Текст книги "Туман. Авель Санчес; Тиран Бандерас; Салакаин отважный. Вечера в Буэн-Ретиро"
Автор книги: Мигель де Унамуно
Соавторы: Рамон дель Валье-Инклан,Пио Бароха
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 67 страниц) [доступный отрывок для чтения: 28 страниц]
Старая индианка, сидевшая на корточках у столика с лимонадом и водкой, по знаку тирана вскочила и почтительно засуетилась:
– Сию минуточку, хозяин!
Донья Лупита скрестила на груди маленькие ручки, какие бывают у восточных женщин, прижав ими концы платка, наспех наброшенного на всклокоченные волосы. Улыбка и раскосые глаза делали рабыню похожей на мудрую змею. Босые ноги была столь же ухожены, как и руки, голос вкрадчивый и медоточивый.
– Только прикажите, ваша милость!
Генерал Бандерас тщательно, с достоинством складывал свой носовой платок:
– Ну, Лупита, как зарабатываешь?
– Зарабатываю, ваша милость, зарабатываю! Да ведь что зарабатываю? Нынче одним лишь трудом да терпением только и можно заработать небесное блаженство! Прошлую пятницу купила себе веревку, чтобы повеситься, да спасибо господнему ангелу, выручил меня: подходящего крюка не нашлось!
Тиран Бандерас, любивший бережливость, жевал листья коки, челюсти его ходили, кок жернова, кадык выдавался вперед:
– Скажи мне, старая, как же ты поступила с веревкой?
– Украсила ею образ Лимской божьей матери.
– Что же ты хочешь от нее получить?
– Я молю, Ниньо Сантос, чтобы ты правил нами еще тысячу лет.
– Не строй из меня шута, Лупита! Скажи лучше, сколько лет этим твоим лепешкам?
– Да они только-только остыли, хозяин!
– А еще чем можешь угостить?
– Кокосовыми орехами, водкой для избранных, водкой для простых смертных.
– Поспрошай-ка, старая, гостей и подай им то, чего они пожелают.
Сплетая пальцами кончики платка, Лупита опросила гостей, сгрудившихся возле лягушки и с льстивым подобострастием взиравших на мумию тирана.
– Чего прикажете подать, милостивые мои государи? Только наперед знайте, что тут у меня осталось всего три бокала. Забегал тут недавно один пьяненький начальничек, перебил всю посуду и, ничегошеньки не заплатив, убег.
Тиран отрывисто бросил:
– Заяви об этом по форме, и с него взыщут сполна.
– Ваша честь! Да разве сыщется нынче какой крючкотвор, который бы обмакнул перо в чернила, не получив прежде на лапу!
Дрогнула клиноподобная бородка тирана:
– Тем больше причин жаловаться. Мое правосудие не остается глухим к жалобам последнего из наших подданных. Лисенсиат Состенес Каррильо, поручаю вам начать следствие по делу о предполагаемом преступлении…
Донья Лупита поспешила, семеня ножками, за кокосовыми орехами, сваленными в кучу на влажной, политой водой земле под навесом из пальмовых листьев. Тиран сидел на каменной скамье, ранее служившей монахам наблюдательным пунктом, и обремененная заботами душа его отдыхала: сложенные крест-накрест восковые кисти рук покоились на золотом набалдашнике трости, украшенной бахромой. Вдруг бородка его дрогнула, зеленоватый рот скривился в двусмысленной уксусно-кислой усмешке:
– А неглупа эта наша молодка, лисенсиат?
– Да, генерал, на прямой ее не объедешь.
– Незаменима для всяких проделок, мать ее так! Вот уж с полвека знаю ее, с тех самых пор, как вступил в Седьмой легко-кавалерийский… она была у нас маркитанткой.
Суетясь под навесом, Лупита чутко прислушивалась к разговору. Лисенсиат пошутил:
– Бабка, смотри не проболтайся!
– В закрытый рот и муха не залетит, благодетель.
– Помни, что против петли па шее никакие заговоры не помогут.
– С нами крестная сила!
– А кто этот начальничек, что разорил твою лавку?
– Я вот скажу, а коли он возьмет, да и отомстит мне?
– Волков бояться – в лес не ходить.
– А все своя рубашка ближе к телу.
Лисенсиат был счастлив тем, что, поддразнивая старуху, ему удалось слегка развеселить скучающего диктатора. Лупита, вся какая-то деланно суетливая, принесла ножи и несколько кокосовых плодов вместе с листьями. Майор Абилио дель Валье, кичившийся тем, что на своем веку порубил много голов, изъявил желание лично колоть орехи. Милостивое разрешение было ему даровано, и он совершил это и в самом деле с поразительным умением. С победоносным, торжествующим видом – словно то был скальпированный череп индейского вождя – он поднес первый орех самому Бандерасу. Желтая мумия бережно, обеими руками, приняла подношение:
– Майор, остатки пусть выпьет старая хрычовка. Коли орех отравлен – подохнем оба.
Лупита взяла протянутую ей меньшую долю и под пристальным взглядом тирана выпила содержимое залпом:
– Хозяин, поверь, что под этой старой шкурой бьется преданнейшее тебе сердце, и да пребудут в том свидетелями святой Петр и вся небесная братия!
Тиран Бандерас, безмолвно сидевший на каменной скамье под сенью деревьев, походил на черный силуэт филина. Вдруг черный силуэт колыхнулся и глухой, словно из бочки, голос повелительно произнес:
– Лупита, если ты и впрямь любишь меня, то назови имя пьяного мерзавца… И ты увидишь, что Сантос Бандерас тоже любит тебя. Дай руку, старая…
– Позвольте, позвольте, благодетель, поцеловать вашу!
Тиран Бандерас недвижно, с непроницаемым лицом выслушал имя, которое старуха прошептала ему в самое ухо. Дружки и сподручные тирана, стоявшие около лягушки, навострили слух, украдкой делали друг другу какие-то знаки. Индейская мумия продолжала чавкать:
– Чав-чав!
В сопровождении дружков и подручных тиран Бандерас, покинул площадку для игры в лягушку. Офицеры, шушукавшиеся в глубине монастырского садика, при виде приближавшегося крысиной походкой диктатора разом замолчали. Пройдя мимо, мумия испытующе оглядела стоявших и кивком головы подозвала полковника-лисенсиата Лопеса де Саламанка, начальника полиции:
– На который час назначено собрание союза Демократической молодежи?
– На десять.
– В цирке Харриса?
– Так оповещают афиши.
– Кто просил о разрешении?
– Дон Роке Сепеда.
– Чинили ему препятствия?
– Ни малейших.
– Точно ли соблюдены мои указания?
– Полагаю…
– Пропаганда политических идеалов, если она происходит в рамках существующих законов, является неотъемлемым правом всякого гражданина и заслуживает уважения со стороны правительства.
Губы тирана скривились в коварной улыбке. Начальник полиции, полковник-лисенсиат Лопес де Саламанка, с игривой иронией спросил:
– Как прикажете поступить, в случае если они уж очень расшумятся? Разогнать?
– Законы о поддержании общественного порядка избавят вас от всяких сомнений.
Полковник-лисенсиат с притворным вздохом поддакнул:
– Господин президент, точное соблюдение законов станет единственным мерилом моего поведения.
– В случае если вы даже проявите чрезмерное усердие, – что, замечу, всегда похвально, – вы рискуете немногим: всегда можно подать в отставку, и если отставка будет принята, то правительство, вне всякого сомнения, найдет способ правильно оценить ваши заслуги.
Полковник-лисенсиат вытянулся в струнку:
– Будут ли еще приказания?
– Нет ли новых данных о распущенности и порочных нравах в среде почтеннейшего дипломатического корпуса?
– Есть, и совершенно сенсационные.
– Доложите но всех подробностях во время ночной аудиенции.
Полковник-лисенсиат откланялся:
– Слушаюсь, господин генерал!
Индейская мумия, однако же, не сразу отпустила начальника полиции. Пережевывая зеленые листья, Бандерас наставительно добавил:
– Моя политика зиждется на уважении к закону. Долг жандармов обеспечить в парке Харриса порядок. (Чав! Чав!). Демократическая молодежь должна явить этим вечером пример гражданского действа.
Начальник полиции не удержался от остроты:
– Гражданского и акробатического.
Тиран скривился в зелено-слюнявой ухмылке в двусмысленно произнес:
– Быть может… (Чав! Чав!)
Тиран Бандерас молча двинулся дальше. Друзья и подручные последовали за ним, мрачные и безмолвные, как на похоронах. Монастырский сумрак охранялся бдительным часовым, который, стоя на колокольне без колоколов, дырявил своим штыком доверчивую луну. Тиран остановился полюбоваться звездным небом. Он любил ночь и ночные светила. Тайна прекрасных загадок снимала с его заскорузлой души черную боль. Он умел определять время по звездам. Сияющая магия звездных чисел повергала его в восхищение. Нетленность астральных законов наполняла религиозным экстазом его стоическую жестокость индейца. Он переступил ворота монастыря под ночной окрик часового на башне. Расступившаяся стража взяла на караул. Проходя вдоль строя солдат, Бандерас подозрительно всматривался в их смуглые лица.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МЯТЕЖ И СМУТА
КНИГА ПЕРВАЯ. ИБЕРИЙСКИЕ САМОЦВЕТЫГрязно-желтые и грязно-красные нависали балконы испанского казино. У ярко освещенного подъезда надменно красовалась коляска дона Селеса.
– Смерть гачупинам!
– Смерть!
В глубине парка, под зеленым от высыпавших звезд небом, светился своим прозрачным парусиновым куполом цирк Харриса. Ревущая толпа в мерцании фонарей теснилась у ворот. На перекрестках близлежащих улиц стояли наготове конные патрули; замешавшись в толпу, рыскали шпики. Появление ораторов было встречено восторженными возгласами и рукоплесканиями. Они шли группой в окружении студентов, несших флаги и транспаранты. Бледные, исполненные театрального драматизма и героики, они приветственно размахивали шляпами. Людское море бушевало. Полицейские дубинки чувствительно напомнили о законе, и толпа перед воротами расступилась. Внутреннее освещение придавало парусиновому куполу коричневатую прозрачность. Группки людей, сменяя друг друга, со знаменами и бенгальскими огнями, под аплодисменты выкрикивали возмутительные призывы перед испанским казино:
– Да здравствует дон Роке Сепеда!
– Да здравствует освободитель индейцев!
– Да здравству-е-ет!..
– Смерть диктатуре!
– Смерть!..
– Смерть гачупинам!
– Смерть!..
Испанское казино – яркие многоцветные обои, золоченые канделябры, пышные лепные украшения – сотрясалось и готово было взлететь на воздух от оглашавших его хвастливых выкриков и угроз. Директивный совет заканчивал краткое свое заседание; на сей раз не велось никакого протокола и решения принимались только устные и совершенно секретные. В залах, соперничая с хвастливыми выкриками, нарастал таинственный шепот. Тут же созрел неразумный заговор: бежать на улицу и разогнать митинг палками. Патриотический рев потряс стены. Лысые картежники побросали банк; игроки в домино принялись стучать костяшками и сифонами для газированной воды; бильярдисты высыпали на балконы, воинственно размахивая киями. Несколько ханжеских голосов, принадлежащих лавочникам и ростовщикам, призывали к благоразумию и советовали призвать для восстановления порядка отряды жандармов. Суета и страсти придали нелепо и пышно разукрашенным, на манер министерских кабинетов матери-родины, залам несвойственный им накал политических сборищ. Толпы гачупинов устремились на балконы. Оттуда понеслись выкрики и рукоплескания:
– Да здравствует Испания!
– Д а здравствует генерал Бандерас!
– Да здравствует латинское племя!
– Да здравствует генерал-президент!
– Да здравствует дон Пелано!
– Да здравствует столп и опора Сарагосы!
– Да здравствует дон Исаак Пераль!!{104}
– Да процветает честная торговля!
– Да здравствует герой Самальпоа!
А на улице конная жандармерия рубила саблями мирных, закутанных в плащи индейцев, которые обращались в бегство, даже не успевая извлечь для самообороны ножи.
Пол защитой жандармов крикливая толпа гачупинов высыпала на террасу и расселась но столикам. И воздух наполнился угрозами, хвастливыми выкриками, аплодисментами. Дон Селес сосал толстую сигару, сидя между двумя похожими на него субъектами: мистером Контумом, американским горнопромышленником-авантюристом, и испанским помещиком, известным своим богатством, умственно весьма ограниченным, грубым и фанатичным, уроженцем Алавы, слепо держащимся принципа сильной, построенной на кнуте и решетке власти, доном Теодосио дель Арако, железным иберийцем, неуклонно продолжавшим худшие традиции испанского наместничества. Дон Селес бормотал что-то с самовлюбленностью богатея, поражая пустопорожним своим красноречием воображение лакея, подававшего кофе.
Улица бурлила. Индейцы группками собирались вокруг фонарей и тумб с афишами, возвещавшими предстоящий митинг. Дон Теодосио с ядовитой усмешкой отрывисто заметил:
– Кому только нужен этот парад шутов?
Дон Селес. натужно крякнул, наставительно произнес:
– Правительство генерала Бандераса, разрешая эту пропаганду, тем самым как бы свидетельствует свое уважение к любым политическим мнениям. Это акт. который подымает престиж правительства! Генерал Бандерас не боится дискуссий, он охотно поощряет любые споры и обсуждения. Следует напомнить то, что он произнес, разрешая сегодняшний митинг: «Лишь неукоснительное следование закону гарантирует гражданам соблюдение всех их священных прав». Согласитесь, что так мог высказаться только истинно великий правитель! Слова замечательные, и они прочно войдут в историю.
Дон Теодосио дель Арако коротко поддакнул:
– Они того заслуживают!
Мистер Контум взглянул на часы:
– Очень интересно иметь послушать речи. Завтра, конечно, я буду их узнавать. Узнавать других людей – плохо. Свои уши слушать надо.
Дон Селес напыщенно произнес:
– Не стоит вдыхать отравленный воздух демагогических митингов.
– Мне очень интересно слышать дона Роке Сепеда.
Дон Теодосио поспешил желчно заметить:
– Да ведь он безумец! Сумасброд! Кто бы поверил, что человек при таком богатстве мог примкнуть ко всему этому революционному сброду, людям без положения и надежд на будущее.
Дон Селес с напускным сожалением проронил:
– Роке Сепеда – идеалист.
– Значит, его место за решеткой!
– Отнюдь нет: чем больше будет разглагольствовать – тем быстрее скомпрометирует себя!
Дон Теодосио отрицательно завертел головой:
– Вы забываете о той сумятице, которую вызвали в умах крестьян-индейцев проповеди этих подстрекателей. Индеец по природе своей неблагодарен: добро, которое он видит от своего хозяина, он никак не ценит; выражая внешнюю покорность – за пазухой всегда держит нож. Без кнута с ним не обойтись. Поверьте мне, индеец куда ленивее, работает куда меньше и пьет куда больше антильского негра! У меня были негры, и я вас уверяю, что по всем статьям они превосходят индейцев тихоокеанских республик.
Мистер Контум не удержался от могильного юмора:
– Когда б индеец был так ленивый, черт лысый белые кожи знали такой безопасность, как этот рай Пунта-де-Серньентес.
Обмахиваясь шляпой, дон Селес заметил:
– Правильно! Но из вашей посылки следует, что индеец решительно непригоден для участия в политической жизни.
Дон Теодосио кипятился:
– Ленивца и пропойцу индейца может заставить работать и приносить пользу обществу только кнут белого.
В разговор снова вступил американским горнопромышленник:
– Мистер Арако, если желтый опасность существует, то существует он тут, эти республики.
Дон Селес так стремительно выпятил патриотическое свое брюхо, что – подпрыгнула и забренчала всеми своими звеньями массивная золотая цепочка, провисшим мостом соединявшая два жилетных кармана:
– Чтобы не сбиться с пути цивилизации, тихоокеанские республики должны обратить свои взоры к матери-родине! Там, там найдут свою историческую судьбу двадцать латиноамериканских наций!
Мистер Контум скорчил презрительную гримасу:
– Если креол и дальше останется у власти, то пусть говорит спасибо пушкам и кораблям Соединенных Штатов.
Скосив глаз, янки поглядел на изгиб своего носа, походивший на тяжелый клюв попугая ара. А толпа индейцев, ожидающих митинга, бушевала:
– Смерть дяде Сэму!
– Смерть гачупинам!
– Смерть захватчикам!
За соседним столиком сидел редактор «Испанского критерия» и потягивал освежающий напиток из ананаса, водки и содовой, который так прославил содержателя заведения «Метрополь рум». Дон Селес, толстый и неизменно напыщенный, вышел на середину террасы, обмахиваясь шляпой:
– Поздравляю вас с блестящей передовицей! Целиком согласен с главным вашим тезисом.
Редактор, владелец «Испанского критерия», обладал на редкость возвышенным стилем, несколько старомодным, но зато изобиловавшим патриотическими оборотами и формулами, прямо-таки дышащими преданностью богатеям-гачупинам. Дон Николас Диас дель Риверо, человек осторожный и увертливый по натуре, прикрывал свою фальшь грубоватым просторечием жителя долины Эбро. В Испании он слыл карлистом,{105} покамест не присвоил себе кассу седьмого Наваррского полка. За океаном защищал дело монархической реставрации. Имел два орденских креста, громкий графский титул, собственную ссудную кассу и был начисто лишен каких-либо признаков порядочности.
Дон Селес, вынув изо рта сигару и прижав шляпу к толстому животу, по-приятельски подошел к нему, демонстративно простирая руку:
– Что скажете о сегодняшнем спектакле? Надеюсь, завтра мы прочитаем в вашей газете полный отчет?
– В меру того, что оставит красный карандаш. Да присядьте же, дон Селес: я уже отрядил своих следопытов, и вскоре кто-нибудь из них примчится с новостями. Только бы не пришлось сожалеть о каком-нибудь безрассудном нарушении порядка! На этих революционных сходках страсти, знаете ли, так накаляются…
Дон Селес придвинул кресло-качалку и уселся в нее, продолжая овевать себя шляпой:
– Если чернь взбунтуется, то всю ответственность за это я бы возложил на дота Роке Сепеда. Вы видели этого безумного красавца? Не вредно было бы ему посидеть немного в Санта-Монике.
Редактор «Испанского критерия» доверительно склонился к собеседнику и зашептал, стараясь скрыть волнение за широким таинственным жестом:
– Не исключено, что мышеловка уже для него готова. Какое впечатление произвел на нас визит к генералу?
– Генерала беспокоит позиция дипломатического корпуса. Ему не хотелось бы выходить за рамки законности, и этим, на мой взгляд, объясняется разрешение, которое он дал на устройство митинга… или, быть может, на устройство того, что вы назвали… «мышеловкой»!
– А вам не кажется, что это было бы виртуозным ходом? А вдруг подмеченная вами обеспокоенность президента… Кстати, вот и наш газетный бард Ларраньяга. Сюда, Ларраньяга, сюда…
Газетный бард Ларраньяга был тщедушным безбородым парнем с романтической шевелюрой, в небрежно повязанном шарфе и кольцами на грязных пальцах. Нежное и наивное выражение лица его свидетельствовало о пылкой душе. С застенчивым поклоном он подошел к столу:
– Только что начал говорить лисенсиат Санчес Оканья.
Редактор оборвал его:
– У вас есть записи? Будьте добры: я просмотрю их и отправлю в редакцию. Какое впечатление он произвел на публику?
– На широкую публику – огромное. Были, правда, жиденькие протесты на галерке, но они потонули в рукоплесканиях. Публика ему покорилась.
Дон Селес, попыхивая сигарой, разглядывал звезды:
– А что, лисенсиат Санчес Оканья в самом деле такой замечательный оратор? За те немногие разы, что я слышал его, у меня создалось о нем впечатление как о посредственности.
Газетный бард застенчиво улыбнулся, избегая оценки. Дон Николас Диас де Риверо устремил сверкающие стеклышки своего пенсне на разложенные перед ним листки. Газетный бард Ларраньяга понуро ожидал приговора патрона. Редактор поднял голову.
– Вы лишены политической дальновидности. Как можем мы писать о том, что публика встретила рукоплесканиями выступление лисенсиата Ортиса? Надобно написать так: «Явно пристрастные аплодисменты некоторых близких друзей оратора не могли приглушить общего недоумения, которое вызвало это отнюдь не цицероновское словоизвержение». Чего проще и яснее? Вот так и пишите. Эх, Ларраньяга, с каждым днем вы выказываете все меньше и меньше журналистской прыти!
Газетный бард Ларраньяга робко улыбнулся:
– А я боялся, что малость переборщил в критике!
Редактор продолжал свои замечания:
– «Имел место» – явный галлицизм.
Бард поспешил исправить:
– «Состоялся».
– С точки зрения высокого газетного стиля – это плохо.
Ветер доносил приглушенные выкрики и аплодисменты. Дон Селес не преминул ворчливо посетовать:
– Везде-то чернь поддается на словесные погремушки!
Редактор-владелец газеты с упреком взглянул на потупившегося покорного репортера:
– Что означают эти аплодисменты? Вы знаете, кто там сейчас говорит?
– Возможно, что лисенсиат еще не кончил своей речи.
– Так какого же черта вы здесь? Возвращайтесь и помогите своему коллеге. Послушайте, стихоплет: могу подать вам идею. Если мы сумеете ее осуществить, то журналистский успех вам обеспечен: напишите отчет в форме репортажа с арены цирка… ну, скажем, выступают дрессированные попугаи. Подчеркните комичность номера… Начните с развернутых комплиментов затее братьев Харрис.
Дон Селес наставительно заметил:
– Вот что значит прирожденный журналист!
Редактор кислой усмешкой и легким движением бровей отклонил дешевый комплимент Селеса. Обращаясь к худющему стихотворцу, он продолжил:
– Кто там с тобой?
– Фрай Мочо.
– Присмотри, чтоб этот мерзавец не напился!
Ларраньяга обошел этот приказ молчанием и только смущенно пролепетал:
– Всего вам доброго.
Снова донеслась волна оваций.
