Текст книги "Туман. Авель Санчес; Тиран Бандерас; Салакаин отважный. Вечера в Буэн-Ретиро"
Автор книги: Мигель де Унамуно
Соавторы: Рамон дель Валье-Инклан,Пио Бароха
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 28 (всего у книги 67 страниц) [доступный отрывок для чтения: 28 страниц]
Прихлебатели собрались в кружок в другом конце галереи, чтобы «решить по совести» тот вопрос, который тиран Бандерас бросил им, как бросают собакам кость. Лисенсиат Каррильо с хитрой ухмылкой судейской лисы задает вопрос:
– Интересно, что думает по этому поводу сам хозяин?
Лисенсиат Начо Вегильяс разевает рот, таращит глаза и вместо ответа квакает:
– Ква-ква!
Майор Абилио дель Вальс, пощипывая козлиную бородку, с презрением смотрит на него.
– На этой струне сейчас не сыграешь!
– Придется поломать голову, майор!
Лисенсиат Каррильо гнул свое:
– Хорошо бы угадать мнение хозяина и высказаться соответственно.
Начо Вегильяс, продолжая паясничать:
– Ква-ква! Буду следовать вашим озарениям, милый мой лисенсиатик.
Майор дель Валье пробормотал:
– Чтобы не попасть впросак, пусть каждый поставит себя на место генерала.
– Начнем с вас, майор?
– Между чем и чем я должен выбирать, лисенсиат?
– Либо не сдержать слова, данного старой ведьме, либо вздрючить незадачливого полковника де ла Гайдара.
Майор Абилио дель Валье, продолжая пощипывать козлиную свою бородку, отшутился:
– Мой совет – сначала расстрелять Домисьяно, а потом высечь.
Лисенсиат Начо Вегильяс вдруг по-человечески пожалел несчастного полковника:
– А вдруг хозяин посчитается со старой дружбой, и бывшая духовная близость умерит строгость наказания?
Лисенсиат Каррильо, обращаясь к майору дель Валье, напыщенно заметил:
– Майор, вы разрубили этот гордиев узел, подобно Александру Великому.
Вегильяс поморщился:
– Скандал в питейном заведении не должен караться смертью! Я снимаю с себя ответственность! Не хочу, чтобы по ночам мне являлся призрак Домисьяно. Вы видели вчерашний спектакль Пепе Валеро? «Пепе Обреченного»? Стоит посмотреть! В основе лежит эпизод из испанской истории.
– Сегодня такого не случается!
– Случается, и притом каждодневно, дорогой майор.
– Я, по крайней мере, не слыхал.
– И понятно, что не слыхали, так как случается это не с коронованными особами, а с людьми мелкими, ничтожными.
– А может, дурной глаз? Я что-то в это не верю.
– Хотите верьте, хотите нет, но я лично знавал человека, который без потухшей сигары в руке неизменно проигрывал.
Лисенсиат Каррильо, ухмыльнувшись, обратился к собравшимся:
– Господа, позволю себе привлечь ваше внимание к порученному нам делу. Лично мне кажется, что против полковника де ла Гайдара имеется еще и другое обвинение. Этот наш приятель и прежде не вызывал особого доверия, а в нынешних скверных обстоятельствах не исключено, что он подумывает, как бы переметнуться к повстанцам.
Голоса присутствующих смешались в один общий гул:
– Всем известно, что он участвовал в заговоре.
– А между прочим, он всем обязан хозяину.
– Как и все мы.
– Свой священный долг перед хозяином я сознаю, как никто.
– Уплатить его я смогу только собственной жизнью.
– А вот Домисьяно отплатил хозяину самой черной неблагодарностью.
Все на этом сошлись, и, словно в знак примирения, майор дель Валье протянул присутствующим свою табакерку.
Тиран шарил по небу подзорной трубой. Лунный свет серебрил его голову.
– Еще пять суток, и мы увидим комету, появление которой предсказывают европейские астрономы. Не предупреди чужестранные ученые, мы бы ничего не знали об этом важном событии. Вполне допускаю, что в астральных мирах так же мало осведомлены о наших революциях. Тут мы квиты. И тем не менее наше отставание в науке просто нетерпимо! Вегильяс, прошу вас подготовить приказ об оснащении школы мореплавания и астрономии приличным телескопом.
Лисенсиат Вегильяс вытянулся на кривых, циркулем, ножках, выпятил грудь и с ораторским жестом отчеканил:
– Забота о родине начинается с заботы о ее культуре!
Тиран Бандерас насмешливым кивком голого своего черепа отблагодарил несчастного прихлебателя за пьяную лесть и снова уставился в ночное небо. В таинственную лунную геометрию сада ворвался танцующий рой светлячков.
Вдруг, с пронзительными криками, вращая безумными, как у перепутанного зверька, глазами, к гостям вылетела простоволосая, в одной нижней рубашке девица. Разговоры разом оборвались, и воцарилось молчание. Тиран Бандерас, оправившись от испуга, гневно топнул ногой н выругался. В дверях застыли от страха перед неминуемым наказанием гнавшиеся за полураздетой горничная и лакей. Тиран рявкнул:
– Хорошо же ты смотришь за ребенком, свинья ты паршивая! Да и ты, собачий сын, не мог ее устеречь!
Лакеи и служанка, что-то бормоча, в ужасе отступили за порог. В темной глубине дверного проема лишь неясно проступали их силуэты. Тиран Бандерас подошел к полураздетой девице, которая с яростью умалишенных вцепилась скрюченными пальцами в свои волосы и с истошными криками порывалась забиться в угол.
– Манолита, тебя никто не обидит! Иди к себе в комнату.
Простоволосая девица была дочерью тирана Бандераса. Юная, цветущая, с блестящей бронзовой кожей, почти еще девочка, она неподвижно в испуге уставилась па гостей. В этот момент лицо ее походило па маску идола, храпящую печать какой-то ужасной тайны. Боязливо согнувшись, она метнулась под защиту своей горничной и лакея, застывших в дверном проеме. Они уговорили ее уйти, и все трое быстро скрылись в темноте. Тиран Бандерас, бормоча что-то себе под нос, зашагал взад и вперед. Наконец, словно отыскав нужное решение, он любезным кивком простился с гостями и стал подниматься по лестнице. Обернувшись, бросил майору дель Валье:
– А этого мерзавца, моего дружка, следовало бы сцапать сегодня же ночью.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЗАГУЛЬНАЯ НОЧЬ
КНИГА ПЕРВАЯ. ЗЕЛЕНАЯ ГОСТИНАЯНадолго врежутся в память эти празднества в день поминовения святых и усопших! Оружейная площадь, Монотомбо, Аркильо-де-Мадрес наводнены палатками, лотками, карточными и рулеточными столами. К Порталитос-де-Пенитентес сбегается народ, чтобы поглазеть на «огненного быка». Гася но дороге фонари иллюминации, мчатся толпы весельчаков: они хотят, чтобы бык светился еще ярче. В бескрайнем небе одолевает мрак задорная, насмешливая луна. Под навесами и у входов в балаганы и палатки коптят керосиновые лампы. Толпы бедняков окружают слепцов, поющих под гитары. Креолы-ранчеро пончо, широкополые шляпы и сверкающие ножи – облепляют столики с азартными играми, уповая на изменчивое счастье. Волнами накатывается беднота, краснокожая, лохматая, босая. На каменных приступках церковных папертей горшечники-индейцы торгуют глиняными колокольчиками, расписанными кричаще-драматическими рисунками. Набожные женщины и дети покупают эти зловещие глиняные изделия, жалобным своим звоном напоминающие и стадную овцу, и странствующего монаха одновременно. На каждом шагу вспыхивает то бурное веселье, то яростная ссора. В галереях, палатках метисов и индейцев бренчат гитары и разливаются песни о чудесах и разбойниках:
Дон Диего Педерналес
От рожденья именит…
Внутренний дворик публичного дома Кукарачиты был расцвечен пестрыми фонариками, а в Зеленой его гостиной были возжены поминальные лампады: в дни празднеств такое соседство неизбежно.
Лупита Романтик в пеньюаре с бантами и с растрепанной прической, провалившись в магнетический сон, тяжко вздыхала под взглядом и пассами доктора Поляка. Обессиленная, покорная, вся во власти видений, она только вскрикивала:
– Ах!
– Отвечайте, сеньорита медиум!
– Ах! Он весь светится и сейчас подымается по высокой лестнице… Не могу. Он пропал… Растаял…
– Еще, напрягитесь еще, пока он снова не явится вам!
– Он входит в дверь… возле нее стоит часовой.
– Они разговаривают?
– Да… Вот он опять пропал. Не вижу… Ах!
– Сосредоточьтесь, сеньорита медиум!
– Не могу.
– Приказываю вам!
– Ах!
– Сосредоточьтесь! Что вы видите вокруг?
– Ах! Огромные, словно луны, звезды… Они мчатся по небу…
– Вы еще на земле?
– Не знаю.
– Знаете! Отвечайте. Где вы сейчас?
– Я умерла!
– Я воскрешаю вас, медиум.
И с этими словами шарлатан коснулся перстнем ее лба. Потом стал делать какие-то пассы руками и дуть на веки спящей дайфы.{110}
– Ах!
– Сейчас вы проснетесь веселой, со свежей головой… Проснетесь бодрой, здоровой, словно ничего но было.
Монотонно бормотал он какие-то фразы, будто священник привычную проповедь. В коридоре бушевала рассерженная хозяйка, а во дворе, где танцы, попойка и игра слились в общий гул, куражился полковник Домисьяно де ла Гандара.
Полковник Домисьяно де ла Гандара бренчит па гитаре. В распахе выбившейся из штанов рубахи круглится сияющее брюшко тибетского божка. Домашние туфли на босу ногу, на голове широкополая шляпа, из-под которой выглядывают красный платок и ухо с серьгой. Подмигивая одним глазом и машинально настраивая гитару, он обменивается непристойными шуточками с девицами легкого поведения в сильно декольтированных халатиках и с длинными распущенными волосами. Смуглый, коренастый, кудрявый, полковник одет в пропахшую потом индейскую куртку и восточные шаровары, стянутые ремнем с крупной серебряной пряжкой. Непристойные, грубые шутки он сопровождает заливистым пьяным смехом. Ниньо Домисьяно никогда не бывал трезв и всю свою жизнь таскался по притонам и публичным домам, к концу же праздников он напивался до безобразия и начинал буянить. В креслах-качалках томно возлежали презрительно молчавшие блудницы: их присутствие угадывалось по лениво раскачивающимся огонькам сигар. Полковник, в последний раз проверни настройку, затянул на шутливый лад популярную в то времена песню о Диего Педерналесе. Тень его руки и отблески украшавших ее массивных перстней и колец световым узором вплелись в звуковой узор гитары:
Едет он на драной кляче.
Караулом окружен,
Он в Вальдинии был схвачен
Возле дома своего.
Дочь ревнивая ранчеро
Судьям выдала его!
А в зале, которую называли Зеленой гостиной, уныло тренькало пианино. Зарешеченные окна гостиной, прикрытые трепетавшими на ветру легкими муслиновыми занавесками, выходили во внутренний дворик. От лившихся оттуда грохота оргии и света стены гостиной, казалось, раздвинулись и часто мигали яркими бликами. «Слепой Сыч» – таково было шутливое прозвище тапера – барабанил но мертвенно-белым клавишам, аккомпанируя чахлой певичке, некрасивой, унылой девице из местного приюта. Приклеившись к решетке окна, оплакивали свою злую картежную судьбу две куклы-мулатки. Темная глина их лиц умягчалась изяществом и раскраской их черного дерева головок, причудливо убранных высокими гребнями и перьями и напоминавших восточную миниатюру, выдержанную в зеленовато-коричневых тонах. Слепой Сыч тренькал на пианино, которое днем, подобно сове, дремало под чехлом из черной фланели. Девушка пела, теребя шнуровку убогого своего корсажа; лицо ее было неподвижно, словно сковано смертью, и на груди скорбно мерцал медный подносик дли сбора пожертвований:
Пощади меня. надежда!
Ты в моих всечасно думах,
Непорочной страсти пламя!
Мертвенный голос в мертвенном освещении пустынной залы взвивался на невероятную высоту:
Непорочной страсти пламя!
Несколько парочек кружились во дворе, увлекаемые ритмом песни. В тесном объятии проплывали они в ленивой истоме перед решетками окон. Полковник, напившись в стельку, сучил одну и ту же струну, подтягивая дрожащим голосом:
Пощади меня, надежда!
Ветром вздувается зеленая атласная занавеска, отделяющая нишу от остальной части гостиной. В глубине ниши зеркало, в котором отражается пышное ложе любви. По временам оно качается в мигании лампадных светильников. Лупита издыхает:
– Не приводи господь, какой тяжкий сон мне приснился! Ух, как трещит голова!
Шарлатан поспешил ее успокоить:
– Еще немного – и все пройдет.
– Скорее черепаха взовьется соколом, чем я еще раз дам себя усыпить!
Чтобы переменить разговор, доктор Поляк с шутовской церемонностью льстит дайфе:
– Вы представляете собой любопытнейший случай метампсихоза. Со всей ответственностью могу гарантировать вам контракт с одним из берлинских театров. Наш номер пользовался бы гигантским успехом. Проведенный сейчас опыт представляет совершенно исключительный интерес!
Дайфа до боли сдавила себе виски, вонзив сверкающие каменьями пальцы в иссиня-черные пряди волос:
– Теперь я всю ночь не избавлюсь от проклятой мигрени!
– Выпейте чашечку кофе – и мигрень как рукой… А если капнуть туда еще чуточку сильно тонизирующего эфира, то можно будет хоть сейчас поставить еще один опыт.
– Хватит и первого!
– А разве вам не хотелось бы выступать пород публикой? При умелом руководстве вы очень скоро приобретете достаточное имя, чтобы выступать даже в Нью-Йорке. Я гарантирую вам приличный процент от сбора. Менее чем через год вы сможете получить аттестаты самых известных европейских академий. Полковник рассказывал мне об одном случае с вами – пусть очень давнем, – который представляет весьма крупный научный интерес… Случай, действительно, очень давний! И вы должны непременно посвятить себя науке, работать с людьми, проникшими в тайны магнетизма.
– Да никогда в жизни… даже за самый тугой кошелек! Чтобы подохнуть во время опыта? Да пропади все пропадом!..
– Если подходить научно, то тут нет никакого риска.
– А говорят, что блондинка, с которой вы прежде работали, умерла прямо на сцене?
– И что меня посадили за это в тюрьму? Очевидная чепуха. Как видите, я на свободе.
– А может, вы подпилили тюремную решетку?
– Вы полагаете, что я и это могу?
– А разве вы не колдун?
– Изучение магнетических эффектов не может рассматриваться как колдовство. Ну как, прошла голова?
– Кажется, проходит.
Из коридора донесся голос хозяйки:
– Лупита, к тебе гости.
– Кто там?
– Твой дружок. Поторопись!
– Бегу! Когда бы я не так нуждалась, я бы провела эту ночь в молитвах по усопшим праведницам.
– Лупита, подумай, какой успех ты могла бы иметь на сцене!
– Черт с ним, с успехом, я очень боюсь!
Шурша юбками, она выскользнула из гостиной, а вслед за ней и доктор Поляк. Бродячий маг, державший на ярмарке балаган, был всегда желанным гостем в публичном доме Кукарачиты.
КНИГА ВТОРАЯ. ПОМИНАЛЬНЫЕ ЛАМПАДЫ
Надрывается глашатай,
О грехах его крича,
Он же бранью площадною
Осыпает палача
И распитию святому
Дулю кажет, хохоча.
В Зеленой гостиной, освещенной масляными светильниками и свечами, укрепленными на небольшом алтаре, тихо переговаривались двое заматерелых грешников. До их слуха доносился романс, исполняемый под гитару. На алтаре перешептывались огненные бабочки масляных светильников, на подушке – любовная парочка.
Шептала дайфа:
– Скверный он человек!
Ее напарник:
– Безбожник!
– Нынешней ночью этот романс о жертвах и палачах кажется мне мрачнее катафалка.
– Так уж заведено: жизнь весела, смерть печальна!
– Типун тебе на язык! Да не каркай ты, как ворон! Скажи лучше, Вегильяс, вот когда наступит твой смертный час, ты исповедуешься, как положено доброму христианину?
– Конечно! Я ведь не отрицаю существование души!
– Начито, мы с тобой дух и материя разом, но правда ли? Тебя не должен смущать вид моей плоти… Ведь я при всем том самый что ни на есть романтик! Не была бы я такой нищей, я б непременно праздновала этот день. Но я кругом в долгу у хозяйки. Можешь ли ты назвать хоть одного человека, у которого не было бы близких покойников? Разве кого из приютских, да и то потому только, что они не знают своих родных. Праздник этот следовало бы чтить больше других. Ведь с ним связано столько воспоминаний! Вот была б у тебя романтическая душа, Ты бы мигом заугрызался совестью, уплатил бы мне должное и ушел восвояси.
– А если бы я ушел, не заплатив?
– Одни черт. Деньги для меня ерунда… Я романтик… Я же тебе сказала, что, когда бы не долг хозяйке…
– Хочешь, чтобы я кредитовал тебя?
– А пояснее выразиться не можешь?
– Хочешь, чтобы я уплатил твой долг?
– Не строй из меня дурочку, Начито.
– Ты ей много должна?
– Тридцать золотых! Пятнадцать я ей вернула еще в майский праздник, но эта стерва уверяет, будто ничего с меня не получала. Уплати мой долг и возьми меня на содержание! Преданнее рабыни не найдешь!
– Уж не принимаешь ли ты меня за рабовладельца?
Уставясь на блеск фальшивых своих перстней, дайфа задумалась, что-то вспоминая. Крашеные ее губы прошептали:
– Когда-то у нас уж е был с тобой такой разговор… Помнишь, Вегильяс? Слово в слово.
И, не услышав ответа, несчастная грешница ушла в себя и, словно оцепенев, тупо уставилась на стекляшки своих дешевых колец.
Доносились приглушенные звуки гитары, пение, взрывы смеха, шарканье туфель и хлопки в ладоши, которыми сопровождали свой танец веселящиеся девицы. Слышались крики, беготня, хлопанье дверей. Потом тяжелые хрипы и звук шагов в коридоре. Стук в дверь и голос Тарасены:
– Дверь на задвижку! Сюда ломится Домисьяно со своими песнями! Скорее на задвижку! Он мечется по комнатам и скандалит.
Все еще погруженная в созерцание призрачного богатства на пальцах своих рук, Лупита Романтик вздохнула:
– А вот Домисьяно относится к жизни так, как она того заслуживает!
– Посмотрим, что он скажет, когда наступит пробуждение!
– Боже! Да разве мы не говорили об этом минуту назад, когда ты сам предсказал полковнику ла Гайдара скверный конец?
Вегильяс вскричал:
– Никогда я не выдавал тебе этого секрета!
– Неужто мне примерещилось? Уж верно, нечистый принял тогда твое обличье, Начито!
– Ты ошиблась, Лупита, тебе показалось.
Пение, звон гитары, возгласы и хлопки в ладоши в коридоре приближались. На мотив песни, популярной у жителей равнин, гуляка выводил:
Уважаемый Вегильяс,
Брось ласкать свою красотку,
Отдохни да за усопших
Пропусти стакан в охотку.
– Господи! Да ведь эту самую песню мы уже слышали с тобой однажды, когда вот так же, как сегодня, валялись в постели!
Истерично – видимо, от душившего его страха – хохотнув, Начо Вегильяс шлепнул свою подругу по заду:
– Лупита, это нарочно для тебя поется… чтобы выбить дурь, которую ты забрала себе в голову!
– Отстань, Вегильяс!
– Это ты отстань…
Пение и перебор гитары раздались под самой дверью. Огни на алтаре заколебались, на крестах и распятьях запрыгали световые блики. Лупита прошептала:
– Начито, ты в добрых отношениях с ла Гандарой?
– Друзья – не разлей водой.
– Так спаси его, скажи, чтобы он бежал, и как можно быстрее!
– Ты-то откуда знаешь, что ему грозит опасность?
– Да мы ведь только что об этом говорили!
– Ничего подобного!
– Можешь в этом поклясться?
– Клянусь!
– Что мы об этом не говорили? Пусть не говорили, значит, ты думал об этом!
От страха глаза у Начо Вегильяса полезли на лоб. Прикрывши руками срам, он соскочил на пол:
– Лупита, уж не водишься ли ты с самим дьяволом?
– Заткнись!
– Отвечай!
– Ничего не пойму! Стало быть, ты хочешь меня уверить, будто мы не говорили о злом конце, который ожидает полковника?
Кто-то заколошматил в дверь, и снова начался шум-гам, и снова песня под гитару:
Надевай портки, гуляка,—
Ведь нельзя без передышки…
А покудова на деньги
Перекинемся в картишки.
Дверь от удара ногой распахнулась, и на пороге, бренча на прижатой к круглому животу гитаре, появился полковник. Начо Вегильяс, прикидываясь этаким шаловливым дурачком, присел на корточки и, несколько раз подпрыгнув, проквакал:
– Ква-ква!
Во внутреннем дворике публичного дома в ту ночь все смешалось: поминальные огни и карты, водка и сладкие пончики.
Интерес к картам уже иссякал: уменьшался банк. Он как бы таял на блеклом травянистом сукне в желтых пятнах света, лениво отбрасываемого сальными свечами. Учуяв, что хилые кучки монет больше уже не согревают души игроков, Тарасена поспешила вынести им тростниковой водки и чичи. Начо Вегильяс, радостно встреченный гостями, полураздетый, в расстегнутом жилете, с волочащимися по земле подтяжками, уморительно скакал, изображая в лицах дуэт жабы и лягушки. (Этой «классикой» любил услаждать свой слух тиран Бандерас, когда хотел развеять мрачное свое построение.) Начито, подобно заправскому бродячему актеру, с увлажненными от избытка чувств глазами, принимал поздравления, жал руки, кидался в широко раскрытые объятия. Доктор Поляк, снедаемый завистью к успеху лисенсиата, утешался тем, что показывал обступившим его девицам какие-то карточные фокусы. Эта пестрая тропическая гирлянда изукрашенных бантами обитательниц публичного дома, восторженно перешептываясь, внимала разглагольствованиям велеречивого шарлатана. Девица со скорбным, похоронным выражением лица обходила гостей с подносиком для пожертвовании, поправляя на ходу распахнутое на тощей, жалкой груди платьице; и без того увядшая, без кровинки в лице, она казалась еще более жалкой в своем корсажике из блеклого голубого муслина, этой роскоши нищих похорон. Начито прыгал за ней на корточках и квакал:
– Ква-ква!
