Текст книги "Украденная субмарина. К-129"

Автор книги: Михаил Вознесенский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 36 страниц)

«СВИСТАТЬ ВСЕХ… НАЗАД!»

Так или иначе, но 9 февраля 1968 г. никакого окончательного решения на внеплановый выход принять было невозможно. Решение предстояло доложить на утверждение Горшкову, а это – слишком большая ответственность. Вдруг на поверку оно окажется объективно невыполнимым? Нет, 9 февраля речь могла идти лишь о том, чтобы волевым усилием попытаться выпихнуть субмарину в море. На флотском жаргоне это называют «поставить на уши». Неделя сроку, изыскать возможности, обеспечить и доложить. Потому-то боевое распоряжение подписано не 9, а 15 февраля. За 8 суток до выхода. Никто не назовет такие сборы в океан нормальными. Но и отвечать за него не хочет никто!

– Все понимали, – вспоминает В. Дыгало, – что экипаж устал. Измотан был личный состав. Часть экипажа, около 15 %, была уволена в запас. 15 % было заменено на новых матросов. Экипаж почти весь был отправлен в отпуск. Я докладывал командованию. Все эти доводы разбились о гранит молчания.

У командующего флотом Н.Н. Амелько свое видение тех событий – гораздо более спокойное.

«В 1968 г., – пишет адмирал в отставке, – поступило приказание из Главного штаба ВМФ начать патрулирование подводными лодками с баллистическими ракетами, снаряженными боевыми атомными головками, в районе берегов Америки. Для выполнения этой задачи, предварительно обсудив план действий со штабом флота, заместителем командующего флотом по подводным силам, подготовили дизельную подводную лодку, переоборудованную под носителя трех ракет Р-13 – К-129, из дивизии, базирующейся в бухте Крашенинникова на Камчатке. После проверки лодки штабом флота и командованием дивизии было доложено в Главный штаб ВМФ о готовности лодки и личного состава к выполнению задачи. «Боевое задание» на патрулирование подводной лодки разрабатывалось Главным штабом ВМФ. Выходом и погружением лодки управлял главком ВМФ».

За исключением перепутанного типа ракеты (ошибка принципиальна), нечего возразить бывшему командующему ТОФ. Решение готовилось коллегиально, лодку и экипаж проверили, втом числе выходом на морской полигон, грубых нарушений не выявили. Главком план утвердил. С выходом в океан ракетоносец вообще перешел в оперативное управление ЦКП ВМФ – какие претензии к Тихоокеанскому флоту?

«Несмотря на скомканную подготовку и не имея иных вариантов из-за малого числа боеготовых подводных лодок, – писала «Красная Звезда», – командующий Тихоокеанским флотом адмирал Н. Амслько и начальник штаба ТОФ вице-адмирал Г Бондаренко 15 февраля 1968 г. подписали этому экипажу боевое распоряжение. В нем отмечалось, что «авианосные силы 7-го флота США ведут боевые действия против ДРВ. Подлодки ТОФ несут боевое патрулирование в океане. К-129 ставилась задача вести скрытное патрулирование и быть в готовности к действиям по сигналу Главного штаба в порядке, изложенном в специальном пакете…»

Не случись той трагедии, Амелько никогда бы не вспомнил подробностей выхода в море злосчастной камчатской пропажи. Не может командующий всякий раз пропускать через себя пред-лоходную чехарду, сил и нервов не хватит. Николай Николаевич ясно дает понять: ситуация сложилась заурядная, почти «штатная». Скомканная, видите ли, подготовка… А когда она бывала иной?

Срок годности, однако, имеют не только консервы. Боеголовки – не стрелковые патроны, которые в любой момент, в любом количестве можно достать из цейхгауза. Советский военно-морской флот, утверждает в своей книге адмирал И. Касатонов, имел ядерных боеприпасов точно по количеству носителей определенного типа. Того же мнения придерживается разведка США. По данным из американских правительственных источников, в 1968 г. ВМФ СССР располагал 6 дизельными лодками «Golf-2» – проект 629-А, а также 8 подводными атомоходами «Hotel-2» – проект 658-М. Оба класса подводных ракетоносцев были вооружены ракетами СС-Н-5 SERB (Р-21). По три на каждой лодке. Получается 42 ракеты и столько же головных частей с ядерной «начинкой». Ни одной про запас.

Значит, в подземных штольнях арсенала Камчатской флотилии в начале 1968 г. находились только три нужных термоядерных заряда. Лодка Кобзаря была единственная на ТОФ с такими ракетами. Ракеты Р-21 имели шестимесячную гарантию эксплуатации. То же самое – термоядерные боеголовки. В середине шестидесятых годов на Северном и Тихоокеанском флотах были проведены полугодовые транспортные испытания. При этом на Севере «катали» заправленные ракеты с зарядами тротила, а на Тихом океане макеты ракет, но с ядерными боевыми частями. Работоспособность компонентов затем испытали: ракеты – пуском, боеголовки – подрывом на Новой Земле. Замечаний не было. Но более длительные эксплуатационные возможности до 1969 г. не проверялись. Едва ли Арзамас-16 мог за 7—10 дней специально подготовить новых три плутоний-тритиевых сборки специально для экстренного выхода К-129. Логично предположить, что на лодку Кобзаря выдали те самые ракеты с теми же боезарядами, которые уже два месяца провели в океане. Формально ресурс выработали на две трети. Но никто не теперь не скажет, насколько чисто были проведены операции погрузки-выгрузки, слив-налив агрессивных топливных реагентов, манипуляции с боевым блоком…

Отзывать людей из отпусков, как следует из воспоминаний В. Дыгало, начали за две недели, т. е. 9 февраля. Экипаж состоял из 88 человек, а 10 моряков были дополнительно направлены с других подводных лодок. Экипаж стал 98 человек. 13 штатных офицеров и двое прикомнадированных – корабельный врач капитан 3-го ранга Черепанов и старший лейтенант Мосячкин, командир группы радиоразведки ОСНАЗ.

«Удалось отозвать из уже «успевших улизнуть в отпуска на материк» только часть офицеров. Недостающих пришлось доукомплектовывать с других ПЛ соединения. Кроме того, на борт была принята группа матросов-учеников из подплава», – данное заявление Анатолия Штырова не следует считать даже косвенным свидетельством, оно неконкретно и явно с чужих слов.

В советское время в большом ходу был пошленький анекдотец про отпускника: ты, спрашивает начальник, теплую водку (там еще и про женщин…) любишь? Нет? Тогда твой отпуск в декабре! Не было таких любителей на К-129 – они уходили не в отпуск, а в отгулы. И то лишь потому, что их нужно было отгулять до конца декабря, не то «сгорят»: к отпуску нельзя плюсовать прошлогодние отгулы. Их за осеннюю «автономну» 1967 г. накопилось не так много. Проезд на материк не оплачивался. Если кто и отлучался с полуострова, то в Приморье к семьям. Известно, что капитан-лейтенант Зуев собирался слетать в Ленинград, но не получилось. Поэтому офицеры, вернувшиеся из похода и не переведенные куда-либо по службе, должны были успеть отгулять положенные дни и вернуться на корабль не позднее середины января 1968 г.

«Из того, кобзаревского, экипажа в соединении… служили еще два человека. Их минула чаша Марианской впадины, – вспоминал в «Красной Звезде» бывший офицер 29-й дивизии А. Орлов, – капитана 2-го ранга Сергеева задержал буран в Хабаровске, когда он летел на выход в море. Еще один подводник, мичман, тоже припозднился из отпуска».

Этого мичмана, Бориса Салахова, из мотовилихинского Запруда, отправили в отпуск с таким расчетом, чтобы он непременно вернулся перед выходом лодки на боевое задание. Его тоже спасла судьба… и Аэрофлот. Борис застрял на обратном пути из-за нелетной погоды. Он примчался в бухту, когда лодка уже шесть часов была в море.

Свистать-то свистали… но «высвистали», получается, только двоих, которые остались жить…

Две недели достаточный срок, чтобы вернуться на Камчатку из любой точки Союза. Проблему авиабилета по срочному служебному вызову решалась в любом аэропорту с помощью военного коменданта. Опоздание офицера и мичмана могло быть вызвано тем, что телеграммы им направили существенно позднее 9 февраля.

Эти два отозванных отпускника опровергают утверждение, что «почти весь» экипаж был отпущен в отпуска. Возможно, имелся в виду и рядовой состав тоже. Но они отдыхали в военном санатории на Камчатке, фактически при части, и отозвать их на службу не составляло никакой проблемы.

Не исключено, что Сергеев и Салахов только планировались в штат К-129. Ладно мичман, но капитан 2-го ранга – замена кому? Судя по званию, он мог заменить одного из двух – командира или старшего помощника. Старпом отпадает. Рабочих лошадок на переправе не меняют. На себе вывез всю подготовку, он один знает доподлинно, где и какие оставил огрехи. Остается – капитан 1-го ранга Кобзарь?

Тезис об измотанном экипаже нагнетается умышленно. С момента возвращения из похода прошло более двух месяцев. Если считать по 9 февраля (до этой даты никто никого никуда посылать не собирался) – 71 сутки. Срок для восстановления молодых организмов вполне достаточный. Если нет, то сколько же надо отдыхать от морей?

Собрать корабль в море – старшему помощнику полмесяца из жизни вычеркнуть. Старпом отвечает за все, от навигационных карт до матросских трусов. Он обязан полностью выполнить план-график подготовки к выходу в море, разработанный штабом эскадры. Да какой уж тут график! Решение на поход вынесено 9 февраля. Отход в ночь на 25 февраля. Полных 14 суток. Две рабочих недели. Можно ли за такое время обеспечить полноценную подготовку корабля?

– Я никогда не видела Сашу в таком подавленном состоянии, – вспоминает вдова старпома И. Журавина, – он даже написал завещание на вклад в сберкассе. В последний раз мы виделись в аэропорту Петропавловска. Через несколько дней его лодка должна была уйти в «автономку». Я улетала во Владивосток… Он все предчувствовал. Из всех провожающих он один пробился на летное поле и побежал к самолету. Я смотрела на него через стекло иллюминатора и видела слезы в его глазах.

Первая забота – сам корабль и его оружие. Пополнение всех видов запасов, топлива и воды до полных норм.

Затем люди. Собрать их не так-то просто. Опытных матросов, уволенных осенью в запас, сменили первогодки из учебного отряда, которые еще не нюхали моря. У офицеров – отпуска, классы, переводы с повышением или семейные обстоятельства. Всех надо пропустить через медицинское обследование.

Водолазы должны осмотреть подводную часть корпуса, гребные винты, вертикальный и горизонтальные рули, стабилизаторы, волнорезы торпедных аппаратов и обтекатели гидроакустических станций. Все аварийно-спасательное имущество необходимо предъявить по наличию и проверить на готовность к применению.

Помимо хозяйственных дел, старпом завален бумажной работой. От него требуют не столько порядка на деле, сколько на бумаге, в корабельной документации. Надо получить документы на поход и произвести множество вычислений, в первую очередь – расчет дифферентовки.

Помимо всего прочего, от старпома требовалось подлинное искусство замазывать глаза бесконечным проверяющим. Особое беспокойство вызывали специальные емкости для хранения НЗ – неприкосновенного запаса продуктов. Важно было успеть предъявить опломбированные бачки полными. Бачки находились в каждом отсеке и нередко «выедались» матросами подчистую, да так, что концов не найдешь… Не с голодухи, конечно. В основном, просто так, скуки ради.

А уж за аварийный буй могли запросто снести голову вместе с фуражкой… На лодке их два: ближе к носу и в корме из палубы выступают бело-красные полосатые полусферы. В случае аварии полагается выпустить буй на поверхность. Он снабжен проблесковым маячком, может автоматически запустить несколько сигнальных ракет, недолго подымить красным дымом. Внутри лежит телефонная трубка для связи с терпящими бедствие. Под Владивостоком, когда 21 октября 1981 г. рыбацкий «Рефрижератор № 13», буквально на входе в бухту Золотой Рог, протаранил и утопил подводную лодку С-178, потерпевшие выпустили буй. Один из нескольких случаев практического применения этого устройства в отечественном флоте. В толчее сбежавшихся на подмогу катеров и буксиров телефонный кабель быстро оборвали. Это типичная ситуация.

Американцы от спасательных буев давно отказались. По их мнению, потенциального вреда от него гораздо больше, чем пользы. Потерянный буй – отличная «наводка» для противолодочных сил противника. А сорок метров длины кабель-троса – столь же короткая, сколь и непрочная надежда на спасение.

Под водой наши парни теряли эти буи, видно, не реже американцев, потому разукрашенный стальной пузырь одно время стал острейшим дефицитом на Камчатской флотилии. Случалось, командиры занимали буй друг у друга на время проверки. Потом одна мудрая голова придумала… приварить к палубе намертво! При попытке проверить дееспособность устройства проверяющему объясняли, что «надежда на спасение» просто прикипела к штатному месту. Но это, мол, не беда: с глубины давлением выбросит! Офицеру флотской аварийно-спасательной службы оставалось изобразить гримасу доверия.

Обязательно проводится контрольный выход в море для проверки оружия, материальной части и личного состава. Также обязательно должно состояться глубоководное погружение. Как в спецификации записано, на 300 метров. Нечасто так ныряют. Но это необходимо перед каждым боевым походом. Чтобы в лихую минуту, спасаясь от преследования противника, смело искать спасения на пределе глубины. А для этого надо быть уверенным в прочном корпусе. «Годки»-старослужащие перед погружением между шпангоутами натягивают бечевку. Втугую. И вот она провисает, провисает… Лучший способ наглядно объяснить «салагам», что такое глубина и как она сдавливает прочный корпус из легированной стали толщиной 30 мм. Всю жизнь помнить будут.

Однако командир 29-й дивизии В. Дыгало о глубоководном погружении не упоминает:

«15 февраля я на подводной лодке вышел на контрольный выход. Это когда подводная лодка имеет на борту все, кроме боевых торпед. Мы проверили подготовленность личного состава по элементам задач, особенно задачи № 3, это использование оружия, и задачи № 5 по прорыву противолодочного рубежа и уклонения от противника. Убедившись в, что подводная лодка элементы отработала, я доложил, что контрольный выход прошел на оценку «удовлетворительно», и что лодка готова для приема боевого оружия».

Какова истинная цена оценки «уд.», в России объяснять не надо. Но заветная «галочка» проставлена, и в тот же день, не мешкая, командование ТОФ подписало боевое распоряжение на поход.

Конечно, в 1968 г. многое решалось гораздо проще нынешнего. Камчатка – Камчаткой, удаленность – удаленностью, а набор продуктов для автономного плавания умри, начпрод, а выдай сполна! И баталерка обмундированием забита, и запчастей было «под жвак». Ну, и, само собой, «шило» – универсальное средство улаживания проблем, возникающих на стыке моря и берега. Спирт. Средний объем подношений штабным проверяющим – до 20 кг жидкой валюты – считался нормальным. Если приходилось «выкатывать» больше, все понимали, что дела на лодке хуже некуда.

Подготовиться, как того требуют нормативные документы, за две недели невозможно. Практический отстрел ракет не производился. Похоже, никаких курсовых задач старпом Журавин не сдавал вообще. С него и взятки гладки. Одно бы дело, он к плановому походу не подготовился. А когда вне плана, в пожарном порядке – имейте же снисхождение! К тому же дивизионные штабисты полагали, что на лодке у Кобзаря и так все в порядке. Харч приняли, оружие по наличию – вперед. Совершенно нереальным пунктом подготовки был предпоходовый отдых личного состава. Не менее пяти суток полагалось всем – от командира до кока. Ничего с ними не сделается – молодые. В море отоспятся…

На старпома свалилось столько всего, что служебные неприятности мужа заметила опытная офицерская жена. Есть сведения (не подтвержденные, но и не опровергнутые), что Владимир Кобзарь прибыл на лодку за считанные часы до выхода в море.

ПЕРВЫЙ ПОСЛЕ БОГА

Мой старший брат Таральф Рытников был офицером-подводником. Стоит объяснить, откуда у него такое экзотическое имя. Дед наш Павел еще до революции служил механиком на пароходах Добровольного флота и как-то выловил в Тихом океане боцмана с затонувшего норвежского судна. Моряки побратались и поклялись на крови, что каждый назовет сына именем друга. Но когда долгожданный наследник, наконец, появился на свет, дедовы дочки заневестились (наша мать в том числе) и встали насмерть: никаких норвегов, брат будет Анатолией. Тольку хотим! Уступая нажиму, дед в сердцах пригрозил:

– Первого внука на руки не возьму, если он не Таральф!

Первенца родила мама… Надо понимать, сколько крови попортили брату кадровики и политработники в годы борьбы с космополитами: Таля заканчивал Тихоокеанское высшее военно-морское училище в 1952 г. С Владимиром Кобзарем они были однокашники.

Давным-давно, и всего однажды, у нас с Таральфом зашла о нем речь, разговор почему-то врезался в память. Брат отзывался о товарище очень тепло, говорил: «Он «пошел в службу». То есть старание сочеталось с везением. Владимир первым из выпуска стал командиром лодки, когда другие еще только-только выходили в старпомы. А потом ушел в океан на службу – и все…

– Что значит – все?

– Не вернулась лодка. Что случилось, где, когда – этого до сих пор никто не знает…

И не стал в восьмидесятые годы развивать эту тему брат мой Таральф…

К сожалению, я собрал очень мало сведений об этом человеке. Как будто не осталось ни соплавателей, ни друзей, способных на добрую память. Пишут о нем, к сожалению, скупо и казенно: самый опытный командир-подводник на Тихоокеанском флоте. Непосредственный начальник, комдив-29 В. Дыгало, между тем продолжительное время воздерживался от превосходных степеней, называя В. Кобзаря просто толковым командиром.

Я видел несколько его фотографий. Ровесника Владимиру Ивановичу в равноценном общевойсковом звании «полковник» в армии надо было поискать. Однако на фото он выглядит гораздо старше. Мешки под глазами. Редеющие волосы. Отпечаток систематических стрессов, гиподинамии и сна урывками. Этот рваный сон у командира остается на годы. Часто – навсегда.

Кобзарь родился 4 октября 1930 г. Свой последний день рождения он отметил на четвертые сутки предпоследнего похода. Под водой ему справили 37 лет. К сожалению, сначала я не имел времени сканировать фотографию, показанную мне Максименко, а потом уже не имел возможности. Похоже, бывшему начальнику разведки ТОФ настойчиво отсоветовали обсуждать эту тему с журналистами. Но я хорошо запомнил фото и пояснительную надпись на обороте. На подводном застолье, в кают-компании, под портретом вождя мирового пролетариата сидели слева направо – Пикулик, Панарин, Кобзарь, Жарнаков, Шумельский, Журавин. Шумсльского в списке погибших нет. Либо он был замполит, которого затем сменил Лобас. Либо замполита Лобаса за стол не пригласили, что маловероятно.

«После окончания школы служил действительную на флоте, потом поступил в военно-морское училище» – так указано на сайте камчатского города Вилючинска. Но этого не могло быть. ТОВВМУ Кобзарь закончил в 1952 г. Год поступления – 1949-й. Владимиру шел 19-й год. А школу он закончил когда – в 1947-м? Нет, до войны и в первые послевоенные годы в школу брали восьмилетних. Так что аттестат зрелости Володя Кобзарь мог получить только в 1948 г. И сразу был призван на флот? Опять-таки – нет. Призывали тогда 19-летних.

Школа-семилетка, затем ФЗО, или «фазанка», – ремесленное училище, а после в армию. Типичный путь послевоенного подростка. Время было голодное, продовольственные карточки еще действовали, отвоевавшие отцы еще не вернулись. Для многих семей сыновние 10 классов были недоступной роскошью. Но стране, причем в массовом количестве, были нужны уже не красные командиры, а полноценные кадры новой сталинской задумки.

Покуда по утрам растрясали тыловой жирок недоученные «ускоренники» военной поры (в первые послевоенные годы жестко требовали, чтобы на зарядку полк выбегал в полном составе, во главе с командиром и всеми штабными чинами), Сталин пожелал видеть в своих офицерах качества, подсмотренные в Европе у союзников и врагов. Был даже приказ Верховного главнокомандующего, запрещавший офицерам, рангом от капитана и выше, обедать в столовых. Только в ресторанах. Сталинский офицер – это положение в обществе и достаток. После войны вождь решил, что каждый выпускник советского военного училища обязан свободно владеть иностранным языком, иметь водительские права, а также танцевать и вообще галантно обходиться с женщиной!

При военных вузах, в основном морских, были созданы подготовительные училища, куда мальчишек принимали после седьмого класса. Решение было мудрое. С одной стороны, подтянуть до кондиции недоучек минувшего лихолетья, с другой – забрав подростков на государственный кошт, дать послабление неполным до поры семьям. А третья выгода: семь лет суммарно – достаточный срок, чтобы выковать военного интеллигента, каким он виделся Сталину. Замечу (я отнюдь не поклонник «хозяина»), что об этом у нас почему-то упоминать не принято. Оттого, вероятно, и напутали биографы каперанга Кобзаря из камчатского города Вилючинска. Знали, что три года до училища носил он бескозырку с гюйсом – где еще, как не на действительной…

Но, согласитесь, кое-что в характере героя эта прелюдия к морской службе раскрывает, разве нет?

В те годы военно-морское училище во Владивостоке выпускало штурманов общего профиля. Чтобы стать подводниками, молодые лейтенанты, строго по желанию, проходили годичные курсы подплава в бухте Улисс. Поэтому на флот лейтенант Кобзарь попал только в 1953 г.

У него не было высокопоставленных родственников. Он не перепрыгивал через ступени служебной лестницы, но и не задерживался на них, не перехаживал в должностях и званиях. В 1958 г. стал командиром «малютки», первым на курсе.

М-250 была одной из последних подлодок прибрежной обороны знаменитой серии XV, которые доставлялись на Дальний Восток по железной дороге. Лодка совсем маленькая – подводное водоизмещение составляло всего 310 т, автономность – 10 суток, два носовых торпедных аппарата и пушка-«сорокапятка». Экипаж – 18 человек. Условия обитания более чем спартанские. В годы войны «малютки» хорошо проявили себя на Севере и на Черном море, но безнадежно отстали от времени, и только номинально могли числиться средством прибрежной обороны. Командирский дебют Владимира Кобзаря состоялся в Приморье.

В 1960 г. он принял под командование более крупный корабль – «эску». Это была подводная лодка среднего тоннажа проекта 613, самый массовый тип советских субмарин. Они много времени проводили в море, и офицеры быстро приобретали хорошие морские навыки.

В 1964 г. Кобзарь вступил в должность командира К-129. Здесь его профессиональный рост несколько затормозился. В том же году лодка была поставлена на переоборудование на Дальзавод во Владивостоке. Работы велись медленно. Завод впервые выполнял работу по модернизации комплекса баллистических ракет. Бесконечные согласование с проектировщиками сопровождались многочисленными переделками. Практически вся центральная часть субмарины в районе четвертого отсека была распорота электросваркой. Вырезали прежние пусковые ракетные шахты и на их место устанавливали новые.

Основной задачей экипажа было всеми силами оберегать субмарину от пожара вследствие брошенного в лодочных «шхерах» окурка или огарка электрода – культура производства отечественных корабелов в комментариях не нуждается. На лодке был оставлен необходимый минимум личного состава и офицеров. Естественно, не могло быть никакой речи о боевой учебе и сколачивании полноценного экипажа. Зеленая молодежь, которая пришла на лодку с началом ремонта, с его окончанием готовилась к «дембелю», – при том, что на флоте служили срочную еще четыре года.

Поэтому было бы слишком смелым утверждать, что капитан 2-го ранга Кобзарь заметно вырос как «профи» у причальной стенки Дальзавода, как раз напротив популярнейшего у офицеров ресторана «Горизонт»… Не потому ли, называя Кобзаря одним из опытнейших офицеров-подводников на Тихоокеанском флоте, летописцы этой трагической эпопеи старательно обходят сроки ремонта субмарины? А продолжалось дальзаводское сидение с начала 1964 г. по осень 1967-го.

Привинтив третью звезду на двухпросветный погон, он понял, что подходит пора сходить на берег. Кобзарь, несомненно, был свободен от альтруизма, мол, дорогу – молодым. И себя стариком не числил – всего 37 лет. Но что впереди, какова перспектива? За считанные дни до выхода из завода дали ему нового старпома. Опытный, старательный, честолюбивый. Но уже отбарабанил три года старпомом на точно такой же лодке К-99. На атомоход ему доктора наложили «дробь». Слепой не увидит, что такое перемещение по горизонтали – определенно на вырост… Ну, а вам, милейший Владимир Иванович, самому-то куда податься? Сильно подвел Кобзаря затянувшийся ремонт с модернизацией. Предельный возраст для поступления в академию – 38 лет. Менять командира в процессе затяжного ремонта было не принято. Новый человек концов не отыщет, заморочат судоремонтники. Затем надо вводить корабль в строй, и снова замена нецелесообразна. Наконец, Кобзарь – хотя и простоял у заводской стенки три с половиной года, – оставался для командования 15-й эскадры «пришлым», в море не опробованным. Как его в академию рекомендовать? Прояви себя сначала в походе. Он проявил. Но потом возникли личные обстоятельства…

Достойному офицеру пришлось смириться с тем грустным обстоятельством, что адмиральские звезды ему не светят. «У адмиралов есть свои дети» – в этой злой флотской шутке очень мало шутки. В 29-й дивизии ТОФ настойчиво заговорили о грядущем переходе командира К-129 на береговую должность. Прочили в начальники штаба или в заместители комдива по боевой подготовке – компенсация?

Сам Кобзарь особо не спешил оставлять командирство. Из полноправного хозяина да в чиновники… Береговая зарплата по должности выше. Но за минусом «плавающих» выходило куда меньше. Вот и минус семейному бюджету. Дело даже не в деньгах, подводники не бедствовали. Но в штабе все время на глазах у начальства. Живого дела мало. Бумаги. Рутина. Субординация…. А командир, он где? Занимается по своему плану. На лодке, когда она в базе стоит, «адмиральский час» после обеда – святое дело, и, чего греха таить, в тесном кругу командирском «вопрос-другой» разлить да обсудить… За девять полных лет прочно врос Владимир Иванович в командирство. Везде, правда, опоздал с этим дальзаводским сидением. Теперь куда торопиться… После сорока на лодке служить тяжело. А до того – можно.

Это сейчас, по возвращении в базу, вторым за командиром, не смея до окончания доклада ступить на сушу, над водою ждет на трапе какой-нибудь кап-три, с профессионально непримечательным лицом. Правую ладонь под козырек, а в левой до белизны костяшек офицер сжимает штампованный металлический «кейс». Который традиционно крашен под «слоновую кость», причем всегда кое-как, с подтеками, каким-нибудь мат-росом-«губарем». И бечевки болтаются из-под пластилиновой печати.

Положено ждать, пока батя-комдив дослушает формальный доклад да облапит заросшего кудлатой двухмесячной бородой командира. Тут же офицер, наскоро козырнув начальству (которое ему и не начальство вовсе), серой мышкой шасть – и в УАЗик, который уже ждет, мотора не глушит… Так перво-наперво, побыстрее от греха подальше, увозят с лодки коды ракетного запуска, и шифры, и еще бог весть что, связующее ядерный чемоданчик самого президента с этой по-казенному невзрачной шкатулкой. Без нее, дьявольской, подводный ядерный «стратег» сразу превращается в блокшив. Так со времен дредноутов военные моряки всего мира называют плавучий склад боеприпасов. Назначать в корабельные штаты подлодок оперуполномоченных 3-го Главного управления КГБ – военная контрразведка – начали именно после исчезновения К-129. Возможно, это совпадение.

Во времена Кобзаря многое было по-другому. Старших на поход, опекающих командира, назначали от случая к случаю. Не было на борту явных чекистов, насчет зашифрованных не берусь судить… Иное дело «добровольные помощники». Негласных осведомителей всегда хватало. Норма – один стукач на 25 человек экипажа. Но командир носителя баллистических ракет с термоядерными зарядами пользовался абсолютным доверием. В противном случае его немедленно убирали с лодки.

Чтобы стать командиром, помимо всего, надо было освоить 750 документов и приказов вышестоящих начальников. В ценах шестидесятых стоимость подготовки командира лодки обходилась стране в 56,5 млн рублей. А чуть что – страна с командиром безжалостно расстается, сетовал в своей книге адмирал в отставке И. Касатонов. А кто же установил такие порядки, товарищ первый заместитель главкома ВМФ? Кто позднее не поломал его, имея немалые к тому возможности?

Командиру, возвратившемуся с боевого патрулирования, прямо на причале подносили традиционного флотского «шила» в граненом стакане, налитом не под «дунькин поясок», а непременно доверху, расплескать из которого перед строем личного состава считалось неприличным. Только в Камчатской флотилии, невзирая на фальшивое советское пуританство, культивировалась эта странноватая традиция. Считалось, что она плоть от плоти боевой флотской героики: стань героем, и тебе будет много позволено. Но 30 ноября 1967 г., на пирсе в бухте Тарья, минула чаша сия граненая Владимира Ивановича…

Кобзарь был серьезно болен. Это обстоятельство старательно замалчивается, ибо высвечивает всю бесчеловечность авантюры внепланового похода К-129. Только однажды, как бы невзначай, указано на особенность командирского организма. Владимир Иванович был, оказывается, близорук, но стеснялся этого и никогда не носил очки. «В море каждая мелочь имеет значение…» – возможно, своей ремаркой очеркист Н. Черкашин хотел обозначить свою более глубокую осведомленность.

Минусовое зрение скрыть от окружающих довольно затруднительно. Другое дело – дальнозоркость, в зрелые годы она свойственна судоводителям почти поголовно. Очки им нужны только для чтения. Носить же их на людях они избегают сознательно, чтобы не привлекать внимания врачей. Вообще-то обмануть окулиста на медкомиссии не сложно. Надо лишь как Отче наш вызубрить строку таблицы 1.0 – Н К И Б М Ш Ы Б. Несколько сложнее не споткнуться в левой части таблицы, где вместо букв нарисованы разорванные окружности. Но, если уверенно называть буквы, до кругляков обычно не доходит. Автор активно практикует эту методу с 1965 г., когда был забракован медкомиссией по зрению при первой попытке поступления в мореходку. Больше провалов не было. И вообще – близорукость командира К-129 здесь абсолютно не при чем. Он, как Нельсон, командовал с койки…