Текст книги "Туман. Авель Санчес; Тиран Бандерас; Салакаин отважный. Вечера в Буэн-Ретиро"
Автор книги: Мигель де Унамуно
Соавторы: Рамон дель Валье-Инклан,Пио Бароха
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 67 страниц) [доступный отрывок для чтения: 28 страниц]
Сверкающий тротуар полнится выкриками уличных торговцев, мечутся руки нубийцев – чистильщиков сапог; дребезжат подносы иа вытянутых над головой руках слуг из американских баров; проплывают вихляющие бедрами девушки-мулатки, сопровождаемые старухами в строгих мантильях. Формы, тени, огни причудливо сплетаются в дурманящем, словно опиум и марихуана, восточном мираже.
КНИГА ВТОРАЯ. ЦИPК ХАРРИСАНад густой зеленой листвой, подсвеченной огнями фонарей, раскинул свой прозрачный коричневый зонт цирк Харриса. Перед освещенными дверьми мерным шагом разгуливали патрульные жандармы, их щетинистые усы и квадратные массивные подбородки, схваченные ремешками касок, пугающе напоминали древние китайские маски. В парковых аллеях собирались шумные толпы людей. Попадались тут и пастухи в традиционных пончо и с непременными мачете, и креолы в широкополых с низкой тульей шляпах, и полунищие оборванцы, и местные горцы. А в глубине парка, подсвеченным треугольником, рвался в звездное зеленое небо купол грохочущего цирка.
Газетный бард Ларраньяга, делая круги, словно ястреб, преодолел стальные цени жандармов и в конце концов проник под парусиновый купол, сотрясаемый овациями. Еще тянул свою теноровую арию лисенсиат Санчес Оканья. Измыленный бард, отирая струившийся по лбу пот, размотал шарф и уселся рядом с коллегой Фраем Мочо, неопрятной опустившейся развалиной, перепачканной чернилами, с изрытым оспой лицом и свисающим сливой носом. Дохнув перегаром, развалина произнесла:
– Вот это оратория!
– Вы записали?
– Куда там! Попробуй запиши этакое словоизвержение!
– Конца-края не видно!
– Еще бы… Если начинать с ледникового периода.
Оратор распустил таблетку в стакане воды, отпил глоток, одернул крахмальные манжеты и, приняв позу, начал:
– Бывшие испанские колонии, чтобы вернуться на уготованный им исторический путь, должны вслушаться в отдаленные голоса исконных наших американских цивилизаций. Только так мы сможем когда-нибудь в будущем вырваться из духовного плена Старого Спета. Католицизм и разлагающее беззаконие лежат в основе так называемой цивилизаторской деятельности латинского мира у нас в Америке. Католицизм и разлагающее беззаконие – вот те цепи, которые приковывают нас к насквозь прогнившей, лживой и эгоистичной европейской цивилизации. Но если мы отвергаем это религиозное и правовое порабощение, то только во имя создания нового порядка, при котором возродятся тысячелетние традиции нашего общежития, но имя будущей человеческой солидарности, во имя того светлого грядущего, которое, пусть через ужасающие катаклизмы, сотрясет чрево…
Чей-то голос подсказал:
– …твоей матери!
Поднялся невообразимый шум: ругань, свалка, вскинутые вверх руки. Жандармы поволокли какого-то индейца, голова которого была в кровь рассечена хлыстом. Побледневший лисенсиат театрально улыбался, помешивая ложечкой в стакане. Газетный бард, наклонившись к уху Фрая Мочо, взволнованно зашептал:
– Попробуй напиши тут бесстрастно! А патрон требует холодного сарказма…
Фрай Мочо извлек из внутреннего кармана фляжку и припал к ней. Поцеловав горлышко, объявил:
– Вот это красноречие!
– Гнусно все же продавать свою совесть!
– Совесть тут ни при чем! Вы не ее продаете, вы продаете свое перо, а это разные вещи.
– Тридцать сребреников за гнусное свинство!
– Ерунда! Надо только оставаться поэтом! Хотите вы пить?
– А что там?
– Чича!{106}
– Нет, это не но мне.
Оратор одернул манжеты, сверкнул запонками и подошел к сверкающей рампе. Гром рукоплесканий встретил его. Жестом тенора поблагодарил публику, лисенсиат продолжил свою арию:
– Креольское население сохраняет все привилегии, все преимущества, дарованные им старым колониальным законодательством. Первые наши освободители не сумели уничтожить это законодательство, и потому туземная раса, как в худшие дни вице-королевства, находится в рабстве энкомьенды.{107} Наша новая Америка освободилась от испанской опеки, но не от предрассудков, фарисейски узаконенных правом и католицизмом. Разве делались попытки освободить индейца? Безгласный, беззащитный, работает он на полях латифундиста и в рудниках под бичом надсмотрщика. И потому обязательство освободить его должно стать символом нашей революционной веры, идеалом справедливости более сильным и манящим, чем просто патриотический долг, ибо в этом обязательство и заключается общечеловеческая солидарность. Тихий океан – гнездилище наших национальных судеб. Возьмите любую его самую отдаленную точку, и вы увидите, что люди там и протестуют так же, как мы, и испытывают те же самые чувства братской солидарности. Люди желтой расы повсеместно пробуждаются, но пробуждаются не для мести за перенесенные обиды и утеснения, а для того, чтобы навсегда разрушить узаконенную деспотию капитализма, эту основу прогнивших европейских государств. Ритму отливов и приливов Тихого океана вторит согласный хор азиатских и американских народов, которые в своих тревожных вековых сновидениях взлелеяли идеал нового сознания, идеал этот был выкован ценою таких неслыханных жертв, порабощения и упорнейшей борьбы, что поневоле европейской цивилизации, замаранной всеми пороками и эгоизмом частнособственничества, он представляется наваждением браминов.{108} Европейские государства, зачатые войной и обманом, не сознают позора исторического своего рождения, не замалчивают своих преступлений, не стыдятся кровавых своих грабежей. Напротив, на протяжении вот уже многих веков они кичатся своею бесчестностью, хвастаются вероломством и цинизмом. И эту свою низость н полную аморальность они выдают в школьных аудиториях за бронзу немеркнущей славы и беспримерного подвига. Нападки европейских государств на наши идеалы живо напоминают нападки римского общества на христианство. Обожравшийся римский патриций, рыгавший за пиршественным столом, исходил примерно из тех же соображений: раз он владелец рабов, значит, он должен защищать свое имущество. В самом деле, измаравшись в следствиях своего обжорства, он мог представить себе общественное устройство и возможность наслаждения богатством только па принципе рабовладения: рабы пахали землю и жали хлеб, рабы трудились на рудниках, рабы гребли на триремах.{109} Земледелие, добыча металлов, морская торговля не могли бы существовать без рабства – рассуждал патриций античного Рима. Стало быть, клеймо хозяина на теле раба возводилось в этический принцип, без которого немыслимо ни общественное благо, ни процветание империи. Мы все не просто политики-революционеры, не просто граждане определенной конкретной страны, мы сторонники определенного религиозного учения. Озаренные светом нового сознания, мы собрались на этом крохотном пространстве, подобно рабам в катакомбах, для того, чтобы создать Всемирную Родину. Мы хотим превратить каменный хаос мира в небесный алтарь для отправления культа «сообразующей любви, культа вечной гармонии, достижимого только при равенстве всех людей. Так давайте же жить свободно и бескорыстно, подобно небесным светилам, давайте свяжем себя единою целью всеобщего братства, давайте отрешимся от эгоизма, порождающего разделение на «мое» и твое», давайте разобьем цепи жадности и лихоимства.
Тут снова началось смятение. Разнуздавшиеся гачупины, остервенившись, перешли на брань:
– Проходимец!
– Болван!
– Голодранец!
– Прощелыга!
– Висельник!
– Революционных смутьянов к стенке!
Находясь под защитой жандармов, гачупины безбоязненно выкрикивали оскорблении и размахивали палками. Переодетые шпики шныряли по рядам, подстрекая по тайному указанию толпу. Страсти накалялись. Градом сыпались взаимные оскорбления:
– Проходимцы!
– Долой тиранию!
– Голодранцы!
– Живодеры!
– Висельники!
– Живодеры!
– Анархисты!
– Да здравствует генерал Бандерас!
– Революционных смутьянов к стенке!
Ступеньки, занятые закутанными в пончо индейцами, забушевали:
– Да здравствует дон Рокито!
– Да здравствует апостол свободы!
– Смерть тирании!
– Смерть чужестранцам!
Жандармы пустили в ход сабли: фонари вдребезги, истошные крики, поднятые руки, окровавленные лица. Один за другим гасли и судорогах осветительные огни. Кривились, искажались борта арены. Цирк Харриса глазами художника-кубиста.
КНИГА ТРЕТЬЯ. ЛИСЬЕ УХОПринюхиваясь, словно полевая крыса, тиран Бандерас прорвал кольцо льстивых своих куманьков и пересек внутренний дворик. Полковнику-лисенсиату Лопесу де Саламанка, инспектору государственной полиции, только-только там появившемуся, он подал знак следовать за собой. Через приемную, куда проследовали и гости, мумия, продолжая принюхиваться, направилась в келью, где обычно принимала тайных своих агентов. Уже в дверях Бандерас с квакерской учтивостью сказал дону Селесу:
– Извините, любезнейший, но я должен вас на минутку покинуть! – И обращаясь к инспектору: – Господин инспектор, прошу!
Инспектор протиснулся сквозь толпу гостей, на ходу перемигиваясь с одним, обмениваясь шуточкой или соленым словцом с другим. Когда генерал Бандерас вошел в келью, вернее, переступил ее порог, то, обернись он в этот момент на мгновение, он наверняка настал бы врасплох шутовскую толпу, паясничающих за его спиной чиновных гостей.
Полковнику-лисенсиату Лопесу де Саламанка, инспектору государственной полиции, едва перевалило за тридцать. Остроумный, довольно образованный, весельчак, он унаследовал от своих предков, испанских наместников, гордыню и нелепые кастовые предрассудки. Впрочем, презрением к индейцам отличаются все креолы, подлинные хозяева здешней земли, дворянская элита, именуемая в американских республиках патрициатом. Когда полковник-инспектор вошел, то он уже успел придать своему лицу маску значительности и достоинства.
– Явился по вашему приказанию, господин генерал!
Тиран Бандерас знаком приказал оставить дверь открытой. Пауза затянулась. Наконец Бандерас прервал ее. Веско роняя слова, он спросил:
– Вкратце: как прошли молодежные посиделки? Кто из попугаев выступал?
– Начал лисенсиат Санчес Оканья. Весьма пылко.
– В чем суть его речи?
– Освобождение индейцев… Доколумбовский коммунизм… Тихоокеанская Марсельеза… Братство желтых рас… Словом, чушь!
– Кто еще из попугаев выступал?
– Другие не успели. Началась драка между гачупинами и националистами, пришлось вмешаться жандармам.
– Есть арестованные?
– Дон Роке и еще кое-кто. Я приказал отвести их в мою канцелярию, дабы уберечь от расправы толпы.
– Благоразумно. Черт с ними, что они мои идейные противники! Люди они достойные, и было бы жаль отдать их на растерзание толпы. Если ее гнев будет усиливаться, переведите арестованных в Санта-Монику. Переусердствовать не бойтесь. Завтра, если потребуется, я сам приеду в тюрьму освободить их и принести им личные и официальные извинения. А что слышно о почтеннейшем дипломатическом корпусе? Вы не забыли мою просьбу относительно испанского посланника? Недурственно было бы подстраховать себя подходящим залогом или заложником.
– Сегодня кое-что уже предпринято в этом направлении.
– Прекрасно, поздравляю вас! Что же вы предприняли?
– Отвел покойную спаленку некоему андалусскому пареньку, полубабе-полуторреро, по кличке «Куррито Душенька».
– Что за личность?
– Смазливый парнишка, порхающий по испанской миссии на правах ручной канарейки. В светской газетной хронике уже писалось о нем довольно двусмысленно…
Топом праведника тиран заметил:
– Ох уж эти мне сплетники! Продолжайте.
– Так вот, этого торреро сегодня вечером задержали по обвинению в оскорблении нравов. Его поведение вызвало некоторое подозрение, и было решено произвести домашний обыск.
– Так, превосходно. И каковы результаты?
– Могу ознакомить с перечнем изъятых предметов.
– Подойдите поближе к свету и читайте.
Полковник-лисенсиат начал зачитывать инвентарный список, подделываясь под гнусавую монахиню-ханжу:
– Связка писем. Две фотографии с посвящениями. Трость с золотым набалдашником и монограммой. Портсигар с монограммой и изображением короны. Ожерелье, два браслета. Парик из белокурых волос и парик из каштановых. Коробка с мушками. Два женских платья. Нижнее шелковое белье, отделанное лентами.
Тиран Бандерас, брезгливо поморщившись, гневно воскликнул:
– Гнусный развратник!
Открытое забранное решеткой окно выходило на залитые лунным светом аркады. Черные треугольники летучих мышей тревожили своими силуэтами ночную белизну стен. Полковник-лисенсиат с игривой серьезностью фокусника извлекал из многочисленных своих карманов драгоценности, фотографии и письма, раскладывая их в ряд перед тираном.
– Особый интерес представляют письма. Случай, прямо скажем, патологический.
– Сплошное бесстыдство! Полковник, уберите всё это в архив. Родина-мать заслуживает в моих глазах величайшего благоговения, и потому мне особенно хотелось бы не порочить барона до Беникарлеса. Прошу вас принять меры к освобождению этого болвана Куррито. Само собой разумеется, что происшедшее должно дойти до слуха испанского посланника. Тогда, быть может, он поймет, как смешно плясать под дудку английского министра. Что вы знаете о совещании дипломатического корпуса?
– Его перенесли на другой день.
– Мне бы не хотелось, чтобы испанский посланник слишком себя скомпрометировал.
– Полагаю, что, повидавшись со своей Душенькой Куррито, посланник будет осмотрительнее.
Тиран Бандерас поддакнул кивком головы: вспыхнул и погас блик лампы на его черепе слоновой кости и в круглых стекляшках его очков. Тиран взглянул на часы – серебряную луковицу– и завел их ключиком.
– Дону Селесу очень не хотелось идти к испанскому посланнику, поведение которого его глубоко возмущает, и тем не менее он решился. Но знаете, свиделись они?
– Свиделись. Он только что мне рассказывал.
– Если у вас, полковник, больше нет ничего срочного, то давайте прервемся. Хотелось бы узнать подробности встречи дона Селеса с испанским посланником. Попросите его ко мне и останьтесь сами.
Поглядывая на кабинет тирана, почтенный дон Селес Галиндо мял в руках шляпу и нервно поигрывал тростью. В расфуфыренности его округлой смешной фигурки, терявшейся в глубине скупо освещенной громадной приемной, было что-то от тщеславной озабоченности комика, дожидающегося за кулисами своего выхода. Когда в дверях появился кого-то высматривавший полковник-лисенсиат, дои Селестино, дабы привлечь к себе внимание, помахал ему тростью и шляпой. Он предчувствовал приближение своего часа и потому смотрел гоголем, сознавая ответственность выпавшей ему роли. Возвысив голос и по-свойски подмигнув другим присутствующим, полковник-лисенсиат нарочито торжественно выкрикнул:
– Не угодно ли будет господину Селесу проследовать в кабинет?
Дон Селес вошел. Тиран встретил его с обычной своей церемонностью:
– Весьма сожалею, что заставил вас ждать, и нижайше прошу принять самые искренние мои извинения. Не истолкуйте это отсутствием интереса к вашему сообщению. Виделись вы с посланником? Говорили с ним?
Дон Селес с досадой поморщился:
– Я видел Беникарлеса. Мы обсудили возможную политику, которой должна придерживаться родина-мать в отношении здешней республики. К сожалению, во мнениях мы разошлись окончательно.
Мумия церемонно заметила:
– Весьма сожалею. В особенности же мне было бы прискорбно, если бы во всем этом была частица моей вины.
Дон Селес скривил рот и закатил глаза, что, по-видимому, должно было означать: «Не волнуйтесь, какие пустяки!»
– Чтобы укрепить свою позицию, я переговорил с некоторыми видными представителями нашей колонии.
– Расскажите мне о его превосходительстве полномочном министре Испании. Какие дипломатические обязательства он принял на себя? Чем вызвано его противодействие интересам здешних испанских переселенцев? Неужели он не понимает, что победа индейцев означала бы конец для испанских колонистов? В этом случае помещикам пришлось бы столкнуться здесь с теми же аграрными проблемами, которые стоят у них на родине и которые их правители не в состоянии разрешить.
Дон Селес грубо польстил:
– Беникарлес не относится к той категории людей, которые видят вещи с такой ясностью и дальновидностью!
– А как он аргументирует свою точку зрения, хотелось бы знать?
– Аргументов он не приводит.
– Так на чем же он основывает свое мнение?
– Ни на чем.
– Да ведь хоть что-то он говорил вам?
– С его точки зрения, нужно ни в чем не отступать от позиции, занятой дипломатическим корпусом. Я приводил ему всевозможные доводы и в конце концов сказал, что он рискует вовлечь себя в серьезный конфликт с испанской колонией… Что он рискует своей карьерой, наконец. Впустую! Мои слова наталкивались на стену равнодушия. Его занимала только его собачка! Я был в ярости!
Тиран Бандерас перебил его нарочито церемонным тоном:
– Дон Селес, вам придется преодолеть отвращение и еще раз отправиться к господину министру. Твердо стоите на прежних позициях, присовокупив, однако, некоторые дополнительные доводы, и, быть может, вам удастся отвратить его от пагубного влияния британского посланника. У господина инспектора полиции имеются сведения о том, что причиной нынешних наших трудностей является заговор лондонского евангелического общества. Не так ли, инспектор?
– Именно так, ваше превосходительство! Гуманность, к которой взывают воинствующие английские пуритане, не более чем простая игра слов, дымовая завеса. Чтобы прибрать к рукам финансы и угольную промышленность, они прибегают к Библии.
В знак согласия дон Селес кивнул головой:
– Именно так! Я тоже…
Неуклюже склонившись к своему собеседнику, мумия, не дослушав ответа, продолжала внушать:
– Испанец, достойный этого имени, не может оставаться в стороне, когда речь идет о дружественных отношениях между нашей республикой и испанской прародиной. Есть тут, правда, еще одна гнусненькая история. Впрочем, суть дела изложит господин инспектор.
Инспектор полиции, скосив с мрачной насмешливостью глаз, сказал дон Селесу:
– Так называемые принципы гуманности, к которым взывает дипломатический корпус, не должны возобладать над животрепещущими требованиями момента.
Мумия процедила сквозь зубы:
– Да и пора понять наконец, что интересы переселившихся сюда испанцев противоречат этим дурацким принципам. Стало быть, послать к черту принципы! У обосновавшихся здесь испанцев интересы в корне другие. И пусть господин министр зарубит это себе на носу. Пусть поднатужится! А коли он будет упорствовать слишком, то намекните ему, что в полицейских архивах имеется некий документик, в котором рассказывается о самых настоящих римских оргиях, и в частности об одном случае, когда некий извращенный парнишка изображал там роды. Предоставляю слово инспектору полиции.
Дон Селес потупился. Полковник-лисенсиат съязвил:
– А повитухой был испанский полномочный министр.
Дон Селес простонал:
– Не нахожу слов…
Тиран Бандерас скорчил презрительную гримасу:
– Случается, что Испанию порой представляют совершеннейшие подонки.
Дон Селес вздохнул:
– Я поговорю с бароном.
– Поговорите и дайте ему понять, что репутация его в наших руках. Полагаю, что посланник взвесит свои поступки. А заодно передайте ему сердечнейший привет от генерала Бандераса.
Тиран сделал легкий кивок – на какие только способны деревянные истуканы – и на прощание сказал:
– Дипломаты обожают всякие проволочки, и потому ясно, что проку от первого заседания не будет никакого. Посмотрим, что принесет нам завтрашний день. Республика может погибнуть от междоусобиц, но никогда не согласится на иноземный диктат.
Тиран Бандерас вышел на галерею и, склонившись над походным столиком, стоя начал подписывать стремительным росчерком приказы и приговоры, которые секретарь трибунала лисенсиат Каррильо извлекал из папки и подсовывал хозяину. Белые стены были размалеваны страхолюдными изображениями пыток, адских мучений, погребений и зеленых чертей. Подписав последнюю бумагу, тиран с нарочитой внятностью заговорил. Огромную индейскую пасть его искривила скорбная зеленая гримаса:
– Чав-чав! Милейший лисенсиат, у нас есть некоторый должок перед старой маркитанткой Седьмого легко-кавалерийского. Чтобы оказать ей должное, правосудию следует примерно проучить одного доблестного военачальничка за учиненный им дебош. И это одного из наиболее уважаемых моих друзей! Скажу больше – моего приятеля полковника Домисьяно де ла Гандара! Если я прикажу высечь этого разбойника, то он, и без того заигрывающий с повстанцами, мигом переметнется к ним и будет на всех перекрестках обзывать меня деспотом. А не защитить старуху, отказаться от слова, которое я ей дал, значило бы запятнать себя. Что бы вы посоветовали, лисенсиат?
– Это гордиев узел, хозяин.
Тиран Бандерас, все с той же зеленой гримасой, обратился к толпе прихлебателей:
– Друзья, прошу не расходиться. Останьтесь и выскажите свое суждение. Вы поняли, о чем я говорил с господином лисенсиатом? Вы все хорошо знаете моего приятеля. Отличный парень, и мы все его высоко ценим! Но высечь его как дебошира – значило бы разъярить его и толкнуть в объятия революционеров. Наказать и оставить на свободе? Он будет мстить. Должен ли тиран Бандерас – как именует меня презренная чернь – быть в этом случае великодушным или он должен быть осторожным? Подумайте, друзья, ваше мнение мне чрезвычайно ценно. Создайте трибунал и решите дело по совести.
Раздвинув состоящую из трех колен подзорную трубу, тиран прислонился к арке, за которой расстилался сад, и погрузился в созерцание звездного неба.
