Текст книги "Сыграй ещё раз, Сэм"

Автор книги: Майкл Уолш

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

– Я знаю, – злорадно сказал Хайнце.

Ну наконец-то. Все попытки получить должность в главном управлении РСХА пошли прахом, вместо того его задвинули на второстепенную дипломатическую службу по Словакии и присоединению Рутении к Венгрии. И вот оно – ему только что вручили билет в Замок. Хайнце не мог поверить в такую удачу. В возбуждении он засеменил туда-сюда по площадке.

– Конечно, невозможно, чтобы чехи смогли нанести нам какой бы то ни было вред, – заговорил он. – Но всегда есть провокаторы, люди вроде Виктора Ласло, которые заявляют, будто говорят от имени чешского народа, а представляют всего лишь кучку озлобленных коммунистов, которые мечтают охомутать собственный народ, выкрикивая лозунги о мире и свободе. Ха! Мы, немцы, видим их насквозь!

– Еще бы вы не видели, – согласился Рик. Он ни разу не встречал такого немца, который не вел бы себя точно карающий судия, даже когда просто покупает буханку хлеба.

Сарказма Хайнце не уловил. Отбросил окурок.

– Что вы можете мне предложить в обмен на вашу жизнь? – спросил он.

Рик не пошевельнулся. Прага внизу распростерлась словно игрушечная. И не красота города захватила Рика; нет, больше всех красот его заворожила уменьшенная копия Эйфелевой башни.

– Что это? – спросил он.

Хайнце обернулся.

– Башня Петршин, – сказал он. – Сооружена в 1891-м. В масштабе один к пяти – парижская Эйфелева башня. Двести девяносто девять ступенек от вершины до подножия, построена из отслуживших шпал за тридцать один день, к юбилейной выставке. Кошмарная, правда?

– Только для фашиста, – буркнул Рик.

Мысленным взором он снова видел ее: ее в машине – они катят по Елисейским полям. Ее в их первый вечер – они ужинают в «Ла тур д'аржан» и катаются по Сене на bateaux mouches. [134]134
  Мушиный кораблик (фр.) – экскурсионные пароходы на Сене.


[Закрыть]Ее – они идут, взявшись за руки, по Люксембургскому саду и через Мост Искусств. Она, всюду она.

Хайнце его не услышал.

– Фюрер повелел ее снести. Зачем смотреть на модель, если у нас уже есть настоящая? – Консул рассмеялся, закинув голову. – Возможно, однажды мы снесем и настоящую Эйфелеву башню, заменим ее подобающим монументом германской славы!

Рик подождал, пока Хайнце перестанет хихикать.

– Ладно, хватит видов, – сказал он. – Пора перейти к сути. – Рик кивнул на машину. – Там.

Они вернулись в машину. Пора сделать ход, разыграть карту, раскрутить колесо рулетки, бросить кости. Прежде он играл жизнями и проиграл, проиграл по-крупному; теперь пора бы выпасть счастливому номеру 22.

Хайнце был настолько глуп, что даже не вынул пистолета.

Большего Рику и не требовалось. Правой рукой он бросил окурок в окно. А левой резко взмахнул и ударил Хайнце ребром ладони прямо в горло. Как только голова консула поникла, Рик впечатал правый кулак в основание его челюсти. Вырубившись, Хайнце не издал ни звука.

Точно как в старые времена.

Рик завел мотор и включил нейтральную скорость. Никто ничего не увидел и не услышал. Во всех отношениях и с любого ракурса двое мужчин просто сидели в дорогом «БМВ», беседовали и любовались городом.

Рик медленно убрал ручной тормоз. Машина точно уравновесилась на вершине холма; легкий толчок – и она покатится.

Рик выбрался из машины, обошел ее спереди и склонился к открытому окну с водительской стороны, будто прощаясь с человеком за рулем. Просунув голову в окно и упираясь плечами в раму, Рик навалился на машину и слегка подтолкнул. Машина тронулась под уклон, и Рик немного подрулил правой рукой, больше целясь, чем руля. Он услышал, что Хайнце начал очухиваться.

Машина набрала ход прямо перед крутым поворотом.

– Хайль Гитлер, – сказал ей вслед Рик.

«БМВ» промчался мимо поворота и выскочил с обрыва. Рику показалось, он услышал, как завопил Хайнце, когда машина полетела в пропасть, но, может, это ему просто почудилось.

Люди побежали к месту крушения. Рик двинулся в другую сторону, обратно к монастырю, без спешки, но скорым шагом. На вершине холма оглянулся. Теперь, с полыхающим «БМВ» консула Хайнце в центре переднего плана, вид стал хорош, как никогда.

Рик лихорадочно соображал, стараясь разложить по полочкам все полученные сведения, все подозрения. Если только Хайнце не соврал, Ильза в смертельной опасности. Может, сейчас немцам еще нечего ей предъявить, но даже они в конце концов догадаются сложить два и два и связать ее появление с началом утечек. Нужно вытащить ее отсюда во что бы то ни стало.

Может быть, операция уже сорвалась. Может быть, как машине консула, ей не хватает одного легкого толчка.

Глава двадцать седьмая

Рик встретился с Ильзой в ресторанчике под названием «У малтезских ритирув», [135]135
  «У мальтийских рыцарей» (чешск.).


[Закрыть]старинном сводчатом подвале прямо через реку от гостиницы в Малой Стране; этот подвал, если верить легенде, когда-то был подворьем мальтийских рыцарей. О Мальте Рик мало что знал, кроме того, что прочел в «Мальтийском соколе» Хэмметта [136]136
  Дэшиел Хэмметт (1894–1961) – родоначальник «крутого детектива», в котором действует безжалостно сражающийся со злом герой-одиночка. «Мальтийский сокол» (1930) – один из самых знаменитых романов Хэмметта; в одноименной экранизации (1941) главную роль Сэма Спейда сыграл Хамфри Богарт.


[Закрыть]десять с лишним лет назад, когда у него еще было время читать. Сам того не желая, он уплыл мыслями далеко в прошлое и вдруг увидел Ильзу – она спускалась по лестнице в обеденный зал. В единый миг он снова очутился в настоящем.

Как она хороша! Казалось бы, невозможно, и однако с каждой новой их встречей Ильза становилась все прекраснее. В Париже она была лишь очаровательной; в Касабланке – восхитительной; в Лондоне – изумительной. Здесь, в Праге, она просто оглушительно красива. Она изгнала из его памяти всех женщин, которых он знал, кроме одной, но и та в конце концов начала меркнуть.

Он поднялся и стоял как вкопанный, пока она приближалась. Ресторан – не место публично выказывать нежность. В зале не нашлось ни одного человека, кто не обратил бы внимания на Ильзу, шагавшую по проходу, столь иную, столь свежую в своей красоте, по сравнению с грузными немецкими матронами и худосочными чешскими девчонками. Позволь Рик себе засветиться, обняв ее прямо здесь, как ему страстно хотелось, и шоу, глядишь, окончилось бы, так и не начавшись.

– Мистер Линдквист? – любезно спросила она по-английски с русским акцентом.

– К вашим услугам, – ответил он.

Они сели, официант застыл над ними, словно только что увидел чудесное явление Мадонны, Ильза обратилась к нему на беглом чешском. Ее владение языками всегда поражало Рика, особенно в сравнении с его собственным. Голова официанта подпрыгивала на плечах, точно у китайского болванчика; наконец он затрусил прочь за напитками.

– Что ты заказала? – тихо спросил Рик.

– Минеральную воду для нас обоих, – с улыбкой ответила Ильза. Лучше бы она так не улыбалась. Эта улыбка слишком живо напоминала ему о Париже. Но тут Рик ничего не мог поделать, даже если бы хотел. – Еще я заказала жареную утку. Ильза хихикнула. – В Праге можно заказывать все, что захочешь, если только оно жареное. Это единственное, что тут умеют делать очень хорошо.

– Все в норме? – бесстрастно спросил Рик.

Не снимая приклеенной улыбки, Ильза ответила отрицательно:

– Я очень боюсь, что в деле, которое вы обсуждали с герром Зигером, – (кодовое имя для Виктора), – возникли кое-какие затруднения. Похоже, он больше не сможет обеспечивать поставку. Мне очень жаль.

– Мне тоже, – сказал Рик и отпил минеральной воды, чтобы скрыть удивление; день задался полный сюрпризов, и все скверные. – Довольно неожиданно, правда?

– К сожалению, именно так. – Хотя в ее лице вряд ли дрогнул хоть один мускул, Рик натренированным глазом видел, что манера ее переменилась. – Очевидно, что-то случилось, что-то крайне важное. Честно говоря, мы надеялись, вы сможете объяснить, что именно.

– Боюсь, не могу, – сказал Рик.

Официант принес утку, Ильза занялась ею, разрывая на части, и Рик заметил, что ее руки, когда она орудует ножом, дрожат. Весь остаток обеда они почти не разговаривали. Рик пришел к выводу, что терпеть не может жареную утку.

– Надеюсь, мы сможем продолжить обсуждение нашего дела, – сказал он, расплачиваясь.

– Мы бы приветствовали такую возможность, – ответила Ильза. – Может быть, если у вас есть время, вы проводите меня до работы?

– С огромным удовольствием, – сказал Рик, надевая шляпу.

Они вышли в яркий солнечный день. Ильза вынула из сумочки пару солнечных очков. Вдобавок на ней была шляпа с широкими полями. Рик поплотнее, до самых бровей, нахлобучил свою. Если их не станут пристально рассматривать, лиц не узнать.

Они прошли Карлов мост и направились к широкому бульвару Вацлавске Намести. В такой славный денек толпы народу вышли на прогулку. Случайный зритель не сразу и поверит, что идет война.

– Черт возьми, что случилось? – прошептал Рик на ходу.

– Не знаю, – ответила Ильза, стараясь не выказать испуга. – Подполье просит Лондон свернуть операцию. Кажется, их зверски пугает, что может случиться, если мы выполним задачу.

– Пожалуй, и не без причины.

Рик закурил, вспоминая все, что говорил Луи, и все сомнения, которые с самого начала были у маленького француза.

– Может быть, немцы что-то подозревают.

Это он и боялся услышать.

– Может быть, они подозревают тебя.

Ильза взяла его под локоть, будто опираясь, но пальцы ее крепко впились ему в руку под рукавом пиджака.

– Ты думаешь? – прошептала она.

Фрау Хентген – вот в ком дело. Ильза пустилась лихорадочно перебирать свои действия за все последние месяцы, а Рик заговорил вновь.

– Я только что случайно повстречался с Хайнце, – сказал он. – Помнишь такого? Он был в кафе вместе со Штрассером. В общем, судьба мне была на него наткнуться. – Рик похлопал Ильзу по руке. – Не волнуйся. Хайнце больше не объявится и нас не побеспокоит. Однако нам нужно прикинуть, что делать, и прикинуть побыстрее.

Ильза не стала спрашивать, почему Хайнце их больше не побеспокоит.

– Несмотря ни на что, – заговорила она, – мы должны это сделать. Ты не знаешь этого Гейдриха, как я. Он чудовище, и чудовище это тем страшнее, что оно так обаятельно. Запугиванием и заигрыванием он развратил народ моего мужа, заработал себе популярность, уничижая людей, которых тут ненавидели.

– Евреев, например, – сказал Рик.

Все та же старая история.

– Да, особенно евреев, – сказала Ильза. – Все будет еще хуже. Гейдрих сам мне сказал, что в Ванзее они запланировали полное уничтожение еврейского народа, ничуть не меньше. Они уже строят новые лагеря, теперь на востоке, в Польше. И отвечает за это Гейдрих! Он хвастает этим, словно это главное достижение всей его жизни! Он говорит, что дураки на Западе до сих пор не поняли их намерений и даже если туда доходят слухи, им не верят. Это слишком фантастично, невозможно поверить; на то он и рассчитывает.

На это всегда рассчитывают люди типа Гейдриха, подумал Рик: на способность добрых людей ничего не замечать, ничего не слышать, ничего не делать и не верить в то, во что они верить не хотят.

– Я не могу просить Виктора остановиться сейчас, – продолжала Ильза. – Он мечтал об этой мести с тех пор, как бежал из Маутхаузена. И этот бой – не только за Виктора: убить Рейнхарда Гейдриха означает спасти тысячи, а может, и миллионы жизней. А репрессии, которых боится подполье, – ну, это же только предположения, ведь так? То есть на деле мы не знаем, что будет, правда?

– Пожалуй, после Герники [137]137
  Герника – город в Испании, древний центр баскской культуры; 26 апреля 1937 г. в ходе гражданской войны подвергся многочасовой бомбардировке германской авиации и был полностью разрушен. Этому событию посвящено знаменитое панно Пабло Пикассо «Герника», написанное в том же году.


[Закрыть]мы можем предположить довольно точно, – сказал Рик.

Они остановились.

– Наверное, ты прав, – сказала Ильза, гадая, как перейти к более насущному, личному предмету. – Ты должен знать еще кое-что. – Она посмотрела на Рика поверх очков. Глаза ее покраснели. – Гейдрих хочет переспать со мной. Он попытался вчера вечером. Я не позволила, но не знаю, долго ли смогу отказывать ему. – Она опустила взгляд. – Он не тот человек, которого можно долго отталкивать.

Ярость закипела в Рике – ярость, какой он не помнил уже много лет. Ее не было, когда он смертельным огнем поливал итальянские позиции в Восточной Африке. Не было ни в Испании, ни после Герники, ни даже после Эбро. Не было, когда немцы вошли в Париж, и не было тогда, на вокзале, когда он читал ее записку. В такую ярость он пришел лишь однажды – 23 октября 1935 года, в день накануне своего отъезда из Америки навсегда. День, когда погибли Соломон и Лоис Горовицы. Пора посмотреть правде в глаза: его сжигает любовь к Ильзе Лунд.

– Тогда нам и правда нужно поспешить, – сухо сказал Рик, трогаясь дальше.

Он знал: Ильзин отказ сначала возбудит Гейдриха, а после взбесит – для нацистов слова «нет» не существует.

– Да, – согласилась Ильза, – но не только ради меня. Ради Виктора, ради моего отца и ради всех народов Европы. Что будем делать?

– Дай мне минуту подумать, – сказал Рик.

Если Хайнце что-то слышал об операции и если подполье просит Лондон ее остановить, ситуация, видимо, и впрямь опасная. У местных затряслись поджилки, и причина вполне основательная: они и завтра хотят жить и сражаться. Много хуже, с точки зрения Рика, опасность, в которой может оказаться Ильза. Однажды на его глазах уже умерла женщина, которую он любил, – потому что он не смог ее защитить. Будь он проклят, если даст такому повториться.

Рик прокручивал в мыслях всю ситуацию, пытаясь понять, что нужно делать. Виктора Ласло никто никогда не отговорит от его плана, что бы там ни было. Слишком много поставлено на карту, чтобы его могли остановить такие мелочи, как безопасность собственной жены. Должен быть какой-то способ обернуть все к лучшему: должен быть выход.

Да, нацисты могут бахвалиться и стращать уничтожением всех евреев в Европе, но в состоянии ли они вправду это сделать? Сойдет ли им это с рук? Нужно взвесить и сравнить злодеяния, которые Гейдрих может совершить,если останется в живых, и то, что немцы, вероятно, – нет, обязательно – совершат,если Гейдриха убьют. Может быть, лучше всего Гейдриху неумирать, чтобы могли спастись другие. Может быть, подпольщики правы, может, надо свернуть операцию?

Чему тысячу лет назад его учили в шуле? [138]138
  Синагога (идиш).


[Закрыть]Что, даже если жизни его угрожает опасность, еврею нельзя спасать себя, проливая кровь ни в чем не повинного человека, нельзя спасать другого или даже многих, предавая ни в чем не повинного человека в руки убийц, нельзя «и одну душу от Израиля» [139]139
  Мишна, Санхедрин 4:5.


[Закрыть]предавать в руки убийц. Ничего такого, что помогло бы ему решить нынешнюю дилемму: что ради спасения жизней бесчисленных неповинных нужно спасти самого палача.

Какое благо выше? Следует ли позволить Гейдриху и дальше истреблять людей, многие из которых – евреи, чтобы спасти жизни скольких-то чехов, многие из которых все равно антисемиты? Или смерть Вешателя избавит тысячи, а может, и миллионы людей от жуткой участи ценою всего пары сотен неповинных голов?

Как спасать того, кто сам не хочет, чтобы его спасли? Как освободить народ, который не хочет освобождения? Никогда в жизни Рик особо не чувствовал себя евреем, во всяком случае – верующим евреем, но теперь, кажется, подходящий момент, чтобы начать.

Куда подевались раввины его детства, когда они так нужны?

Тут Рик вспомнил, где находится и почему нет раввинов, к которым он мог бы обратиться.

И вдруг ясно увидел, какую ему вести игру. Так просто и так красиво – как все лучшие партии. И даже может получиться. Если чуть-чуть повезет, его план защитит Ильзу и отведет удар от Гейдриха, и никто ничего не поймет.

– Мы дадим ему знать, что его собираются ликвидировать, – сказал Рик. – И этого не произойдет.

– Что? – ахнула Ильза, стараясь не повышать голос.

– Нам нужно защитить тебя, прикрыть.

– Но как же операция? – возразила она. – Виктор ни за что на это не пойдет!

Ах да, Виктор. Нужно придать делу правдоподобия, по крайней мере для Ильзы. Что до Виктора, ему и знать ни к чему.

– Не волнуйся, – сказал Рик. – Задачу мы все равно выполним. – И прежде чем она успела возразить, продолжил: – Не понимаешь? – сказал он, воодушевляясь: он уже видел выход, он видел его ясно. – Это же старый, как мир, фокус. Подставляешь парня, сообщив ему в точности то, что с ним должно произойти, – а потом берешь и выполняешь! – Он шлепнул кулаком по ладони. – Втираешься к нему в доверие и убаюкиваешь, пока не уснет: он-то думает, твое направление прикрыто, и до последнего ничего не видит. Действует безотказно.

Во взгляде Ильзы ясно читалось сомнение.

– Но он пошлет людей нас искать, – возразила она.

– Если то, что ты говоришь, – правда, его люди нас уже ищут. Как ты не понимаешь, Ильза, это наш единственный шанс.

Как это ужасно – врать ей! Но нужно передать послание Гейдриху. И не только для того, чтобы прикрыть Ильзу, хотя и она одна – уже достойная причина; нет, еще и потому, что Рено прав: нечего и сомневаться, что цена, которую чешский народ заплатит за избавление от Гейдриха, будет непомерна. Ласло готов платить эту цену, но ему придется заплатить лишь раз. Чехи будут расплачиваться до конца войны.

Когда они предупредят Гейдриха, тому придется изменить маршрут. Не бывает таких дураков, даже среди фашистов.

– Точно? – спросила Ильза.

– Положись на меня, – сказал Рик. – Лихие парни вроде него никогда не верят, что это может случиться с ними.

– Откуда ты знаешь? – спросила Ильза.

– Знаю, – тихо ответил он, – потому что однажды это случилось со мной.

Рик потянулся было к ее руке, но не посмел ее взять. Сейчас – только дело.

– Самое главное – обезопасить тебя, – продолжал он. – Как-нибудь мы дадим ему знать. Я подумаю как, и мы…

Слова сыпались из него уже почти нечленораздельные, и вдруг Ильза спокойно положила ладонь ему на руку.

– Ричард, – сказала она, – я знаю, что делать.

Рик замолчал и посмотрел на Ильзу. Она больше не та застенчивая, ранимая девочка, которую он знал в Париже, нет – смелая, уверенная, хваткая женщина.

– Знаешь? – спросил он.

Она знает. Весь день она ломала голову над тем, как заговорить про Чехов мост, что придумать, чтобы перенаправить Гейдриха обратно на первоначальный маршрут. Больше не надо. В итоге все получится, и ей даже не нужно тревожить ни Виктора, ни Рика, не нужно ничего им говорить. По ее доносу Гейдрих будет ждать покушения на Чеховом мосту, его охрана будет искать убийц там. Он же тем временем благополучно свернет на Карлов мост навстречу смерти. Как удачно: человек, для которого смерть служит решением всех проблем, увидит, что это решение применимо и к нему.

Сердце подпрыгнуло у Ильзы в груди, и она сказала:

– Да, я скажу ему сама. Завтра вечером. В замке. Он дает прием, и я буду хозяйкой.

– Тебе нельзя! Это безумие!

Настала очередь Рика схватить, впиться. К черту приличия: он стиснул ее плечо, крепко сжал.

Ильза стряхнула его руку.

– Я скажу ему все. Скажу, будто узнала, что заговорщики собираются взорвать его машину, когда он утром поедет на службу. Взмолюсь, чтобы остерегся. Упрошу, чтобы он поехал другой дорогой. Ведь именно этого нам и надо, правильно? Чтобы он оказался там, где мы хотим?

– Да, – сказал Рик. – Именно этого нам и надо. Но почему это должна делать ты?

– Потому что я ближе всех к нему, – ответила Ильза. – Не за этим ли вы с Виктором меня сюда послали? Любым возможным способом подобраться поближе к Гейдриху? Он мне доверяет.

– Нельзя тебе, – пробормотал Рик. – Слишком опасно.

– Если все, что ты мне сейчас рассказал, правда, тогда, может, это наш единственный шанс, единственный способ не навлечь на меня подозрений и сделать так, чтобы план сработал.

Рик нервничал. Они взялись импровизировать, а это плохо. Импровизация – это путаница. Импровизация – это опасность. Импровизация – это все не так, а если все пойдет не так, то все пойдет не так для каждого. Но какой у него выбор?

Ильза была в восторге. Путь, что минуту назад казался запутанной и коварной тропой, вмиг стал ровным и гладким. Она скажет Гейдриху, что для его же безопасности ему надо ехать по Карлову мосту, а не по Чехову, и он направится прямиком в ловушку. Рик прав: Гейдрих так и не поймет, что случилось, Ильза возьмет это на себя. Как это ужасно – таиться от Рика и от мужа. Но какой у нее выбор?

Они стояли перед ее домом на Скоржепке, глядя друг на друга, как едва знакомые люди.

– Тогда, в Касабланке, – сказала Ильза, – я просила тебя подумать за нас обоих. Тогда я была другим человеком. Не знала, чего хотела, сама себя не понимала. Теперь понимаю. В последний раз мы расставались на твоих условиях, Ричард. Сейчас расстанемся на моих.

Они простились – формальное рукопожатие, легкий поклон. Ильза толкнула дверь и исчезла в подъезде.

Рик шагал по булыжным улицам и думал о Париже. Ильза думала только о Праге.

Глава двадцать восьмая

Нью-Йорк, август 1935 года

Лоис Мередит вернулась в его жизнь так же внезапно, как три года назад из нее исчезла. Три года – немалый срок доя безответной любви, но Рик неплохо управлялся.

Дела шли хорошо. Теперь уже легальный клуб «Тутси-вутси» обошел все бывшие подпольные заведения и по величине и по обороту. Здесь лучшая выпивка и лучшая музыка, и все это знали. О клубе Рика Бэлина говорил весь город. Даже Дэймон Раньон завел себе здесь постоянный столик, перебравшись в «Тутси-вутси» из закрывшегося «Долгоносика». Про себя Рик считал Раньона пьяницей и ничтожеством, но все равно привечал: упоминание в колонке Раньона для любого заведения означало удвоение прибыли практически на другой же день.

В тот вечер Рик вышел посмотреть, как дела в танцевальном зале и много ли народу. Жизнь хороша, вряд ли может быть лучше. Рик переехал в «Сан-Ремо» на Сентрал-Парк-Вест. Мать – чтобы не так мучила совесть, что совсем ее забросил, – он поселил в приличной квартире в доме на 68-й улице между Мэдисон и Парк-авеню. Он заключил мир с Салуччи и Вайнбергом, хотя итальянец все еще пытался время от времени слегка наехать на их подпольную лотерею. Рик никак не мог взять в толк, отчего кому-то еще интересна эта лотерея. Пятаки и даймы, собираемые с обитателей Гарлема – теперь почти целиком черного, – не стоили ничего в сравнении с деньгами, которые приносит узаконенный клубный бизнес. Из всех заведений цветной части города «Тутси-вутси» практически единственный пережил отмену «сухого закона» и процветал. Заботиться нужно лишь об одном – чтобы белая публика не перестала приходить в заведение, расположенное севернее 125-й улицы.

Что до Солли, то он, по сути, ушел на покой. Так и жил над скрипичным магазином Грюнвальда, хотя старый мистер Грюнвальд умер несколько лет назад и скрипичный магазин превратился в продуктовую лавку для цветных. Рик не раз спрашивал Горовица, почему он не переезжает, но Соломон лишь отмахивался.

– Может, мне уже переехать на Гранд-конкорс? – спросил он как-то раз. – С тем же успехом можешь предложить Елисейские поля – не так славно, зато почти так же далеко. Это ладно для миссис Горовиц, а я уже слишком стар, черт возьми, чтобы взять и все поменять.

Рик и не знал, что Ирма перебралась в Бронкс.

– Пфуй, – сказал Солли, – давным-давно. Она любит бейсбол, теперь может ходить пешком на «Янки». Но я – ни в жизнь. Только если сначала меня застрелить, я еще подумаю про Гранд-конкорс. Соломон Горовиц покинет Манхэттен, когда у него вырастет хвост и ему придется зажимать его между ног!

На том споры и заканчивались.

Только Рик от разговоров о миссис Горовиц вспоминал Лоис – а ведь он приучил себя не вспоминать. Еще он приучил себя не читать «Таймс» – кроме афишки, – да и все остальные нью-йоркские газеты тоже. Даже колонку Уинчелла для него редактируют: все упоминания Роберта Мередита или его жены вымарывает сынишка Эйби Коэна Эрни, которого Рик обучает рестораторскому делу. У Эрни черные волосы и глаза блестят, как когда-то у Рика, и, похоже, он думает, что перед ним открыты все двери, как думал когда-то и Рик. Что ж, незачем разубеждать мальчишку; жизнь сама ему покажет, что к чему.

Но Эрни частенько случалось лопухнуться, так что Рик поневоле следил за восхождением Роберта Мередита выше и выше. Из адвокатов в сенаторы штата, а дальше (как многие прочат) кандидат в губернаторы штата Нью-Йорк от республиканцев – вот как высоко воспарил Мередит. В ногу с ним поднималась Лоис – ее наряды все шикарнее, а в сообщениях о ее благотворительной деятельности все больше подхалимажа. Если газетчики и знали что-то о ее отце-гангстере, они хранили молчание – как и о прошлом других известных жен, например, жены сенатора от Луизианы, которая была дорогой проституткой, или жены губернатора Огайо – кокаинистки, или…

И тут он увидел ее. Даже издалека он узнал ее сразу, еще в дверях. Узнал по походке, по крою платья, по царственной уверенности в манерах, еще прежде, чем разглядел лицо. Лицо, которое стало еще прекраснее, чем он помнил.

Она шла через толпу, смеясь, как смеялась всегда – радостно, словно танцует с Фредом Астером. [140]140
  Фред Астер (Фредерик Аустерлиц, 1899–1987) – американский танцовщик, певец и киноактер.


[Закрыть]Волосы собраны сзади в тугой узел, у великолепного горла – ослепительная алмазная брошь, которая хотя и не с отель «Риц» размером, но довольно близко к тому. Кроме броши, все та же Лоис – та, которую еще не отняли у него Мередит и О'Ханлон.

Одна. Никаких фотовспышек. Пара-тройка посетителей уставились на знаменитую Лоис Мередит, жену будущего губернатора, но в заведении Рика клиенты давно выучились не глазеть по сторонам и держать язык за зубами. Лучшие клиенты – тихие клиенты, и лучше соблюдать правила, если хочешь получить место в первых рядах на выступление оркестра Лансфорда или танцовщиц Елены Хорнблауер, или тем более пианиста Сэма Уотерса.

– Карл, четвертый столик, – скомандовал Рик метрдотелю.

– Сию минуту, Рик, – ответил Карл.

Карл появился в Нью-Йорке недавно: несколько месяцев назад бежал из своего дома в Бад-Ишле, в Австрии, где служил оберкельнеромв знаменитой таверне «Белая лошадь». Парочка помощников мэра Лагуардиа [141]141
  Фьорелло Генри Лагуардиа (1882–1947) – мэр г. Нью-Йорка (1935–1945), боролся с коррупцией Таммани-холла.


[Закрыть]с подружками (Рик знаком с женами обоих) за четвертым столиком задобрены бутылкой бесплатного шампанского и пересажены за восьмой – тоже не Сибирь.

– Добрый вечер, миссис Мередит, – сказал Рик.

– Привет, Рик, – выдохнула она. Ее дыхание – как тонкие духи. Так и пить бы его весь вечер. – Шампанского для двоих, – сказала она Карлу.

– Кого-нибудь ждете? – спросил ее Рик.

– Ты же не позволишь девушке пить в одиночестве, правда?

– А мне-то какая радость? – ответил он, садясь.

– Может быть, я – твоя радость, – сказала она.

– И я так думал, было дело, – сказал Рик, и тут на сцену вышел Сэм.

Свет потускнел, луч прожектора выхватил пианино. Клуб мог позволить себе самый лучший «Стейнвей», но по неведомым причинам Сэм отказывался от нового инструмента.

– Это же моя ласточка, босс, – объяснял он всякий раз, когда Рик предлагал купить новый рояль, что случалось практически еженедельно. – Я не могу бросить ее и сбежать с другой девчонкой.

Почему бы и нет, думал Рик, но помалкивал. Любовная жизнь Сэма Уотерса – личное дело Сэма Уотерса.

Сэм заиграл свою фирменную вступительную тему, и публика захлопала. Во всем зале слышались только переливы клавиш. Разговаривать, когда играет Сэм Уотерс, не позволялось никому. Особенно если он играет «Пусть время проходит».

– Как здорово! – сказала Лоис, когда Сэм доиграл. Рик согласился. – Напомнило прежние времена. Когда папа только поставил тебя в этот клуб. Как я скучаю по тем дням! Мы были такие юные. – Лоис стиснула его руку под столом. – Давай еще шампанского. Хочется отметить!

Сэм заиграл «Мужчина, которого я люблю». [142]142
  «Мужчина, которого я люблю» («Man I Love», 1923) – песня Джорджа и Аиры Гершвинов, впервые исполненная оркестром Пола Уайтмена, а затем входившая в репертуар множества джазовых исполнителей, включая Бенни Гудмена и Билли Холлидей.


[Закрыть]

– Рик, он чудовище, – сказала Лоис, после того как они за что-то выпили.

– Нет, он – политик, – уточнил Рик; ему не надо было спрашивать, кто этот «он». – Во всяком случае, так пишут в газетах. – Рик пригубил шампанское. – Он тебе изменяет?

Лоис медленно кивнула.

– Ну а почему ты должна быть исключением? Он изменяет всем своим избирателям.

За какую-то пару лет с Рика Бэлина слетели последние остатки юношеской наивности; теперь он видел в жизни разве что случай, которым нужно пользоваться, и выгоду, которую нужно извлекать. В этом он был верным сыном Соломона Горовица, который научил Рика всему; только Рик в своем цинизме превзошел учителя. Солли заботился о вдовах и сиротах? Рик – нет. Горовиц время от времени раздавал мелочь соседским ребятишкам, которые смеялись и называли его «мистер Солли»? Рик – нет. Соломон по-прежнему жил в Гарлеме, даже теперь, когда Гарлем так изменился? Рик – нет. Ничего личного. Так вышло. Вообще-то Рик подумывал перевести «Тутси-вутси» в центр, поближе к светскому обществу, как другие уцелевшие клубы.

У него много приятелей, среди них и женщины, но лишь один друг: Сэм Уотерс. Иметь цветного друга непросто, но и Сэму непросто быть другом белого.

Сэм – лучший на свете рыболов. Если ты вырос в Нью-Йорке, вряд ли среди твоих знакомых много классных рыбаков, но Сэм вырос недалеко от плато Озарк в Миссури, а в тех местах не найдется человека, который бы не удил сомов. Сэм нюхом чуял сома, лежащего на озерном дне, а терпение у Сэма – как у святого.

– Наш мистер сом скоро проголодается, босс, – говорил он Рику с задней банки лодки, от солнца надвинув шляпу на глаза. – И когда он выйдет, мы тут как тут, его поджидаем.

И через несколько минут сома уже тянут из воды, взвешивают, потрошат и суют в соль полежать до ужина. Сэм Уотерс знал по крайней мере пятьдесят способов приготовления сома, и все – пальчики оближешь.

Рыбалка – одна из немногих слабостей Рика. В остальном его жизнь отдана работе. Формально клуб открывался в четыре пополудни и закрывался в четыре утра, но это лишь видимость. Рик первым входил в дверь в десять утра – убедиться, что все как следует прибрано после ночи, проверить бухгалтерию и обсудить с шеф-поваром вечернее меню. И ночью Рик уходил последним, иногда возвращаясь домой уже после восхода солнца. Много сна ему не требовалось, а если накатывало желание, он заходит в бордель Полли Адлер и посещал одну-другую из своих любимых девочек. С Полли у них сложились взаимовыгодные отношения. Полли и самые симпатичные девочки всегда были желанными гостями в «Тутси-вутси»; всё – за счет клуба. Дела идут лучше, когда на видных местах в зале сидят без кавалеров несколько первейших красавиц Нью-Йорка. Даже последний чурбан мог надеяться, что ему повезет – за известную цену. В свою очередь Рик в любое время желанный гость в заведении Полли; он расплачивался за все, кроме выпивки. Ему так лучше. В общем, хорошенькая женщина, входящая в двери его шалмана, – зрелище отнюдь не редкое. Обычно он радовался таким посетительницам. Но насчет сегодняшней гостьи сильно сомневался.

– Рик, я его больше не люблю, – сказала Лоис.

– А когда ты его любила? – спросил Рик. Он одним глазом пытался, как всегда, приглядывать за клубом, но без особого успеха.

– Рик, дорогой, что мне делать?

– Ого, теперь «Рик, дорогой», да? – Карл спикировал к ним подлить шампанского. У Карла профессиональная глухота метрдотеля. – Надо было подумать об этом раньше, когда ты кружила ему голову.

– Я не кружила – это он мне закружил! – сказала Лоис. – Я же просто млела от него. Ты сам знаешь.