Текст книги "Туман. Авель Санчес; Тиран Бандерас; Салакаин отважный. Вечера в Буэн-Ретиро"
Автор книги: Мигель де Унамуно
Соавторы: Рамон дель Валье-Инклан,Пио Бароха
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 67 страниц) [доступный отрывок для чтения: 28 страниц]
Седеющая босая мулатка, подрагивая па ходу отвислыми грудями, внесла на подносе холодный лимонад и горячий шоколад – излюбленные напитки церковнослужителей и государственных чиновников времен вице-королевства. Держа в смуглых руках позвякивающий хрусталем серебряный поднос, служанка с робким вопросом взглянула на хозяина. Ниньо Сантос кивком ощерившегося черепа указал ей на складной походный столик, раскинувший в углублении арки свои паучьи ножки. Мулатка безмолвно повиновалась: покорная, взмокшая от пота, она извивающейся походкой проковыляла к столику. Омочив в лимонаде губы, Ниньо Сантос заметил:
– Вот уже добрых пятьдесят лет я пью этот напиток и нахожу его крайне целебным… Рекомендую, дон Селес.
Дон Селес натужно осклабился:
– Это же мой любимый напиток! Я счастлив, я горд тем, что у нас общие вкусы! Еще бы!
Тиран Бандерас махнул рукой, как бы развеивая дымок лести, завитки велеречия, которые воскурил ему гость. Лицо тирана исказилось привычной гримасой; в уголках рта появилась зеленая пена.
– Друг мои Селес, – сказал Ниньо Сантос, – чтобы убить революцию наповал, нужны серебряные пули.
Гачупин подобострастно поддакнул:
– Которые бьют без треска и наверняка.
Мумия загадочно ухмыльнулась:
– Бесшумное оружие, друг мой, надежнее всякого другого. В любой революции есть два критических момента: момент молниеносного удара и момент, когда требуются серебряные пули. Дружище Селес, вот эти-то пули и должны помочь нам выиграть главные битвы. Сегодня мы должны строить нашу политику на привлечении революционеров в наш лагерь. Я уважаю своих врагов и считаюсь с тем, что у них много сторонников в соседних республиках. Среди революционеров немало ученых. Их знания вполне могут быть использованы на благо родины. Интеллигенция заслуживает уважения, не так ли, дон Селес?
Дон Селес поспешил выразить согласие. Со слащавой улыбкой он воскликнул:
– Целиком с вами согласен. Еще бы!
– Стало быть, для этих то ученых мне и нужны серебряные пули. Среди наших ученых есть светлые головы, могущие поспорить с крупнейшими европейскими светилами. Находясь в Европе, эти светлые головы могли бы принести нам больше пользы, нежели находясь здесь: их место на дипломатической службе… на научных конгрессах… во всякого рода миссиях, которые создаются для поездок за границу.
Богатей гачупин закивал головой:
– Вот что значит вести умную политику!
Бандерас доверительно прошептал:
– Но для такой политики, дон Селес, мне потребуется достаточное серебряное обеспечение. Вы меня поняли, друг мой? Я полагаюсь на вас и верю, что все сказанное останется строго между нами. Высоко ценя ваш опыт и ум, я выбрал вас в свои главные советники.
Дон Селес подул на свои напомаженные бриллиантином усы и с наслаждением втянул носом источаемое ими парикмахерское благовоние. Его лысая макушка лоснилась, словно живот Будды, и перед мысленным взором Селеса уже проносились видения из восточных сказок: ему мерещился контракт на поставку продовольствия Освободительной армии.
Очарование нарушил голос тирана Бандераса:
– Вы правильно сделали, что задумались всерьез. Дело стоит того.
Приложив руку к толстому животу, гачупин ответил:
– Все мое состояние, всегда, впрочем, скудное, а нынче и вовсе подорванное, я ставлю на службу правительству. Вклад мой беден, но он плод бескорыстного труда на этой великодушной земле, которую я полюбил и которая по велению сердца стала моей второй родиной.
Бандерас прервал гостя нетерпеливым жестом, словно отгоняя назойливую муху:
– А могла бы испанская колония предоставить нам необходимый заем?
– В последнее время испанская колония понесла большие убытки, но тем не менее, учитывая ее связи с республикой…
Генерал, поглощенный своей мыслью, процедил сквозь зубы:
– А понимает испанская колония, как пострадали бы ее интересы, победи у нас революция? Если понимает, то обработайте ее в нужном смысле. В деле восстановления порядка мое правительство рассчитывает только на испанскую колонию. Страна находится во власти анархии, вызванной зловредной пропагандой.
Дон Солее напыжился:
– Индеец, хозяин земли, – но более чем утопия университетских педантов.
– Согласен. Потому-то я и говорил, что всем этим дипломированным дядям нужно предоставить места за границей. Там их способности вреда республике не принесут. Дон Селестино, серебряные боеприпасы нужны нам позарез, и я поручаю вам принять все необходимые меры. Повидайтесь с государственным секретарем по финансам. Не откладывайте. Лисенсиат изучил этот вопрос и введет вас в курс дела. Обсудите с ним, как быть с гарантией, и не тяните. Помните, что повстанцы должны быть расстреляны серебром, и как можно скорее! За границей верят небылицам, которые распространяют всевозможные газетные агентства! Мы уже протестовали дипломатическим путем, требуя прекращения клеветнической кампании, но этого мало. Дорогой Селес, вашему острому перу надлежит составить документ за подписями виднейших членов испанской колонии, документ, который объяснит правительству нашей общей матери родины истинное положение вещей. Долг колонии – ориентировать свое правительство, раскрыть глаза нашим соплеменным государственным деятелям на то, что революционные идеи для Америки ничуть не пользительнее желтой лихорадки. Революция означала бы для испанских колонистов полное разорение. Пусть там знают об этом и не заблуждаются. Положение чрезвычайно серьезное, дон Селестино! По дошедшим до меня слухам дипломатический корпус намеревается предпринять какую-то акцию. Поговаривают о коллективном протесте в связи с расстрелами в Самальпоа. Известно ли вам, что этот протест собирается подписать сам испанский посланник?
Лысина богател гачупина побагровела.
– Это же пощечина всей пашей колонии!
– И, по-вашему, полномочный представитель Испании будет способен ее нанести?
– Человек он смирный… Делает только то, что не требует никакого труда. Не шибко умный…
– Вы полагаете, что он вообще ничего не делает?
– Делает, конечно… но делает преимущественно долги, которые никогда не возвращает. Какого дела вы еще хотите от него? Ведь свое пребывание здесь он рассматривает как ссылку.
– Значит, полагаться на него нельзя?
– Боюсь, что нет.
– Стало быть, надо что-то предпринять.
Гачупин, изображая внезапно сошедшее па него озарение, хлопнул себя по шишковатому лбу:
– Колония может на него повлиять.
Зеленую индейскую маску дона Сантоса прочертила улыбка:
– В картах это называется «очко». Действовать надо незамедлительно. Интересы обосновавшихся здесь испанцев не имеют ничего общего с утопиями дипломатов. Все ихние протокольные слезы означают полное неведение наших американских дел. Человечность дли американских стран, говоря словами Аристотеля, не более чем энтелехия{102} о трех головах: креол, индеец и негр. Три рода человечности. Всякая другая политика – чистейшая ахинея.
С манерно преувеличенной торжественностью гачупин протянул руку:
– С каждым вашим словом мое восхищение вами все растет и растет!
– Не мешкайте ж е, дон Селес, Партию в лягушку давайте перенесем на завтра. Вам нравится эта игра? Лично меня ничто так но приводит в душевное равновесие, я полюбил ее с самого детства и играю в нее каждый вечер, прежде чем отойти ко сну. Очень, очень полезная вещь, в отличие от других игр, которые вредят здоровью и преждевременно старят.
Богатей зарумянился:
– Диву даюсь, как сходятся наши вкусы!
– До скорой-скорой встречи, дон Селес!
Гачупин спросил:
– И это «скоро-скоро» будет завтра?
Дон Сантос кивнул головой:
– А быть может, и раньше, даже сегодня. Ведь я не сплю вовсе.
Дон Селес рассыпался мелким бисером:
– Недаром в нашей газете вас величают профессором железной воли и неутомимого творческого начала!
Тиран церемонно простился с гостем, перейдя к концу фразы на петушиный фальцет.
Погруженный в пустоту окна, тиран Бандерас казался хищной ночной птицей. С этой высоты он обозревал равнину, где продолжали учения отряды индейцев, вооруженных устаревшими ружьями. Изумрудная морская гладь загоралась отсветами городских огней. Ветерок благоухал померанцами и тамариндами; в высоком пустом небе плавали карнавальные шары с огненными хвостами. Санта-Фе справляла свой осенний праздник, введенный еще в эпоху испанских вице-королей. На монастырской площади, подпрыгивая на ходу, будто щеголь на прогулке, катилась коляска дона Селестино. Пестрея шахматной доской белых и розоватых крыш, мерцал своими огнями город, походивший на крепость, сторожащую изгиб залива. Море было в белых барашках, и в беспросветной синеве угасающего вечера красными сигналами загорались газовые рожки казарм. Коляска гачупина вприпрыжку, черным пауком, пробегала по опаленной солнцем окраине Куэста-Мостенсес.
Неподвижно, в полном отрешении, застывший у окна тиран Бандерас все более напоминал таинственную ночную птицу. Куэста-Мостенсес плыла в сиянии морского заката, а под смоковницей рябой слепец бренчал на гитаре. Гигантские тени, отбрасываемые ее ветвями, походили на роскошные восточные канделябры. Голос певца раздирал напоенную жаром тишину:
КНИГА ВТОРАЯ. ИСПАНСКИЙ ПОСЛАННИК
Хоть Диего Педерналес{103}
Дворянином был рожден,
Обязательств своей крови
Не сдержал, как должно, он.
С давних пор испанская миссия размещалась в огромном особняке с деревянными резными балконами и порталом, выложенным изразцами, неподалеку от запущенного французского пруда, называвшегося по галантной традиции «Зеркальцем вице-королевы». Личность барона де Беникарлеса, чрезвычайного и полномочного представителя его католического величества, была окутана той же таинственной и не всегда пристойной легендой, что и личность знаменитой вице-королевы, когда-то глядевшейся в зеркало своего пруда с печатью вожделения на челе. Превосходительнейший сеньор Дон Мариано Исавель Кристино Керальт-и-Рока де Тогорес, барон де Беникарлес и магистр ордена Ронды, неизменно напомаженный, долговязый, долгорукий и зобастый, дурашливый, охочий до всякого рода интриг и сплетен, обладал голосом старой девы и походкой танцора. Во всем облике его сквозила какая-то слащавость и фальшь. Говорил он в нос, на французский манер, и под тяжелыми его веками, казалось, непрерывной чередою проносились соблазнительные видения из запретной литературы. Словом, то был хилый паяц, сноб, любитель предосудительных вечеринок, устраиваемых по канонам лучших французских оргий. Призрак пылкой вице-королевы, витавший в саду, не раз сгорал от стыда, гнева и ревности, глядя на эти любовные турниры без женщин.
День поминовения святых и усопших. Проспект Вице-королевы, как всегда в этот день, пестрел и гремел всевозможными аттракционами, лотками и палатками. Коляска гачупина, бежавшая вприпрыжку, напоминая походку щеголеватого повесы, остановилась перед зданием испанской миссии. Согбенный китаец с косой, рассекавшей надвое его спину, опрыскивал из лейки каменный пол вестибюля. Дон Селес поднялся по широкой каменной лестнице и прошел через галерею, украшенную висящими в полумраке картинами, резьбой, позолотой и шелками. При виде всей этой роскоши гачупином овладевали противоборствующие чувства: неуемной гордости и смиренной почтительности. В мозгу дона Селеса звучными колоколами гремели исторические имена, и перед затуманившимся взором проплывали победоносные знамена и пушки. Его беспочвенный самодовольный патриотизм расплескивался крикливыми ритмами ревущей где-то в подсознании громоподобной музыки. В конце галереи дон Селес остановился. Сквозь распахнутые настежь двери ударила в глаза сияющая огромность безмолвной приемной: напыщенность гачупина мгновенно улетучилась, и мысли, подобно испуганному табуну диких жеребцов, шарахнулись врассыпную. Ослепительный фейерверк недавних мечтаний враз потух, и богатей растерялся: сникший, угасший, он робко, словно нищий, шагнул в пустынную залу, сразу нарушив жалкой своей особой золоченую симметрию зеркал и консолей.
Барон де Беникарлес, в роскошном кимоно китайского мандарина, возлежал в соседней комнате на канапе и сосредоточенно вычесывал у своей собачки блох. Дон Селес, с трудом восстановив на участке между сверкавшей лысиной и коричного цвета бакенбардами некое подобие уверенности в себе, переступил порог. Со стороны можно было подумать, что от напряжения у него ослаб широкий пояс на штанах: так он втянул живот.
– Господин министр, если я не вовремя, то покорнейше прошу меня извинить, я сейчас же удалюсь.
– Прошу, прошу нас, почтеннейший дон Селестино!
Собачонка затявкала, и дипломатическое чучело, осклабившись, подергало ее за ухо.
– Тубо, Мерлин! Вы стали бывать у нас так редко, что мой личный секретарь перестал вас узнавать.
Припухлые дряблые губы дипломатического чучела исказились усталой и одновременно ехидной и светски-придурковатой улыбкой. Но дон Селес завороженно смотрел на Мерлина, а Мерлин продолжал скалить на дона Селеса зубы. Министр его католического величества, рассеянный, уклончивый и загадочный, продолжал варьировать на своем лице улыбки с невообразимой неуловимостью дипломатии нейтральных стран в годы войны. Дон Селес испытывал прямо-таки ребячливый страх перед гримасами дипломатического чучела, с одной стороны, и перед заостренной собачьей мордочкой – с другой. Льстиво, с нарочитой почтительностью дон Селес склонился над собачонкой:
– Не хочешь со мной дружить?
Собачонка с тявканьем вскарабкалась на колени к хозяину, выпуклые, белесые, лишь чуть подернутые синевой глаза которого, безразличные, как два стеклянных шарика, вот-вот готовы были сомкнуться в дреме. Глаза эти на редкость гармонировали с неясностью улыбки, выражавшей лишь деланную, протокольную любезность. Пухлая, в ямочках рука, рука одалиски, нежила шелковистую шерсть собачонки:
– Мерлин, веди себя благородно!
– Он объявил мне войну!
Барон де Беникарлес, устало развалившись на канапе грузным, обрюзгшим телом, предоставил собачонке облизывать свое лицо. Дон Селес, коего личное пространство между двумя бакенбардами циста гвоздики слегка порозовело, начал понемногу снова надуваться, однако же сохраняя где-то глубоко запрятанную робость освистанного клоуна. Сквозь звуки собачьего лизания, донесся невнятный носовой голос дипломатического шута:
– По каким святым местам паломничаете, дон Селесте? Какую новую блистательную идею шлет мне через вас испанская колония? Разве вы явились сюда не для переговоров?.. Милости просим, почтеннейший дон Селес.
Покорно, как бы вверяя себя судьбе, дон Селес махнул в знак согласия рукой. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке, а нахмуренный шишковатый лоб, апоплексический подбородок и нависающий над широким поясом живот лишь отчасти скрадывали его смущение. Притворно засмеявшись, гачупин сказал:
– Пресловутая ваша проницательность, дорогой барон, только лишний раз подтвердилась.
Мерлин залаял, и чучело погрозило ему пальцем.
– Не суйся, Мерлин. Простите ему эту невоспитанность, дражайший Селес, и продолжайте.
Чтобы собраться с духом, дои Селес мысленно прочитал молитву, попутно пытаясь припомнить, сколько в точности баронских векселей он учел. Напрягаясь изо всех сил, дон Селес старался сохранить хорошую мину при плохой игре. Закатив глаза, он начал:
– В силу старинных своих связей наша колония не может оставаться сторонней к политике этой страны. Сотрудничество наше давнее, и плоды его налицо. Лично я, будучи пацифистом по убеждению и решительным сторонником либерального режима при ответственном, серьезном правительстве, я нахожусь в положении несколько двусмысленном: с одной стороны – революционные принципы, с другой – авторитарные методы генерала Бандераса! И тем не менее испанское землячество почти убедило меня в том, что лучшая гарантия порядка все же дон Сантос Бандерас. Победа революции означала бы хаос и разорение!
– Не забывайте, однако, что в конце концов все победившие революции становятся благоразумными.
– Но не надо забывать и о происходящем нынче торговом кризисе. Доходы падают, финансы трещат, в деревне возрождается бандитизм.
Министр веско заметил:
– В период гражданской войны, как, например, сейчас, это неизбежно.
– Гражданская война! Да мы, живущие здесь уже не первый год, смотрим на нее как на неизбежное зло. Революционные принципы будут куда пострашнее, ибо они подрывают священные принципы собственности. Индеец, хозяин земли, – это демагогическая химера, с которой нормальный здравый смысл никак не может примириться. В этом колония единодушна. Я, хоть и с некоторыми оговорками, присоединяюсь к другим колонистам. Я – реалист, и для меня очевидно, что революционный дух враждебен интересам испанского капитала.
Посланник его католического величества откинулся на канапе, прикрыв плечом морду собачонки:
– Скажите, дон Селес, ваши слова надо рассматривать как официальный ультиматум колонии?
– Нет, господин министр, это не ультиматум. Колония только просит занять определенную позицию.
– Просит или обязывает ее занять?
– Видимо, я не сумел точно изъяснить суть дела. Я торговец и потому не шибко сведущ во всяких там словесных тонкостях. Но ежели из моих слов возможно заключить, будто я выступаю тут официально, то я просил бы господина министра для моей же пользы поскорее рассеять это подозрение.
Блеклая голубизна взора барона де Беникарлеса оживилась иронией. Погрузив пальцы в шелковистую шерсть собачонки, он скривил раздраженно-брезгливый мясистый, с отпечатком порочной усталости, рот:
– Почтеннейший дон Селестино, без всякого сомнения, вы одна из самых представительных торговых, интеллектуальных и общественных фигур испанской колонии… Ваши мнения весьма и весьма ценимы… И тем не менее вы все же не испанский посланник! Убежден, что это печальное недоразумение! Но его можно исправить: добейтесь по телеграфу моего перевода в Европу. Вашу просьбу я поддержу, да еще в придачу продам вам нею свою мебель.
С явным самодовольством богатей съязвил:
– Вместе с Мерлином в качестве советника?
Дипломатический шут с ледяным спокойствием парировал выпад собеседника:
– Посоветуйте нашим испанцам не встревать в политику этой страны и держаться строго нейтралитета, дабы своею несдержанностью не повредить усилиям дипломатического корпуса. А теперь, почтеннейший друг, я вас больше не задерживаю, ибо мне необходимо одеться и ехать на переговоры в английскую миссию…
И горделивым, не терпящим возражений жестом хилый старикашка отпустил своего строптивого гостя.
Проходя по толстому, заглушающему шаги ковру приемной, дон Селес пуще прежнего пыжился придать своей осанке достоинство и солидность. В вестибюле все тот же старый китаец с заплетенной косичкой в каком-то исступлении в самозабвении продолжал опрыскивать каменные плиты. Дон Селес обрушился на него со всей силой презрения, на которое только способен белый по отношению к цветному:
– Прочь с дороги! Да гляди не попачкай мне сапоги, паршивый пьяница!
Приподнявшись на цыпочки и смешно подрагивая складками перетянутого поясом толстого живота, гачупин подошел к двери и кликнул кучера-негра, который вместе с другими неграми и индейцами играл под растущими у трактира лаврами в шары, наслаждаясь звуками шарманки:
– Живее, бездельник, поехали!
Проспект Вице-королевы пестрел ярким светом разноцветных фонарей, гремел выкриками зазывал, полнился переборами гитар. Санта-Фе купалась в веселье, билась в лихорадке света и мрака: водка и нож индейца, драка и сладострастный танец сменялись в сумбурном калейдоскопическом вихре. Мрачное бешеное клокотание жизни на краю разверстой могилы. Санта-Фе с трагическим, мятежным неистовством страстей, пожирающим время бежала от ужаса повседневной спячки.
В зареве заката над чащей гранатовых и пальмовых деревьев пылали изразцы круглых колониальных куполов Сан-Мартин-де-лос-Мостенсес.
КНИГА ТРЕТЬЯ. ИГРА В ЛЯГУШКУВосстав от трудов праведных, тиран Бандерас вышел через открытую галерею во внутренний монастырский сад. За ним следовали его приспешники и адъютанты:
– Сделал дело – гуляй смело! Теперь, друзья, мы можем, с нашего разрешения, немножко и поразвлечься, сыграть разок-другой в лягушку.
Произнес он это вкрадчиво-добродушным голосом, не теряя, однако, обычного уксусно-кислого выражения лица и отирая свой лысый череп домотканым носовым платком, какие водятся обыкновенно у сельских учителей и монастырских служек.
Из монастырского садика правильной геометрической формы, поросшего кактусами и лаврами, открывался вид на море. По замшелым стенам юрко сновали желтые ящерицы. Вот здесь-то, в этом саду, и темнела в опускающихся сумерках свежевыкрашенная в зеленую краску лягушка. Ежевечерне за этой игрой тиран развеивал одолевавшую его скуку. Тщательно целясь и не переставая жевать листья коки, кидал он монету, и если промахивался, то зеленый от ядовитой слюны рот его кривился в кислой гримасе. Со всевозможным вниманием и усердием следил он за игрой, нимало не отвлекаясь ружейными залпами, от которых над далеким морским берегом вздымались облачка белого дыма. Смертные приговоры всегда приводились в исполнение на закате. Так было и сегодня. Расстреливали очередную группу революционеров. Непреклонно жестокий тиран Бандерас, словно непричастный к этим расстрелам, целился, крепко сжав губы. Над морем плыли облачка белого дыма.
– Лягушка!
Выигрыш не развлек его. С прежней угрюмостью Бандерас вытащил из кармана свой платок монастырского служки и, отирая им лысый череп, обратился к партнерам:
– Учитесь не отвлекаться от игры по пустякам!
Тяжелый туман, духота и звериный запах, разлившиеся в воздухе, напомнили о близости зарослей, в которых одновременно со звездами загораются глаза ягуаров.
