэку. Во сне оживала ее юность, начало жизни, ее желания – то, как она стала женщиной. Без Хансо, Исэка и Ноа не было ее собственной жизни.

Утешением для нее служило понимание, что люди, которых ты любишь, всегда остаются с тобой. Иногда она останавливалась перед вокзалом или витриной книжного магазина и вдруг чувствовала в ладони маленькую руку Ноа, как в его детстве, и она закрывала глаза и вспоминала его сладкий травяной запах и его усердие. Это были поразительно счастливые мгновения. И они продолжали жить, пока жила она.

Она взяла такси от железнодорожного вокзала до кладбища, затем прошла к ухоженной могиле Исэка. Сондже нравилось протирать от пыли мраморную надгробную плиту, прежде чем поговорить с мужем. Она опустилась на колени, провела по каменному квадрату полотенцем, которое принесла для этой цели. Имя Исэка было вырезано на японском и корейском языках. 1907–1944. Белый мрамор сиял в лучах солнца и был почти горячим на ощупь.

– Дорогой, – сказала она, – Мосасу здоров. На прошлой неделе он позвонил мне, потому что Соломон потерял работу в этом иностранном банке, и теперь мальчик хочет работать с отцом. Представляешь? Интересно, что бы ты на это сказал?

Тишина поощряла ее.

– Интересно, как ты… – она осеклась, увидев Учида-сан, смотрителя кладбища.

Сонджа сидела на земле в черном шерстяном брючном костюме, рядом лежала дорогая дизайнерская сумка, которую Ецуко подарила ей на семидесятилетие. Смотритель остановился перед ней и поклонился, она ответила и улыбнулась воспитанному молодому человеку. Учида-сан выглядел моложе Мосасу. В свои семьдесят три Сонджа не чувствовала себя очень старой. Интересно, он услышал ее бормотание по-корейски? Учида-сан поднял заступ, еще раз поклонился и ушел.

Сонджа положила обе руки на белый мрамор, как будто так могла коснуться Исэка.

– Хотела бы я услышать от тебя, что с нами будет. Хорошо бы Ноа был сейчас рядом с тобой.

В нескольких рядах от нее Учида-сан очищал камни от сырых листьев. Время от времени он поглядывал на нее, и Сонджа смущалась его вниманием, странно разговаривать с могилой в чьем-то присутствии. Ей хотелось немного задержаться. Желая показать, как она занята, Сонджа открыла свой холщовый мешок, убрала в него грязное полотенце. В нижней части сумки она нашла ключи от дома с брелоком, в который были вставлены миниатюрные фотографии Ноа и Мосасу.

Сонджа почувствовала, как набегают слезы, и не могла сдержаться.

– Боку-сан…

– Да? – Сонджа с удивлением посмотрела на смотрителя.

– Могу я предложить вам чай? У меня есть термос чая в коттедже. Он не самый лучший, но горячий.

– Нет-нет, спасибо. Все время вы видите, как люди плачут, – сказала она на ломаном японском.

– Нет, на самом деле очень мало людей приходит сюда, но ваша семья регулярно. У вас есть два сына и внук, Соломон. Мосасу-сама приходит каждый месяц или два. Я не видел Ноа-сама уже одиннадцать лет, но прежде он приходил в последний четверг каждого месяца. По нему часы можно проверять было. Как Ноа-сама? Он был очень добрым человеком.

– Ноа приходил сюда? Приходил до 1978 года?

– Да.

– С 1963 по 1978 год? – Она назвала годы, когда он жил в Нагано, и указала на фотографию Ноа на брелке. – Вот он?

Смотритель уверенно кивнул, затем поднял глаза в небо, как будто пытался прочитать там некий календарь.

– Да-да, хай. Он приходил в те годы и раньше. Ноа-сама сказал мне ходить в школу и даже предлагать заплатить за меня, если захочу.

– В самом деле?

– Да, но я сказал ему, что у меня пустая тыква вместо головы и что бессмысленно отправлять меня в школу. Кроме того, мне здесь нравится. Тихо. Все, кто приходит в гости, очень добры. Он попросил меня никогда не упоминать про его визиты, но я не видел его больше десяти лет, и мне было интересно, вдруг он уехал в Англию. Он велел мне читать хорошие книги и принес мне переводы великого британского автора Чарльза Диккенса.

– Ноа, мой сын, мертв.

Смотритель приоткрыл рот и охнул.

– Мне очень грустно это слышать, Боку-сан. Очень грустно. – Учида-сан выглядел несчастным. – Я надеялся сказать ему, что после того, как я закончил все книги, которые он принес мне, я купил больше своих. Я прочитал все книги мистера Диккенса в переводах, но мой любимый роман – первый, который он дал мне, «Дэвид Копперфилд». Я восхищаюсь Дэвидом.

– Ноа любил читать. Очень любил.

– Вы читали мистера Диккенса?

– Я не умею, – сказала она. – Не научилась читать.

– Как возможно? Если вы мать Ноа, вы тоже очень умны. Вы можете пойти в вечернюю школу для взрослых. Так говорил мне Ноа-сама.

Сонджа улыбнулась смотрителю, который надеялся отправить старуху в школу. Она вспомнила, как Ноа уговаривал Мосасу продолжать обучение. Учида-сан глубоко поклонился, затем извинился и вернулся к работе. Когда он скрылся из виду, Сонджа выкопала руками ямку у основания надгробного камня около фута глубиной и положила туда кольцо от брелока с фотографией Ноа. Она засыпала ямку землей, а затем насколько возможно очистила руки носовым платком, но грязь осталась под ногтями. Сонджа подняла сумку. Кёнхи, должно быть, уже ждет ее дома.

БЛАГОДАРНОСТИ

Эта идея появилась у меня в 1989 году.

Я была младшей в колледже, и я не знала, что буду делать после выпуска. Вместо того чтобы размышлять о своем будущем, я искала отвлечения. Однажды днем я посетила встречу, которая тогда называлась магическим чаем. Это была серия гостевых лекций в Йеле. Раньше я никогда на таких не бывала. Американский миссионер из Японии рассказывал о «дзаиничи», как японцы зачастую называют корейцев, которые были либо мигрантами колониальной эпохи, либо их потомками. Это означает «иностранный житель, пребывающий в Японии», что не имеет никакого смысла, ведь речь идет зачастую о третьем, четвертом и пятом поколении. Есть много этнических корейцев, которые теперь являются гражданами Японии, хотя этот вариант натурализации не является простым. Многие вступали в брак с японцами или имеют смешанное происхождение. К сожалению, существует долгая история правовой и социальной дискриминации в отношении корейцев в Японии, а также тех, кто имеет частичное корейское происхождение. Есть и те, кто скрывает корейское наследие, хотя их этническую принадлежность можно проследить по документам, удостоверяющим личность, и по другим бумагам.

Миссионер рассказал об этой истории, а потом привел пример школьника, над которым издевались из-за его корейского происхождения. Мальчик прыгнул с крыши и погиб. Я этого не могла забыть. Я окончила колледж в 1990 году со степенью бакалавра по истории. В течение двух лет я работала в юридической школе. Я решила написать о корейцах в Японии еще в 1996 году. Я сочинила много историй, создавала новые и новые черновики, которые никогда не публиковались. Постепенно я впадала в уныние. Затем в 2002 году «Миссури Ревью» опубликовал рассказ «Родина», в котором шла речь о японском мальчике корейского происхождения, который сдает отпечатки пальцев и получает удостоверение личности в свой день рождения. За этот текст мне вручили премию Педена.

Кроме того, я представила беллетризованный рассказ об истории, услышанной в колледже, и получила стипендию Нью-Йоркского фонда искусств. Эти деньги я использовала для писательских классов и оплаты няни. Это было успехом. Стипендия укрепила мою веру в то, что история корейцев в Японии должна быть рассказана.

Однако я чувствовала нехватку знаний и навыков. Я проделала огромное количество исследований и написала проект романа о корейско-японской общине. Но все это было не то. В 2007 году мой муж получил предложение о работе в Токио, и мы переехали туда в августе. Там я получила возможность опросить десятки корейцев и узнала, что я неправильно поняла их историю. Возможно, исторически они были жертвами, но при личной встрече они оказались не такими простыми, как я ожидала. Меня поразила широта и сложность людей, которых я встречала в Японии, так что я отложила старый проект и начала писать книгу заново в 2008 году, и я продолжала писать ее и переписывать вплоть до публикации.

Эта история была со мной почти тридцать лет. И потому мне нужно поблагодарить очень многих людей. Шпеер Морган и Эвелин Сомерс из «Миссури Ревью» первыми поверили в эту историю. Нью-Йоркский фонд искусств дал мне стипендию, когда я собиралась сдаться. Спасибо вам.

Когда я жила в Токио, многие соглашались дать мне интервью по поводу положения корейцев в Японии, особенностей жизни экспатов, международных финансов, якудза, истории местных христиан, работы полицейских, иммиграции, покера, Осаки, сделок с недвижимостью в Токио, связей с Уолл-стрит, кулинарии и, конечно, патинко. Если не было возможности встретиться лично, мы говорили по телефону, кто-то отвечал на мои вопросы по электронной почте. Я в долгу пред многими: это Сьюзан Менадью Чун, Енмун Чун, Джи Су Чун, Хэн-Джа Чун, Кан-джа Чун, преподобный Ион Вон Сон, Скотт Кэллон, Эмма Фуджибаяси, Стефани и Грег Гюйетт, Мэри Хауэт, Дэнни Хегглин, Джен Хидемори, Тим Хорняк, Линда Ри Ким, Мийон Гу Ким, Александр Кинмонт, Тэми Мацунага, Наоки Миямото, Рика Накаджима, Сухи Пак, Альберто Тамура, Питер Таскер, Джейн и Кевин Квин, Хиян Ян, Пол Ян, Саймон Йоо и Чонгран Юн.

Я должна отметить, что эта книга не могла быть написана без значительной научной поддержки следующих авторов: это Дэвид Чэпмен, Хэн-джа Чун, Харуко Тайя Кук, Теодор Ф. Кук, Эрин Чун, Джордж Де Вос, Ясунори Фукуока, Хэйон Хан, Хильди Кан, Сонджун Кан, Сара Сахэ Кашани, Джеки Дж. Ким, Чансу Ли, Су Ким Ли, Джон Ли, Ричард Ллойд Пэрри, Сэмюэль Пэрри, Соня Риан, Тесса Моррис-Судзуки, Стивен Мерфи-Сигематсу, Мэри Кимото Томита. И хотя я всецело полагалась на их советы, любые ошибки остаются на моей совести.

Я хотела бы поблагодарить своих друзей и семью в Японии, Южной Корее и Соединенных Штатах за любовь, веру и доброту. Без них было бы невозможно писать, редактировать и переписывать книгу. Это преподобный Гарри Адамс, Линн Аренс, Гарольд Аугенбраум, Карен Григсби Бейтс, Дионн Беннет, Стефана Боттом, Роберт Бойнтон, Кити Берк, Дженел Андерберг Кэллон, Скотт Кэллон, Лорин Сиранд, Кен Чен, Андреа Кинг Кольер, Джей Косгроув, Элизабет Катрелл, Джуно Диас, Чарльз Дюффи, Дэвид Л. Инг, Шелли Фишер Фишкин, Роксанна Фрэзер, Элизабет Джиллиз, Розита Грэндисон, Луис Перельсон Гросс, Сьюзан Гуэрреро, Грег и Стефани Гюйетт, Шинхи Хан, Мэри Фиш Хардин, преподобный Мэтью Хардин, Робин Маранте Хениг, Дэва Хирш, Дэвид Генри Хван, Миоко Иида, Мэтью Якобсон, Маса и Мичан Кабаяма, Генри Келлерман, Робин Ф. Келли, Клара Ким, Лесли Ким, Эрика Кингетсу, Алекс и Рейко Кинмонт, Джин Ханфф Корелитц, Кейт Крейдер, Лорин Канклер Тан, преподобная Кейт Латимер, Венди Лэм, Хали Ли, Кони Мазелла, Кристофер У. Мэнсфилд, Кэти Матсуи, Джеспер Колл, Нэнси Миллер, Джеральдин Мориба Мидоус, Тони и Сьюзан О’Коннор, Боб Уиметт, Аша Пай-Сети, Кенсо Пэк, Джефф Пайн, Клифф и Дженнифер Пак, Суни Пак, Тим Пайпер, Салли Гиффорд Пайпер, Шэрон Померантц, Гвен Робинсон, Кэтрин Солсбери, Джанет Уотсон Сэнджер, Линда Робертс Синг, Тай С. Терри, Генри Трикс, Эрика Вагнер, Эбигейл Уолч, Наоко Вада, Линдси Уипп, Кэми Уикофф, Нейл и Донна Уилкокс и Ханья Янагихара.

Мои первые читатели Дионн Беннет, Бенедикт Косгроув, Элизабет Катрелл, Джуно Диас, Кристофер Даффи, Том Дженкс, Миюн Дж. Ли, Сан Дж. Ли и Эрика Вагнер подарили мне свое бесценное время, поделились наблюдениями и придали необходимой отваги. Спасибо вам.

В 2006 году я встретилась с агентом Сьюзан Глюк и остаюсь глубоко благодарна за ее дружбу, мудрость и доброту. Я хочу поблагодарить Элизабет Шейнкман, Катрин Саммерхэйес, Раффаэллу Де Анджелис и Алисию Гордон за их блистательную работу и щедрую веру в меня. Я также благодарна Клио Серафим за ее вдумчивую помощь.

Заявляю о своей глубочайшей признательности моему замечательному редактору Деб Фаттер, чей острый глаз, потрясающий ум и бесконечное внимание сформировали эту книгу. Спасибо тебе, Деб. Мой блистательный издатель Джеми Рааб поддерживал мою работу с самого начала, и я благодарна за то, что могу назвать Джеми своим другом. Я хочу выразить признательность очень талантливым сотрудникам издательства «Гранд Сентрал» и «Хашетт Бук Групп»: это Мэтью Бэлласт, Элизабет Каланек, Брайан МакКлендон, Мари Окуда, Майкл Питч, Джоржан Рубинстайн, Карен Торрес и Энн Твоуми. Спасибо вам, Крис Мерфи, Дейв Эпстейн, Джуди Де-Берри, Роджер Саджинарио, Лорин Рой, Том Мак-Интайр и отличные специалисты по продажам из HBG. Также огромная благодарность фантастическому специалисту по авторским правам Рику Болу. Множество благодарностей чудесному Энди Доддсу, чья страсть и совершенство вдохновляли меня. Я благодарю исключительную Лорин Джеранд.