Текст книги "Украденная субмарина. К-129"

Автор книги: Михаил Вознесенский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 36 страниц)

…В Авачинскую бухту лодку заводил старпом Журавин. Последние недели похода, на обратном пути, фактически он управлял ракетоносцем. Кобзарю стало плохо еще на позиции боевого патрулирования. Вначале развилось простое недомогание, похожее на простуду. Антибиотики не помогали. Командир был постоянно покрыт испариной, ночами его бил озноб, он заметно похудел. Лицо и шея покрылись плотными болезненными желваками. Лимфатические узы по всему телу вздулись и страшно зудели – в паху, на пояснице…

Кобзарю становилось с каждым днем все хуже, он уже не покидал своей крохотной каюты по правому борту у входа во второй отсек. На этом настоял доктор, подозревая инфекционную природу воспаления. Конечно, изоляция больного была очень условной. Весь корабль дышал одним и тем же спертым воздухом. Отсеки вентилировались редко, примерно раз в неделю, при зарядке аккумуляторов. Едва перемешивая воду винтами, лодка медленно парила на глубине, лишь несколько раз в сутки подвсплывала к поверхности: слушать суровый приказ. Сверхдлинные радиоволны свободно проникали на глубину до двадцати метров. Но Москва молчала.

Шли дни, но никто из моряков, кроме Кобзаря, не заболел. Корабельному врачу Черепанову вспомнилось, как на флотском медицинском семинаре кто-то из столичных светил осторожно обмолвился, что анамнез воспаления лимфосистемы может быть похож на симптомы лучевого поражения. Доктор, как мог, увещевал Кобзаря: сообщите на берег, добром не кончится, само не рассосется! Командир отмахивался, ерунда, какие-то нарывы! Надо выполнять задачу. Радиограмму о состоянии Кобзаря на берегу приняли всего за несколько суток до окончания похода.

Жареный поросенок по возвращению в базу был вполне заслуженным. Этот обычай сохранился на советском подплаве с войны. Тогда поросятами отмечали число потопленных вражеских кораблей. Теперь давали одного. Зато, что число погружений равнялось количеству всплытий?

Объятия, поздравления, прозрачный, как тот спирт, намек – мол, не последний стакашек-то, скоро орденок в нем купать… Такой был сценарий встречи. Кобзарь, во исполнение камчатской традиции, прямо на пирсе должен был «накатить» стакан знаменитого флотского «шила»… Но у Кобзаря, накачанного уколами доктора Черепанова, едва хватило сил выбраться из рубочного люка самостоятельно. Бледный, похудевший, с отечным лицом, он нетвердыми ногами сошел по сходне на пирс, отрапортовал командиру эскадры Криворучко: «Корабль боеготов, после пополнения запасов готов выполнить любое задание Родины». Полагалось так говорить, и до сих пор полагается, а сказал – как в воду глядел… Осторожно, чтобы не ранить командирское самолюбие, штабные офицеры придержали Кобзаря за рукав меховой куртки-альпака, пегой от океанской соли, – повели к «санитарке». Машина понеслась в аэропорт Елизово. Там уже прогревал моторы присланный за командиром-подводником специальный самолет. Срочное переливание лимфы могли сделать только в Ленинградской военно-медицинской академии. Первичный источник информации, скажем, – Эмма Петровна, которая не пожелала, чтобы ее фамилия была здесь названа.

Уже после отправки командира в Ленинград кап-два Журавин вывел на пирс личный состав, еще раз, уже перед строем, рапортовал о выполнении задания на поход, о готовности, пополнив запасы, снова выполнить любой приказ Родины. Все было как обычно: поздравления, жареный поросенок с аппетитной корочкой… Но – насухую. Старпом мог и лодку домой привести, и личный состав построить, и за командира сдать в арсенал ядерное оружие… и только стакан спирта на пирсе был исключительной привилегией командира. Командир был уже в воздухе, на пути в Военно-медицинскую академию. Жена Ираида, которая не успела переехать с детьми к новому месту службы мужа, прилетела к нему позднее из Владивостока.

Причина командирского недуга… Есть две версии.

Первая – Кобзарь входил в группу из 25 офицеров-добровольцев, над которыми был проведен медицинский эксперимент по выявлению предельно допустимых доз радиоактивности. Привлекались штурманы, а также ракетчики и торпедисты – все, имевшие непосредственный контакт с делящимися материалами. Секретный эксперимент проводился на рубеже 60-х годов под Ленинградом, в интересах разработки нового ядерного реактора ЖМТ – с жидкометаллическим теплоносителем. При этом, якобы, произошла авария. Впоследствии Кобзарю регулярно производили замену лимфы. Можно предположить, что именно поэтому Кобзарь получил назначение на К-129, которая намечалась на длительную модернизацию и тем самым давала командиру возможность подлечиться и восстановить физическую форму.

Вторая версия взята из открытой печати:

«В конце пятидесятых годов по Ленинграду прошел смутный слух, что в каком-то «атомном институте» была авария и едва не случилось радиационного заражения. Учился я в то время примерно в 6–7 классе, сплетнями и слухами не интересовался, да и родители, имевшие большой опыт жизни в сталинское время, не уставали повторять: «Услышал – молчи. Мало ли, что люди болтают…»

Прошло лет восемь. И весной 1966 г. мой институтский друг – Саня Барыбин – вдруг заболел какой-то странной болезнью: воспаление лимфатических узлов. Сначала он воспринял это как казус. Но его положили в Военно-медицинскую академию и долго лечили. Потом выписали, потом снова лечили, и снова, и снова… Периоды лечения все увеличивались, а время «на воле» все сокращалось…

Врачи говорили, что эта болезнь, возможно, является следствием лучевого поражения, или более осторожно – ее симптомы похожи на симптомы лучевого поражения… Мы с ним перебрали все места, в которых он бывал и мог облучиться, но ничего вспомнить не смогли. Кончилось это печально: в декабре 1969 г. он умер в больнице. Было ему 23 года и два месяца….

Однажды Саня повел меня с другим своим приятелем Костей к одной своей знакомой, с которой он познакомился в клинике. Ей было в то время 27 лет. Встретила нас женщина на вид лет сорока с нездоровым цветом лица и какое-то время вела пустую светскую беседу. А потом тихим ровным голосом рассказала следующую историю.

После школы она поступила работать в «атомный институт» лаборанткой. Что это был за институт, и называла ли она его, я уже не помню. Важно то, что их лаборатория занималась какими-то радиоактивными веществами. Работа с ними происходила, естественно, в специальной камере с помощью манипуляторов.

– И однажды в ночное дежурство, – спокойным голосом рассказывала она, – в камере сложилась критическая ситуация…

– Что значит «критическая»? – с прямолинейной непосредственностью спросил я. – Могло рвануть?

– Я работала лаборанткой всего полгода, – уклонилась она от ответа, – но камеру нужно было срочно чистить. Нас было в дежурной смене семь человек. Все и полезли, чтобы никому обидно не было.

– А манипуляторы?

– Манипуляторы не везде достают, – терпеливо ответила она.

– А защита?

– По две «защитки» одевали. Один поработает немного, другой сменяет. И так всю ночь… Двое умерли через полгода. Они постарше были, за тридцать уже. Еще трое умерло – в течение пяти лет. Теперь я одна осталась, – спокойно рассказывала она. – Врачи мне прямо сказали, что не думали, что я столько проживу…

Должен сказать, что вся эта трагическая история тогда не произвела на меня особого впечатления. С самодовольством молодого щенка, у которого впереди вечность, я быстро забыл про нее. Всплыла она в памяти только совсем недавно. Но прошло очень много лет. И я даже сомневаюсь, действительно ли были слухи о радиоактивном заражении уже в пятидесятые годы, или это странная аберрация памяти? Но маленькая, серенькая, тихая женщина в старой квартире где-то на улице Рубинштейна – это не выдумка».

Что же это за «атомный институт»? Возможно, речь идет о НИТИ – Научно-исследовательском технологическом институте имени А.П. Александрова, расположенном вблизи Санкт-Петербурга в городе Сосновый Бор. В институте были построены наземные стенды-прототипы для испытаний судовых ЯЭУ. Две из четырех, по официальной информации, прошли полный объем испытаний, выведены из действия и законсервированы.

Если доверять второй версии, В. Кобзарь не был «подопытным кроликом», а облучился совершенно случайно, вследствие засекреченного радиоактивного выброса в атмосферу наряду с другими ленинградцами, число которых неизвестно. Это действительно могло быть, как следует из приведенного текста, в 1958 г. Именно тогда Кобзарь был направлен на командирские классы в Ленинград, без прохождения которых он просто не мог быть назначен командиром лодки. Даже «малютки». А болезнь могла настигнуть его не в 1966 г., как вышеупомянутого Саню Барыкина, а годом позже: многое зависит от индивидуальных особенностей организма, дозы облучения и множества случайных факторов – от принятой стопки до направления ветра.

К тому же не исключено, что Кобзарь мог облучиться и не в Ленинграде, а в базе, или даже на борту собственной субмарины, или любой другой. Никто почему-то не обратил внимания на красноречивый факт: взрослые сыновья командира Кобзаря и командира БЧ-5 Орехова – инвалиды второй группы, а сын старпома Журавина умер, не дожив до 30 лет. Не являются ли неизлечимые недуги детей наследственными?

Можно опровергнуть первую версию как не подлежащий проверке слух.

Можно пренебречь второй версией по происхождению источника – Интернет основательно засорен всевозможными «историческими» фальшивками. Но чем тогда объяснить странности служебного перемещения корабельного врача Анатолия Черепанова? Вот, действительно, верность клятве Гиппократа. Смертельная.

Миссия доктора закончилась, едва лодка ошвартовалась у пирса в бухте Тарья. Врачи и офицеры ОСНАЗ (радиоразведка) в штатах советских субмарин не состояли. Их командировали только на время дальнего похода. В ближних районах боевой подготовки обходились матросом-санитаром, а радиоразведчики не требовались вовсе. С возвращением 30 ноября 1967 г. Черепанов был списан в резерв медицинской службы Камчатской флотилии.

Далее в семействе доктора что-то стряслось. Вскоре после Нового года Черепанов Сергей Павлович, 1932 г. рождения, майор медицинской службы, врач подводной лодки, приказом главкома ВМФ № 0106 от 18 января 1968 г., в связи с тяжелыми семейными обстоятельствами, был переведен во Владивосток преподавателем военной кафедры мединститута.

Формулировка приказа исключает уклонение от подводной службы или охоту к перемене суровой Камчатки на теплое Приморье. Основанием для подобного приказа также не могло быть отсутствие жилья в Рыбачьем. Можно предположить смерть или тяжелое заболевание ближайших родственников – родителей, жены, детей.

Корабельный врач под водой должен быть мастером на все руки – вырезать аппендикс, удалить зуб, излечить простуду… Но именно такая «всеядность» оказывалась препятствием для карьерного роста на берегу. Госпиталям были нужны узкие специалисты. У плавающего же врача все навыки в общем, и ничего конкретного, а годы подпирают, уже 36… Поэтому должность преподавателя военной кафедры медицинского института сулила военному врачу общей практики Черепанову необременительную, почти штатскую службу хоть до самой пенсии.

Провернулись бы штабные шестеренки чуть быстрее, и, успей доктор рассчитаться с медслужбой Камчатской флотилии до 9 февраля, он остался бы жив. По-видимому, приказ из Москвы был получен именно тогда, когда на 15-й эскадре лихорадочно утрясали список офицеров на поход Кобзаря. И Черепанова «тормознули». По разрешению отдела кадров ТОФ он был оставлен на лодке «для обеспечения похода». Разрешение вышестоящей инстанции испрашивали специально, поскольку перевод доктора (во всяком случае, на бумаге) уже состоялся. Но что означает фраза «для обеспечения похода» – неужели на всей флотилии не нашлось свободного врача?

В плавании командир одинок. Круглосуточно под бременем ответственности. Не с кем поделиться чувствами и мыслями. Офицеры – «зеленая молодежь», да и себя в их глазах ронять негоже. Ровесником был только замполит, капитал 3-го ранга Федор Ермолаевич Лобас. Но с замполитами командиры никогда не сближались. От греха подальше. Не разглядишь проходимца вовремя, он твоей же откровенностью украсит политдонесение, чем укрепит собственную карьеру.

Остаются доктора. В неформальном общении с ними командиры зачастую и снимали напряжение похода, если разница в возрасте невелика… Доктор Черепанов был близок по годам – всего на пару лет младше. К тому же тяжелое заболевание лимфатической системы, обострившееся в походе, не могло не сблизить пациента и врача. Возможно, именно то, что поход не был сорван и Кобзарь имел силы и мужество, подобно легендарному британскому флотоводцу, командовать боевыми маневрами с койки, послужило весомым мотивом его награждения орденом. Доктор сделал все правильно. Командир был доставлен на берег живым и отправлен к лучшим светилам флотской медицины СССР. Что еще должен был «обеспечить» военврач Черепанов?

Фразу «для обеспечения похода» следует понимать однозначно: для наблюдения за не вполне здоровым командиром, историю болезни которого доктор хорошо изучил по прошлому походу.

Что же из этого следует?

Во-первых, следует неопровержимо: командование ТОФ изначально решило отправить на боевую службу тот же корабль, в тот же район и с тем же командиром, который этот район освоил. Ссылки на малое количество боеготовых лодок несостоятельны. Командование ТОФ в лице адмирала Н. Амелько, будучи заворожено подводным стартом ракет, отмело все другие возможности ради убедительного доклада главкому ВМФ.

Во-вторых, навязчивая легенда об отводе двух «неготовых» лодок являются средством маскировки неприглядной истины: в поход сознательно оправили больного командира, которому на ТОФ просто не нашлось равноценной замены. ВМФ СССР испытывал острую нехватку опытных командиров. Система внутренних взаимоотношений во флотской среде, построенная на угодничестве, очковтирательстве и двойных стандартах, препятствовала карьерному росту принципиальных и независимых людей.

И, наконец, в третьих, основная причина заговора молчания вокруг судьбы К-129 кроется отнюдь не в оперативной или технологической плоскостях, давно не являющихся секретными. Она – в гуманитарном аспекте, не имеющем срока давности, и потому чревата неприятностями для высокопоставленных деятелей флотов по обе стороны Тихого океана.

ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ВЕРТИКАЛЬНЫЕ ИСПЫТАНИЯ

Уже глубокой ночью 24 февраля на К-129 начались испытания ракет, оружейных комплексов и обеспечивающих систем. В горизонтальном положении ракета часто ведет себя совсем иначе, чем на стартовом столе. По-иному распределяются весовые нагрузки, от этого могут некстати закапризничать тонкие ракетные внутренности. С этим столкнулся еще Вернер фон Браун и учредил «генеральные вертикальные испытания».

Каждый десятки раз слышал по телевизору в репортажах с Байконура: «Протяжка… зажигание… промежуточная… подъем!» Но только специалисты знают, что до сих пор наши ракетчики пользуются всей основополагающей терминологией, дословно заимствованной у германского ракетного барона. Что же тут странного? Это опыт, который, как известно, «сын ошибок трудных». Например, в советском ВМФ за 19 лет эксплуатации стартовало 228 ракет Р-21. Немцы, бывало, за неделю запускали столько «Фау-2» по Лондону.

Днем 22 февраля 1968 г. К-129 была перешвартована к причалу технического полигона, под погрузку совершенно секретных «изделий».

Сначала погрузили торпеды. В комплекте из восьми штук, якобы выделялись две особенных, с красной головкой, правда, не новые. Торпеду 53–58 приняли на вооружение в 1968-м, но дойти до Камчатки к февралю она не успела. Кобзарю могли выдать те самые Т – V, которыми, начиная с 1955 г., не раз стреляли на испытательном ядерном полигоне в губе Черная на Новой Земле. Было установлено на практике: нет корабля, который останется на плаву в радиусе 200 метров от эпицентра взрыва атомной торпеды. Однако журналист М. Урусов, со слов отца-адмирала, утверждает, что торпед с «красными головками» на К-129 не было.

Очень деликатная, небезопасная и циклопическая по размаху процедура – погрузка ракет. Их вывезли к причальной стенке уже заправленными. В цельносварном стакане из «нержавейки» плескалась агрессивная отрава двух сортов, разделенная тонкими стальными перегородками. Топливо ТГ-02, смесь ксидилина и триэтиламина. Это мало о чем говорит, если вы, конечно, не химик. Зато всякий поймет, что такое окислитель АК.-27И – раствор четырехокиси азота в концентрированной азотной кислоте! В баке ее около девяти тонн… И не надо никакой системы зажигания: в камере сгорания компоненты самовоспламеняются. Им бы только встретиться. Они что угодно сделают камерой сгорания…

Поэтому пожарные гидранты на «Товсь!», лишних людей с причала долой. На лодке загерметизированы отсеки, экипаж занял места по тревожному расписанию для борьбы за живучесть. Что будет, если заправленная ракета рванет в шахте – этого к 1968 г. еще никто не испытал.

Неудобно, тесно и жарко в противогазе и комбинезоне противокислотной защиты крановщику самоходного погрузчика ракет ПС-ЗШ. Ракета Р-21 – это труба полутораметрового диаметра с крылышками-стабилизаторами в нижней части. Длина-12 метров без боеголовки. Боеголовки устанавливают потом, отдельно. Они дороже подводной лодки. Верхний срез пусковой шахты, куда надо опустить гремучее «изделие» весом 18 с половиной тонн, находился на высоте девяти метров над водой. При таком весе и габаритах, зазор между стенкой шахты и краем ракетного оперения – всего 7 см! На корпусе ракеты – специальные бугеля, которые надо посадить на направляющие в шахте. Эти бугеля будут удерживать ракету при качке, будут демпфировать – избави, Бог! – гидроудары глубинных бомб противника, и они же будут центровать ее при старте, чтобы, вылетая, ненароком за лодку не зацепилась.

Эта процедура была выполнена трижды подряд, при подслеповатом свете синих маскировочных прожекторов, когда пот со лба заливал стеклышки противогаза. А дальше очередь «спецбоеприпасов».

Но почему же ракеты грузили только ночью?

Во-первых, опасались агентурного наблюдения. Американцы и не скрывают, что агент на Камчатке у них был, правда, оговариваются, что связь с ним была утеряна. Но не факт, что утеряна навсегда, и не факт, что завербовали только одного. Во время войны в Петропавловске-Камчатском несколько лет базировались американские военные самолеты. Контрразведка СМЕРШ, конечно, не дремала, но полностью исключить контакты с местным населением вряд ли представлялось возможным.

Во-вторых, начиная с 1960 г. США активно использовали программу космического наблюдения за территорией СССР. Разведывательные спутники серии «Корона» были еще несовершенны. Они не могли передавать изображение непосредственно на Землю. Кассеты с экспонированной фотопленкой периодически отстреливались из космоса на парашютах. Специальные самолеты ловили эти «посылки» с орбиты в огромные сетки, и далеко не всегда – удачно. Поэтому ни о каком регулярном мониторинге к 1968 г. еще не могло быть речи. В первую очередь для «Короны» «позировали» важнейшие стратегические объекты СССР. Не вызывает сомнений, что база подлодок на Камчатке была в их числе.

Ядерные боеголовки многократно дороже ракет. Их и хранят отдельно, и полетят они в стан противника – отдельно, как камень из выгоревшей ракетной пращи. И грузят их отдельно. Подводники шутили: «Сначала трубка, потом – табак!»

…Дело в том, что первые образцы советских атомных боеприпасов были… попросту опасны. «До кубинских событий, – указывает адмирал И. Касатонов, – ядерщики не спешили выдавать новое оружие на корабли… При случайном срабатывании хотя бы одного из многих капсюлей-детонаторов мог произойти неполный ядерный взрыв, который безусловно уничтожал корабль, и, возможно, военно-морскую базу, в которой он находился. Детонаторы были чувствительны к удару, тепловым и другим воздействиям». К середине 60-х годов проблему са-модетонации решили, но весьма своеобразно. В полной мере обезопасить детонаторы не удалось, но плутониевую «начинку» разместили так, чтобы в случае случайного срабатывания обжимного взрывчатого вещества цепной реакции не возникало. А в остальном – мини-Чернобыль: разброс светящейся грязи, облако радиоактивной пыли и т. д. и т. п. Слава Богу, этого не случилось ни разу.

Кроме того, ядерные боезаряды первого поколения имели очень небольшой гарантийный срок годности. Через три месяца их нужно было возвращать для регламентных работ на завод-изготовитель.

…Поочередно из глубокой подземной штольни ядерного арсенала вывезли три конуса с закругленными вершинами, размером чуть выше человеческого роста, покрытые серой термозащитной обмазкой. Вес 1179 кг. Их медленное, степенное перемещение из-под земли под воду сопряжено с заполнением десятков служебных бумаг и формуляров. 800 килотонн в тротиловом эквиваленте.

В 1957 г. в составе Миисредмаша было создано Главное управление, в обязанности которого входила спецприемка ядерных боеприпасов (ЯБ), сопровождение в войска, подготовка войсковых специалистов для их обслуживания, а также строительство и эксплуатация объектов хранения. Поскольку структура была укомплектована исключительно военными, в 1959 г. ее полностью переподчинили Министерству обороны, где она влилась в Ракетные войска стратегического назначения.

Прямые обязанности офицеров 12-го главка начинаются с момента подписания спецкомиссией акта о приемке изделия на заводе. Боеприпас вместе с комплектующими блоками помещался в транспортный контейнер. О том, что именно находится внутри опломбированного контейнера, знал только руководитель группы, подписывающий специальный секретный акт приемки, в котором детально описано содержимое контейнера. После этого контейнер перевозится на подведомственный 12-му ГУМО объект предзаводского хранения, расположенный на границе охранного периметра завода-изготовителя ядерного устройства. Здесь происходила смена караула внутренних войск МВД, охранявшего ядерные устройства, их компоненты и радиоактивные материалы на комбинате Министерства среднего машиностроения. В караул заступало специальное охранное подразделение 12-го ГУМО. И только после этого ядерные заряды со всей необходимой документацией могли быть переданы заказчику – 6-му управлению ВМФ СССР.

В дальнейшем управление ВМФ информировало 12-е ГУМО обо всех перемещениях боеприпасов (их передаче с объектов хранения в части боевого применения, прием из частей в хранилища, осуществлении регламентных работ и т. д.). Такая практика позволяла 12-му ядерному главку контролировать местонахождение и техническое состояние каждого отдельного боеприпаса на протяжении всего его жизненного цикла вплоть до снятия с вооружения и передачи для разборки на предприятие-изготовитель.

Выдача Я Б (ядерных боеприпасов) в части боевого применения осуществлялась только по приказу 6-го управления ВМФ СССР, согласованному с 12-м ГУМО. Основанием для такого приказа являлись утвержденный Генеральным штабом план боевого дежурства, либо оперативный план действий в военное время. По окончании гарантийного срока службы боеприпас передавался 12-му ГУМО.

Все советские хранилища ЯБ были расположены в малонаселенных труднодоступных районах страны, что значительно облегчало безопасное хранение ядерных изделий. Арсеналы имели несколько степеней защиты – наружное ограждение, электронные и другие средства наблюдения. Хранилища должны выдерживать прямое попадание авиабомбы, оснащены системами жизнеобеспечения и пожаротушения.

Генеральный штаб Вооруженных сил СССР контролировал движение груза на всем пути следования через спутниковую систему наблюдения. По маршруту спецэшелона выделялись резервные подразделения Минобороны, МВД, КГБ, которые в случае транспортной аварии, пожара или нападения на состав должны по сигналу тревоги прибыть на место происшествия и обеспечить защиту груза. Схема защиты еще ни разу не подвела: не зафиксировано ни одной серьезной ситуации на транспорте или попытки завладеть опасным грузом.

От главного оружия сверхдержавы старались держаться подальше. Изделие, изготовленное с использованием трития, изрядно «фонило». Тритий используется в термоядерной реакции бустирования (усиления) первичного узла ядерного боезаряда. Термоядерный заряд – многоступенчатое взрывное устройство. Гигантская температура взрыва плутония возбуждает реакцию синтеза ядер трития с выделением еще большей энергии, которой можно «поджечь» заряд третьей ступени… Термоядерный взрыв может быть сколь угодно мощным.

Еще одна обязательная процедура, без которой выход в море был невозможен – нацеливание ракет. Ее всегда проводили приезжие офицеры 4-го управления ТОФ под плотной опекой особистов. Как они там священнодействовали, офицеры субмарины не знали. В тот момент никто, кроме командира корабля, не имел права находиться в четвертом ракетном отсеке. Все было продумано и устроено так, чтобы в любой ситуации моряки не прикасались к ракете руками. На смотровые лючки ракетных шахт накладывались пломбы, самовольное нарушение которых содержало состав государственного преступления.

Кирилл Борисович Молоканов, служивший в то время в 4-м отделе Камчатской военной флотилии, свидетельствует: 24 февраля на К-129 были погружены три ракеты Р-21. Генеральные испытания прошли без замечаний. Подводная лодка была признана готовой к выходу в море. Это произошло, надо понимать, в ночь с 23-го на 24-е. Если бы вдруг генеральные испытания не прошли, выгрузить ракеты для осмотра или замены до утра успеть можно, а погрузить снова, однозначно, – нет. Поэтому, чтобы не рисковать назначенными сроками выхода в море, ракеты всегда грузили на лодку сутками раньше.

По свидетельству В. Дыгало, к берегу лодка больше не подходила. От причала технического полигона ее сразу отвели на рейдовую стоянку под охрану малого противолодочного корабля.

Брошенные и разграбленные панельные «хрущебы» зияют черными провалами окон. Подводные лодки сами тонут у причала от ветхости. А пилоты американской авиакомпании «Аляска Эрлайнз», заходя на посадку в аэропорту Елизово, закладывают вираж разворота как раз над базой стратегических подводных ракетоносцев, из которых выйти в море способны считанные единицы… Нарисуй кто-то в середине 60-х такую картинку будущего тридцать лет спустя, бдительный житель закрытого поселка Рыбачий немедля сдал бы предсказателя в Особый отдел как вражеского лазутчика-провокатора, проникшего через три кордона КПП в «город» Петропавловск-Камчатский—50!

Они уходили в море сразу после праздника. Как в элитном гарнизоне могли отмечать День Советской армии в 1968 г. – в смысле достатка, стола, традиций? Они могли позволить себе застолье в любой из дней. Свежие овощи и фрукты зимой действительно составляли проблему. Но с наступлением весны и до глубокой осени, пару раз в неделю, не считая обычных транспортных судов, в Петропавловск-Камчатский обязательно приходил один из огромных линейных «пассажиров» – «Советский Союз», «Ильич» или «Русь». И зелень, если она уже появилась во Владивостоке, через трос суток уже выгружалась в Петропавловском торговом порту. Дыни с арбузами и виноград, не говоря уже о яблоках, никогда особенным дефицитом на полуострове не были. По крайней мере, в областном центре.

Другое дело, что цены «кусались». Но офицерские семьи вполне могли себе это позволить. Вещи? Военторг являлся исключительно привилегированной торговой организаций. При деньгах были все, кроме особо беспутной офицерской молоди. Сколько получали? Командир лодки 800—1000 рублей. Баснословные деньги в 1968 году. Даже камчатский рыбак не зарабатывал столько за месяц самой уловистой путины. Писк моды – итальянский плащ «болонья» стоил 80 рублей! Командир боевой части получал меньше, но тоже вполне прилично, 600–800 рублей. Льготы, надбавки – «северные», «плавающие». 13-й годовой оклад. Выслуга камчатская – год за два. Плюс год за полтора – подводная. При русских царях дворянская служба в гвардии исчислялась с рождения. При советской власти выслуга офицера-под-водника могла превысить физический возраст – служить Родине начал до рождения!

Подводники быстрее офицеров других родов войск росли в должностях и званиях. Отпуск с оплачиваемым проездом для всех членов семьи в любую точку СССР. По месту службы – шикарная охота и рыбалка. Вулканы, гейзеры, горячие целебные источники. Дикая нетронутая природа. Снежное раздолье детворе зимой. Подводники слыли завидными женихами, обеспечивали семье прочный материальный достаток. Их дети не понимали людей, покупающих в магазинах шоколад и консервы. Папы приносили и то и другое с работы в матросских вещмешках цвета хаки. Паек.

Хорошие школы. Гарнизонный дом офицеров с широкоэкранным кино. Легко разрешимый квартирный вопрос… Все это было, и на всем – печать временности. Офицерские семьи в основном довольствовались казенной мебелью, «украшенной» инвентарными номерами КЭЧ – квартирно-эксплуатационной части. Не особенно обрастали скарбом. Не везли из отпусков чешских и гэдээровских мебельных гарнитуров. Ковры, хрусталь, книги, телевизор – обычный набор советского благополучия присутствовал.

Машины если и покупали, то на материке. Не хранили деньги в кубышке, доверяли сберкнижке. Все готовились зажиточно и всласть прожить другую, лучшую часть жизни – на пенсии, где-нибудь в средней полосе России. «Юга» не котировались. Не потому, что осатанели от морей: сказывались годы подводного авитаминоза и кислородной недостаточности. Южное солнце быстро сводило в могилу моложавых военных пенсионеров.

Срочнослужащий моряк имел денежное довольствие в зависимости от должности и звания – 12–20 рублей в месяц. Самые классные болгарские сигареты тех лет «Стюардесса» и «Трезор» стоили 30 копеек. «Шипка» – 14. Водка «Московская», злодейка с наклейкой – 2 рубля 87 копееек. Только что появилась «Русская» – за 3.12, которая у моряков не могла составить конкуренции «шилу» – бесплатному и сравнительно легко доступному офицерам и мичманам спирту.

С возвращением из похода офицеры потихоньку отдавали бутылки «Каберне», «Ркацители» и «Алжирского» матросам, и те увозили их с собой в профилакторий. Было много тараньки. Она же вобла, стоймя запечатанная в больших жестяных банках. Белые батоны в полиэтиленовой упаковке под инертным газом – мягкие, невесомые… Спустя полчаса после вскрытия пакета они превращались в неразгрызаемый сухарь.

Матросы служили еще четыре года Десятидневный, не считая дороги, отпуск на третьем, как правило, году был обязательным. Шоколадное масло не ели. В матросской столовой целый куб стоял почти нетронутым. Неуставных отношений не знали. «Молчи, салага, поплавай с мое, поныряй!» – было. Но не более того. В семидесятых годах, когда однажды «годок» ударил молодого матроса, с этим ЧП разбирались штаб и политотдел дивизии!