Текст книги "Сыграй ещё раз, Сэм"

Автор книги: Майкл Уолш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

– С радостью, – согласился Рено. – Дело – это мы, французы, понимаем. Но мы еще не обсудили вопрос о расплате?

Все притихли, даже майор Майлз.

– Сдается мне, – продолжил Рено, пользуясь тишиной, – что немцы просто так с убийством Гейдриха не смирятся. Во всяком случае, раньше они не проявляли такой склонности. На Балканах, если партизаны Тито убивают фашиста, за это умирает сотня мирных жителей. Наш план взорвать Гейдриха в кабриолете, пока он раскатывает по Праге, прекрасно осуществим. Но как быть с жизнями ни в чем не повинных людей? Как быть с репрессиями?

Повисло молчание. Ласло вроде бы смущен. Майор вроде бы раздосадован. Рено не отводил взгляда.

– Ну и кто из нас сентиментален? – спросил его Рик.

– Не сентиментален, – ответил Рено, – а прагматичен. Есть разница.

Сэр Гарольд прочистил горло.

– Вы полагаете, – спросил он таким тоном, будто оскорбился, – что мы не рассматривали такую возможность?

– Именно это меня и тревожит, майор, – сказал Рено.

Стук в дверь объявил о приходе адъютанта с бумагами на подпись майору Майлзу. Тот отвернулся, и заговорил Рик:

– Вы все это сами навыдумывали или подсмотрели у Руба Голдберга? [67]67
  Рубен Гаррет Л. Голдберг (1883–1970) – художник и скульптор, изобретал сложные механизмы, которые фактически исполняли простые задачи.


[Закрыть]Я к тому, что это глупейшая затея из всех, какие я видел. Во-первых, слишком сложно. Впутано слишком много людей, а значит, будут утечки. Уйдет элемент внезапности. – Рик в волнении закурил новую сигарету. – К тому же слишком опасно. Вы говорите, группа во главе с Ласло должна просочиться к немцам в тыл. Малейшая накладка – и всех заметут за несколько часов. Хуже того, Ильза, мисс Лунд, будет заперта в Праге, где ее расстреляют, едва операция полетит псу под хвост. Если Ласло возьмут живым, даже если он каким-то образом выстоит под жесточайшими пытками, долго ли они будут вычислять, что у них в руках и его любимая жена? Может, чтобы спасти свою шкуру, Ласло и не запоет, но будет заливаться как Кросби, [68]68
  Бинг Кросби (Гарри Лиллис, 1903–1977) – американский поп-певец и актер, снялся во многих фильмах, ставших классикой Голливуда.


[Закрыть]чтобы спасти Ильзу. – Рик пожалел, что не может выпить прямо сейчас. – Ничего не выйдет, – продолжил он. – Вовлекали меня в разные бредовые планы, но ваш, майор Майлз, обскакал всех.

– Мсье Блэйн… – начало было Ласло, но Рик его оборвал.

– А вы… надо было мне улететь с Ильзой и оставить вас гнить в Касабланке, – гневно сказал он. – Я думал, что мы заключили сделку, и вижу, что вы меня кинули. – Рик сел. – Все, я закончил, – сказал он. – По-моему, все понятно.

– Нет, Ричард, – мягко сказала Ильза. – Все не так.

Все взгляды устремились на нее.

– Ричард, – продолжала она. – Я хочу, чтобы ты меня выслушал. По правде выслушал.

Ее пристальный взгляд не оставил Рику иной возможности.

– Всякий раз я слышу новую байку, – ответил он, безуспешно стараясь не поддаваться ее чарам.

– Сейчас не время для игр! – взволнованно начала Ильза. – Я иду на это не потому, что меня попросил Виктор, и не потому, что англичане попросили. Я иду на это, потому что так хочу.Ради себя и ради моей семьи. Ради отца.

Ее глаза горели, как не горели со времен Парижа. Тогда они горели любовной страстью. Ныне – страстью иного рода.

– Помнишь, тогда, в Париже, ты меня спрашивал, где я была десять лет назад?

– Да, – ответил Рик. – Ты сказала, что носила скобку на зубах.

– Так и было. Скобку купили родители, которых я ужасно любила. Я была просто глупая пятнадцатилетняя девчонка, но уже понимала, какой великий человек мой отец и какую важную работу он делает для нашего короля и для страны-. В эти десять лет я все больше им гордилась, он продвигался в правительстве все выше и дошел до самого министра обороны. Быть дочерью Эдварда Лунда – самый большой почет, какой я могла вообразить, пока в Париже не стала женой Виктора Ласло.

– Через несколько недель после того, как немцы вступили в Прагу, я бежал в Париж, – вмешался Ласло. – Печатные станки работали до последнего, но что было толку? Подполье умоляло меня уехать и рассказать миру, каковы на самом деле немцы и что они планируют сотворить с остальной Европой. В Англию я не хотел из-за Чемберлена и Мюнхенского пакта. В Швеции, наверное, было бы безопаснее. Но Франция, казалось, так же решительно восстала против Гитлера, как и я.

Ильза продолжила свой рассказ:

– За родителей в Осло я не беспокоилась. Кто мог подумать, что фашисты вторгнутся в Норвегию? Но в апреле 1940-го это случилось. Всех застало врасплох. Да, британцы минировали наши гавани, но этим мы думали отпугнуть немцев, а не раззадорить. Иллюзия безопасности закончилась, когда немцы выломали дверь в доме моего отца, выбросили их с мамой из постели и вывели вниз под дулами автоматов.

Ильза содрогнулась. Рику захотелось ее обнять. Ласло сидел не шелохнувшись.

– «Вы Эдвард Лунд?» – спросил один отца. Когда отец ответил «да», другой вынул пистолет и застрелил его на месте. Мать они бросили рыдать на полу нашего дома над отцовским телом… Мне нелегко далось это решение. – Ильза обращалась ко всем, но смотрела на Рика. – Ричард, ты думаешь, что это затея Виктора, потому что он хочет отомстить за Маутхаузен, и ты прав. Но это и моя месть тоже. Не пытайся у меня ее отнять.

То, что выяснилось сейчас об Ильзе Лунд, изумило Рика. Тогда, в Париже, они решили – никаких вопросов. Тогда он думал, что плохие воспоминания отягощают только его. Что во всем мире несчастная судьба выпала ему одному.

– Все равно не понимаю, зачем ты должна рисковать жизнью и ехать в Прагу, – упорствовал Рик. – Почему не оставить это дело Виктору, мне и Луи? – Он обернулся к майору Майлзу: – Майор, почему нельзя подослать к Гейдриху мужчину? Не сомневаюсь, в Лондоне найдется чех, который говорит по-тамошнему, знает места и…

Виктор Ласло отмахнулся.

– Мсье Блэйн, – сказал он. – Понимаю, что вы не хотели оскорбить меня, предположив, что я готов подвергнуть мою жену ненужной опасности, когда есть иные пути. Позвольте объяснить вам, почему ехать должна именно Ильза и только Ильза.

– Нет, Виктор! – вмешалась Ильза. – Позволь мне.

Она посмотрела на Рика – как в Париже, когда они в последний раз были вместе, в его клубе «Ла бель орор» танцевали под переливы «Перфидии» [69]69
  «Перфидия» («Коварная») – мексиканская песня Альберто Домингеса; существуют ее версии на других языках, а также инструментальная версия. Исполнялась, помимо прочих, Пленном Миллером и Натом Кингом Коулом.


[Закрыть]и отзвуки далекого грохота больших пушек. С нежностью, с любовью, с тревогой и отчаянием, с тайным знанием – о том, что ей предстоит совершить. Только на сей раз она посвятит Рика в эту тайну.

– Ричард. – Она заговорила с ним, лихим парнем из Нью-Йорка, будто с ребенком. – Ты не знаешь этих людей, как знаем мы. Если мы пошлем немецкоговорящего чеха-подпольщика из Лондона, вероятнее всего, его узнают, донесут, разоблачат и расстреляют за неделю. А меня там никто не знает. С небольшой помощью британской разведки я смогу выдать себя за кого только захочу… Спасибо Виктору, – Ильза кивнула на мужа, – наш брак, да и вообще наши отношения для всех остаются тайной. Это чтобы защитить меня. Но теперь я могу обратить это в оружие против них. Они никогда не заподозрят, что я жена Виктора Ласло. – У Ильзы вырвался нервный смешок. – И кроме того, мужчине ни за что не подобраться к Гейдриху так близко, как сможет женщина.

– Почему? – спросил Рик. По своему опыту он знал: ни один самый завалящий гангстер никакую малышку не подпустит к себе настолько, чтобы она разглядела цвет денег в его бумажнике, – разве только если в город с ней выйдет. Женщин с бизнесом не смешивают.

– Потому что женщин не подозревают, вот почему! – сказала Ильза. – Потому что женщину немцы едва замечают – может, на кухне или изредка в спальне. У немцев не бывает так, чтобы полный кабинет клерков-мужчин возился с секретными документами, иначе рано или поздно их всех придется для пущей надежности расстрелять. Почему, как ты думаешь, у Гитлера шесть секретарей и все они, кроме Мартина Бормана, женщины?

Рик никогда не думал об этом в таком аспекте.

– И потом, – продолжила Ильза, – это же очевидно. Рейнхард Гейдрих знаменит своим, так сказать, пристрастием к красивым женщинам, а я…

– А Ильза исключительно прекрасная женщина, – закончил за нее Виктор Ласло. – Как вы сами могли заметить, мсье Блэйн.

– Вам не терпится втравить ее в вашу войну, да? – огрызнулся Рик.

– Ты что, так и не понял, Ричард? – закричала Ильза. – Я уже давно на войне! Зачем мы, по-твоему, оказались в Касабланке? Уж конечно не затем, чтобы мы с тобой снова встретились! Помнишь Бергера – украшениями торговал, часто бывал в твоем кафе? Он был моимсвязником, а не Виктора. Я пыталась вытащить мужа, а не наоборот.

– Что? – спросил Рик.

– Да, мой связник, – повторила Ильза. – Бергер работает на норвежское Сопротивление. Он пытался достать нам выездные визы, а когда услышал про убийство двух немецких курьеров и про существование транзитных писем, попытался купить их у Угарте. И тут…

– И тут вмешался я, – признался Рено. – Чтобы немного поразвлечь майора Штрассера, арестовал Угарте в кафе Рика. – Он окинул взглядом стол. – Виноват.

– Тут и появился ты, Ричард, – сказала Ильза. – Ты получил от Угарте эти бумаги и отдал их нам. И тоже вступил в войну. Мы все теперь на войне, вместе. – Она смолкла и зарделась. – Ведь так, Ричард? Пожалуйста, скажи, что мы вместе.

Рику хотелось целовать ее, прямо здесь, на глазах мужа, на глазах у всех, и он недоумевал, отчего медлит.

– Я подумаю, – вот и все, что он сказал.

Глава четырнадцатая

Сэм в тот вечер вернулся поздно. Он снова играл – его рояль стоял теперь в прокуренном ночном клубе в Сохо, расположенном в подвале на Грик-стрит, где посетителям предлагали разбавленные водой коктейли и шоу с полуголыми девицами, ни одна из которых, заключил Сэм, не выдержит более пристального рассмотрения при свете дня. Заведение называлось «Кабаре-клуб Мортона», и заправляла им парочка гангстеров-кокни, близнецы по имени Мелвин и Эрл Кэнфилд. У местного британского населения братья, как понял Сэм, вызывали оторопь, но сам он находил их разве что забавными. Как они важно разгуливают в облегающих черных пиджаках – в которых даже зажигалку не спрятать, куда уж там пистолет, – выкрикивая распоряжения и вообще изображая из себя крутых! Сама мысль о безоружном гангстере смехотворна; дома в Америке Сэму встречался только один вид безоружных гангстеров – мертвые.

Из черных, кроме него, в «Мортоне» была еще пара судомоев, и они Сэма тоже не особо заинтересовали. Оба из Вест-Индии, но совершенно не похожи на карибских интеллектуалов, с которыми Сэм сталкивался в Гарлеме, где уроженцы островов более-менее задавали тон в социальном смысле. Эти же двое, наоборот, были мягкие и застенчивые, говорили кротко, словно боялись, что британцы с минуты на минуту заметят, что они черные, и вышлют за океан. Вторично.

Из песен в «Мортоне» пользовалось спросом «Сияние», джазовая негритянская песенка Форда Дэбни, [70]70
  Форд Дэбни (1883–1958) – американский музыкант, джазовый пианист, композитор и дирижер.


[Закрыть]которую Сэм не прочь исполнить где угодно, хоть с Жозефиной Бейкер [71]71
  Жозефина Бейкер (Фрида Джозефин Макдоналд, 1906–1975) – негритянская певица и танцовщица, уроженка г. Нью-Йорка. Долгие годы выступала в знаменитом парижском кабаре «Фоли Бержер».


[Закрыть]в Париже или соло в «Американском кафе Рика». Белые ребята думают, что глумятся над ним, но Сэм знает: на самом деле это он над ними глумится. Представить невозможно, чтобы цветные сидели кружком и слушали, как белый человек валяет дурака, да еще платили бы за это.

– Где тебя носило? – спросил Рик.

Он сидел один в гостиной, сам с собой играя в шахматы. По его виду трудно было понять, выигрывает он или проигрывает.

– Да особо нигде, мистер Рик, – ответил Сэм, снимая пальто и вешая его на крючок в передней. Входя, он кинул взгляд на доску: Рик играл одну из любимых партий Сэма – партию Пола Морфи, [72]72
  Пол Морфи (1837–1884) – знаменитый американский шахматист, неофициальный чемпион мира по шахматам.


[Закрыть]в которой черные лихо жертвуют ферзя и ставят мат на семьдесят шестом ходу. Сэм с Риком сыграли ее всю только вчера. Зачем Морфи на шестнадцатом ходу сыграл пешкой на а5, Сэму вполне очевидно, но Рик, похоже, так и не понял. Сэм подумал было, что надо дать боссу почитать «L'analyse du jeu des Echecs» Филидора, [73]73
  «Анализ шахматной игры» (1749) – книга знаменитого шахматиста и композитора Франсуа-Андрэ Даникана Филидора (1726–1795).


[Закрыть]но вспомнил, что Рик плохо читает по-французски. – Просто парочка полисменов захотели узнать, зачем цветному парню вздумалось разгуливать по улицам Лондона за полночь и знаю ли я, что идет война.

– И что ты им сказал? – спросил Рик.

– Что это не моя война.

– Может быть, уже твоя. – Рик, сдавшись, повалил белого короля. – Ладно, пошли вниз. Устал я сидеть тут, пить и сам себя громить в шахматы. Хочется музыки послушать. Может, даже старье какое-нибудь.

– Заметано, босс, – сказал Сэм.

Они спустились в фойе отеля. Там почти ни души, свет не горел, но Сэм управлялся с роялем и при свече. Рикову бурбону свет и вовсе незачем: бурбон и в темноте хорошо пьется.

– Хотите поговорить, босс? – спросил Сэм; его пальцы легко порхали над клавишами. Он играл «Наверное, ты была прелестный ребенок», [74]74
  «Наверное, ты была прелестный ребенок» («You Must Have Been a Beautiful Baby», 1935) – песня Джонни Мерсера и Гарри Уоррена.


[Закрыть]одну из любимых песен Рика. Босс всегда расслаблялся, когда Сэм играл.

– О чем? – спросил Рик.

– Вы поняли, – сказал Сэм. – О ней. О мисс Ильзе.

Рика выдала партия Морфи: в бодром настроении он обычно переигрывал партии Капабланки.

– Я, кажется, не велел тебе о ней заговаривать, – огрызнулся Рик. – Насколько я знаю, этот приказ никто не отменял.

– Как скажете, мистер Ричард, – сказал Сэм. – Я просто думал…

– Кто тебя просил думать? – сказал Рик.

Несколько минут он курил и пил в молчании. Сэм продолжал импровизировать. Машинально позволил пальцам скользнуть в «Пусть время проходит».

– Прекрати, – воспротивился Рик, но Сэм поспешно его перебил:

– Помните, где мы первый раз услышали эту песню, мистер Рик? Еще в «Тутси-вутси», году, наверное, в тридцать первом или тридцать втором.

– Да, где-то так, – проворчал Рик. – Я примерно тогда стал управляющим.

– Точно. – Сэм покачал головой, припоминая. – Вот было время. – Он перешел к пианиссимо и обернулся к Рику. – Помню как будто вчера, – сказал он. – Этот белый паренек, мистер Герман, ворвался в парадную дверь и сказал, что у него внутри сидит песня и ей нужно вырваться на волю, и мистер Соломон сказал – проваливай вместе со своей драной песней, это цветной клуб и нам тут евреев не надо, но вы сказали – я теперь управляющий, и потом велели мистеру Герману сыграть, и он сыграл. – Сэм отпил воды из стакана, пропустив лишь пару тактов в левой руке. – С тех пор я ее играю всегда.

– Это уж точно, – согласился Рик.

– А сказать по правде, для меня она ничего особенного. Но у вас всегда была из любимых.

– И у нее, – сказал Рик. – Так что прекрати.

– Я слышу вас, мистер Рик, – сказал Сэм, продолжая играть. – Но я вас не слушаюсь.

– Ты уволен.

– Я в это поверю, когда вы мне дадите эту чертову прибавку, которую обещали.

– Он тебя никогда не уволит, Сэм, – сказала Ильза. – Ты так волшебно играешь «Пусть время проходит», что у него рука не поднимется.

И вновь она вышла к нему из темноты – ангел в белом, как тогда, в его кафе в Марокко. Тогда Рик думал, что знает, зачем она пришла, и ошибался.

Но сегодня все по-другому. Сегодня он знает.

– Когда ты едешь? – спросил Рик.

– Завтра.

– Шампанского?

Шампанское они пили в «Ла бель орор» перед расставанием. Сейчас было бы кстати.

– Шампанского было бы здорово, – сказала Ильза.

– Сэм, будь добр, добудь шипучки для дамы, – попросил Рик. – Только смотри, холодной. Мне плевать, кого и как тебе придется подмазать, чтобы ее достать, главное, достань.

– Сделаем, босс, – сказал Сэм, поднимаясь.

Пока Сэм ходил за шампанским, Ильза собиралась с духом.

– Виктор рассказал мне о соглашении, которое вы с ним заключили в Касабланке, когда капитан Рено запер его в камере. Что ты сделал вид, будто мы полетим на том самолете, а сам все время планировал, как я улечу с ним. Хочу, чтобы ты знал, – я тебе благодарна.

– А я вот думаю, правильно ли поступил, – сказал Рик.

– Теперь не думай, – сказала Ильза. – Важно лишь то, что мы здесь, вместе. Важно не то, что сделано. Важно, что мы сделаем– вместе.

– Говоришь так, будто все уже просчитала, – отметил Рик. – Так зачем тебе я?

– Не мне, – ответила она. – Виктору.

Рик залпом допил бурбон.

– У меня бывали предложения поинтереснее, – сказал Рик.

Зря он это сказал.

– Ричард, не глупи! Не будь таким корыстным! Разве ты не понимаешь, что это больше нас с тобой, больше Виктора, больше, чем мы все? Речь не о бедах троих маленьких людей. Если ты не можешь это понять – если ты не хочешьэто понять, – значит, ты и вполовину не тот человек, каким я тебя считала. И вполовину не тот человек, в которого я влюбилась в Париже. – Она расплакалась. – И вполовину не тот человек, которого я люблю, – закончила она, и ее голос замер.

Рик одной рукой обнял Ильзу, и она склонилась к нему, примостившись головой на его плече.

Он поцеловал ее, крепко. Она не отстранилась – ни на миг.

– Ричард, как ты не понимаешь? – всхлипнула она, когда их губы разъединились. – Он погибнет. Я точно знаю. Он одержим. Думает только об этом. То, что немцы сделали с его родиной – и что сделали с ним, – он не может с этим смириться. Он жизнь кладет на то, чтобы выгнать их из Праги, из Чехословакии, из Центральной Европы, если сможет. Год в Маутхаузене не ослабил его решимости – наоборот. Что бы ни случилось, Виктор не отступит. Даже если ему придется умереть.

Ильза промокнула глаза платком из Рикова нагрудного кармана.

– Потому я и прошу твоей помощи, – сказала она. – Не для него, а для себя. Для нас. Понимаешь теперь?

С неохотой она отстранилась, заглянула ему в лицо.

– Англичане забросят меня в Прагу. Подполье может ввести меня в управление РСХА и, если повезет, в кабинет Гейдриха. Там есть вакансия секретаря, и с моим знанием языков я легко сойду за русскую белоэмигрантку.

– Вот, значит, какая легенда, – сказал Рик. – А я все думал, кем тебя сделают.

– Да, – сказала Ильза. – Я буду Тамара Туманова, дочь русского дворянина, расстрелянного большевиками после Октябрьской революции. Меня вырастила мать, возила по всей Европе, мы жили в Стокгольме, Париже, Мюнхене и Риме. Я всюду дома и не дома нигде.

– Ты уверена, что они купятся? – спросил Рик.

– Поверят, не бойся, – ответила Ильза. – Потому что сами захотят. Я же дочь белогвардейца – я мечтаю отомстить большевикам за то, что они сделали со мной и моими родными. Всякий, кто ненавидит коммунистов, для наци первейший друг.

Рик собрался было вновь наполнить ее бокал, но она покачала головой:

– Не надо, Ричард. Отныне мне понадобятся ясные мозги. – Она улыбнулась ему той самой пронзительной улыбкой, которую Рик так хорошо помнил. В последний раз он видел ее в «Ла бель орор», когда Ильза была в голубом. Теперь голубые только глаза. – И тебе тоже, – прибавила Ильза со смешком и потянулась вынуть стакан с бурбоном из его руки.

– Оставьте мою выпивку в покое, леди, – возмутился Рик.

Она серьезно посмотрела на него, страсть и желание плясали в ее глазах.

– Тогда пусть это будет последний стакан, – попросила она. – Мне нужно, чтобы теперь ты всегда был в трезвом уме. Нам всем это нужно – чтобы хоть сколько-нибудь рассчитывать на успех. От чего бы ты ни прятался, пожалуйста, не прячься больше за бутылку.

Рик нехотя отставил стакан. Выпивка так долго составляла ему компанию, что стала лучшим другом после Сэма. Завязать будет непросто. Как можно от человека столько требовать?

Он посмотрел на Ильзу в свете свечи и внезапно понял, как это будет легко.

– Дай хотя бы этот допить. Вроде прощального салюта.

Ильза подалась к Рику и чмокнула в щеку:

– Может, допьешь наверху?

– Продолжай играть, Сэм, – сказал Рик.

– А я никуда и не собираюсь, – сказал Сэм.

Взявшись за руки, Ильза Лунд и Ричард Блэйн встали и вышли из фойе.

Рано утром Тамара Туманова улетела в Прагу.

Глава пятнадцатая

Нью-Йорк, январь 1932 года

– Рики, ты бы видел эту дыру в прежние времена, – сказал Солли однажды зимним утром, когда они покончили со сбором лотерейной дани, развозом пива и обязательными упражнениями в стрельбе. Солли до сих пор любил время от времени самолично собирать дань – может, чтобы не отрываться от корней собственного успеха, – и таскал Рика за собой по Гарлему.

Они сидели в одной из любимых контор Солли – салуне с витриной на перекрестке 129-й улицы и Сент-Николас-авеню. Заведение не бог весть какое, но в этом-то и суть. Длинная барная стойка тянулась слева от узкой парадной двери, а Солли неизменно восседал за дальним столиком, откуда открывался полный обзор салуна. Здесь Солли трудно застать врасплох, особенно если при нем двое-трое парней или даже один Тик-Так Шапиро. Тик-Так стоит двоих-троих обычных бойцов в любой день, а по субботам – вдвойне.

– Немцы, ирландцы и, ясное дело, евреи. Теперь не то. – Он вскинул ладони – типично горовицкий жест, означавший: «Что тут поделаешь?» – Некоторым ребятам это не нравится. Фех! [75]75
  Фу! Тьфу! (идиш)


[Закрыть]Рики, позволь сказать тебе одну вещь, которую не понимают эти парни из центра: цветные – тоже люди.

Рик понимал, что Солли говорит не только о мэрии, но еще о Таммани-холле. [76]76
  Таммани-холл – штаб-квартира нью-йоркского отделения Демократической партии, в начале XX века – синоним коррупции и продажности.


[Закрыть]И об О'Ханлоне. И о Салуччи с Вайнбергом в их логове на Мотт-стрит, да и о других гангстерах, что мечтают выдавить Солли с его территории на городской окраине.

– Более того, – продолжал Горовиц, – у них есть деньги, им есть что тратить, особенно на лотерею! Игру каждый любит. И я всем даю поиграть. – Он гулко ударил себя в грудь. – У меня широкая душа! – объявил он. – Гои, что они понимают? Они собственных детей в грош не ставят, а к цветным относятся еще хуже. А я нет. Я ко всем отношусь одинаково, пока не докажут, что не заслужили.

Подпольная лотерея была одним из самых доходных и, возможно, самым простым из его предприятий: простаков хоть палкой отгоняй. Игрок выбирает номер от одного до 999 и делает ставку, обычно полдоллара. Выигрышным номером лотереи становятся три последние цифры суммы ставок на заранее оговоренном заезде на сегодняшних скачках; суммы публикуются в газете, так что всякий может узнать, что выиграл. Победившая ставка должна приносить 999 к 1, но, с учетом накладных расходов и накрутки, реальная выплата вполовину меньше. Впрочем, это нисколько не мешало людям делать ставки.

Цветные мальчишки в кепках приветственно кричали Солли, пока он торжественно шествовал по улице. Время от времени Солли с Риком примечали особенно хорошо одетого чернокожего, в коротких гетрах, а иногда и при монокле – за ним стайкой, блестя глазами, вились мальчишки. Эти чернокожие были Соломоновы букмекеры, большие люди в здешних местах, способные позволить себе самые изящные вещи, доступные негру.

– Видишь, – сказал Солли. – Они знают, что я честен. Я выплачиваю, пятьсот к одному.

– Но шансы-то 999 к одному, – осмелился возразить Рик.

– Это не моя забота, – ответил Солли. – По правилам выигрыш – 500 к одному; я так и плачу. Не 350 к одному, не 400 к одному и даже не 499 к одному. Пять сотен и ни центом меньше. Я не обдуриваю их, как Салуччи; я не подчищаю циферки, как Вайнберг на своем насквозь фуфлыжном ипподроме в Тимбукту. Я не ловчу с ними, и у меня все ровно. – Он рукой обмахнул Леннокс-авеню, благодарно наблюдая, как мужчины приподнимают перед ним шляпы. – Видишь? – взревел он. – Все любят Солли Горовица! Большого гарлемского рабби.

Когда Солли утвердился в этой части Гарлема, ему пришлось соперничать с грозной личностью – Лилли де Лорентьен, гаитянской колдуньей-вуду, увешанной бусами и браслетами; Лилли держала в своих руках всю игру для цветных. Трения начались сразу и не прекращались, пока несколько парней Лилли не нырнули в Северную реку [77]77
  Название реки Гудзон у первопоселенцев. Нижнее течение Гудзона, участок реки, разделяющий штаты Нью-Йорк и Нью-Джерси, зовется Норт-ривер по сей день.


[Закрыть]с цементными башмаками на ногах; враги заключили нестойкое перемирие, Лилли уступила большую часть территории, но сохранила положение в обществе. Шептали, что Лилли и Солли скрепили сделку в стогу сена, но наверняка никто не знал.

Соломон Горовиц поверял душу Богу и – раз в сто лет, да и то по принуждению – миссис Горовиц. Поистине веровал он лишь в свой шпалер, всегда хорошо смазанный, да верный глаз, никогда не упускающий цели. Это способствовало благополучию, да и самому существованию Солли, но давало и дополнительную выгоду: великолепно сдерживало популяцию окрестных крыс. Горовиц ненавидел крыс, двуногих и четвероногих равно.

За полгода Рик Блэйн вырос из зеленого новичка в одного из самых доверенных советчиков Горовица. Его быстрое продвижение в банде возмущало, кажется, только Тик-Така: остальным хватало ума понять, что Рик и толковее их всех, и храбрее. Головорезов у Солли навалом, и первый головорез – Шапиро. Тик-Так попадал в крысиный глаз с двухсот футов – умение, весьма полезное в окрестностях Пяти углов, где он вырос. Как телохранитель босса Тик-Так одно время лелеял большие надежды по части преемства. Но пока-то боссом оставался Солли, и после него место займет тот, кого Солли укажет. Солли знал, что это будет не Тик-Так. В глубине души Тик-Так тоже это знал, и ему это не нравилось.

Алкоголь, учил Солли Рика, сам по себе, может, и зло – «я могу пить, могу не пить, но ты выпивку оставь», – но питием и искусством пития молодому человеку можно не без выгоды интересоваться или даже извлекать из него довольно интересную выгоду. Так что в дополнение к другим своим прибыльным предприятиям Солли владел и управлял сетью «точек», «шалманов», погребков, таверн, салунов и пивнушек по всему Верхнему Манхэттену. А еще Горовиц держал сеть прачечных, по большей части в Бронксе, где всегда легко обменять грязные деньги на чистые, где утюжили фартуки его барменов и время от времени можно было обеспечить исчезновение особо неудобного трупа в чане с щелоком.

Едва ли не единственная противозаконная деятельность, которой не было в империи Чокнутого Русского, – девочки.

– Сутенерство, тьфу! Пусть им итальянские мартышки занимаются! – возмущался Солли, когда кто-нибудь из парней помоложе спрашивал, почему босс не занимается дамочками, как Салуччи. То был исчерпывающий ответ, по мнению Горовица, но не по мнению молодых гангстеров: кому-нибудь из мальчиков постарше приходилось отвести малого в сторону и объяснить, что когда-то, много лет назад, только приехав в Штаты и не умея найти иного способа прокормиться, Солли пас несколько отборных девочек – из тех, что были готовы на все, приехав в Америку и обнаружив, что обетованная земля – это швейная мастерская на Аллен-стрит, где по восемнадцать часов в сутки гнут спину и мать, и отец, и вся родня.

Потом пришел «сухой закон», и с девочками было, слава богу, покончено.

Рик любил ночные клубы, которые Горовиц понатыкал по всему городу, роскошные заведения, где можно водить знакомство с шикарными людьми, слушать джаз и глазеть на самых прекрасных женщин Нью-Йорка – и все это за цену одного стакана. Но вздутую цену, конечно: несмотря на запрет, пивнушки – не особенно рискованный бизнес, отчего заоблачные накрутки на выпивку особенно приятны и выгодны.

Благородный эксперимент [78]78
  Благородный эксперимент – период «сухого закона», по ироничному определению 31-го президента США (1929–1933) Герберта Гувера.


[Закрыть]насчитывал двенадцатый год и, как все говорили, находился на последнем издыхании. В свое время Солли Горовиц быстрее большинства гангстеров просек отрадно жуткую правду – Восемнадцатая поправка будет чрезвычайно непопулярна среди большинства обитателей города – и решил утолить жажду нью-йоркцев, наплевав на Волстеда-Шмолстеда. Он сто раз обогатился на этом небольшом предвидении, но по-прежнему жил скромно и без бахвальства с женой Ирмой над скрипичным магазином старого мистера Грюнвальда. У миссис Горовиц представления о делах мужа имелись самые расплывчатые, тем более что она почти не говорила по-английски. Она ничего не знала, ничего не видела и, самое главное, ничего не помнила – а Солли того и требовалось.

– Зачем ей учить английский?! – восклицал он всякий раз, когда об этом заходила речь. – Ей что, идиш плох?

Горовиц не был крупным мужчиной – ну так и большинство видных гангстеров не были. Им это незачем. С виду Солли был приземистый и кругленький, хотя не жирный: но за добродушной наружностью скрывался недюжинный интеллект и немалая физическая сила. За глаза парни звали Соломона «Чокнутый Русский» – в честь его родины где-то в тех краях, что были, когда-то были или когда-нибудь снова станут Россией. Даже сам Солли путался в географии своих корней, хотя большинство членов организации, желавших поспорить – а спорили об этом все, – ставили на Одессу. В разговоре босс выказывал подлинно русское презрение к артиклям – и определенным, и наоборот.

– Папа, – восклицала раздосадованная Лоис после какой-нибудь особенно вопиющей «горовичности», – тебе надо научиться правильно говорить!

Солли никогда не был рекламной картинкой, как О'Ханлон, и предпочитал готовые костюмы из магазина Гинзберга на 125-й улице; возникавшие время от времени пятна желтка на галстуке обычно не мешали Солли этот галстук надеть. Да и на блестящем «дюзенберге-мёрфи», чтобы каждый безлошадный коп примечал, Солли по городу не ездил. Встретив Соломона Горовица в метро или в надземке, пожалуй, примешь его за коммерсанта – скажем, страхового агента, что в поте лица окучивает иммигрантские землячества. Кем Горовиц, собственно, себя и считал.

Однако недооценить его – или хуже, обмануть – могло стоить жизни. Однажды Большой Джули Слипак, президент Благотворительной ассоциации ресторанных служащих, дочерней организации, полностью принадлежащей «Корпорации С. Горовиц», попытался выдернуть тысчонку-другую из кучи, по праву принадлежавшей боссу. Изобличенный в злоупотреблениях, Джули пробовал спасти свою шкуру воплями, пока Солли не положил этому конец, выхватив пистолет, который всегда носил на брючном ремне, сунув его Джули в рот и спустив курок, таким образом заткнув крикуна навсегда. Солли сделал это на глазах своего адвоката – такова была мера безнаказанности, которую он чувствовал, устраивая дела.

– Мальчики, – сказал Солли над трупом лицемера, – для всех вас это должно стать уроком. Даже не пробуйте брать то, что принадлежит мне!

Сегодня Рик видел, что Чокнутый Русский склонен пооткровенничать: босс курил сигару – маленькая поблажка, которую он время от времени себе позволял. Обычно Соломон Горовиц не курил и не пил, и хотя глатт-кошер [79]79
  Строгий кашрут (иврит).


[Закрыть]дома не соблюдал, приближался к нему, насколько позволял аппетит. Расстегнув жилет, Солли удобно расположился за своим дальним столом.

Как обычно, Тик-Так Шапиро неподалеку прикрывал Солли спину.

Рик хотел заговорить о Лоис – по крайней мере, затронуть тему; он любил Солли как отца, но Лоис любил совсем не как сестру. Однако никто не отменял предписания Соломона, не велевшего никому из парней встречаться с его дочерью.

Рик покосился на Тик-Така и подумал, уж не читает ли громила мысли. Если кто и мог шепнуть Солли, что Рик и Лоис сдружились чуточку плотнее, чем Горовиц позволял… Уже не впервые Рик вспомнил о Большом Джули.

Солли виду не подавал, даже если и питал подозрения насчет Риковых притязаний на Лоис. Вместо этого его повело на один из любимых предметов, а именно – скрижали славы великих манхэттенских гангстеров-евреев и собственную роль последнего могиканина. Подобно одному французскому королю, после себя Солли видел только потоп.