355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Мария Грабарь-Пассек » Александрийская поэзия » Текст книги (страница 1)
Александрийская поэзия
  • Текст добавлен: 8 октября 2016, 17:07

Текст книги "Александрийская поэзия"


Автор книги: Мария Грабарь-Пассек



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 24 страниц)

Александрийская поэзия
АЛЕКСАНДРИЙСКАЯ ГРЕЧЕСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

I

Дать краткую и в то же время достаточно исчерпывающую характеристику какого-либо литературного периода – задача нелегкая; хотя в каждом периоде особо выделяются какие-то преобладающие черты, нельзя делать упор только на них и ручаться за то, что от нас не могли ускользнуть некоторые явления, столь же важные для общей характеристики эпохи; особенно угрожающей эта опасность становится тогда, когда очень большая, пожалуй, даже преобладающая, часть литературных произведений данного периода до нас либо не дошла совсем, либо, в лучшем случае, известна нам только по названиям. Именно в таком положении находимся мы, когда дело идет о том периоде греческой литературы, который в течение долгого времени носил название «александрийского»; в настоящее время эту литературу более принято называть «эллинистической», или литературой эпохи «эллинизма», что более точно выражает действительное положение дел, поскольку в это время (III-II-I вв. до н. э.) греческий язык и культура распространились не только в Египте, центром которого была Александрия, а и по всему переднему Востоку (Сирии, Малой Азии) и создали новые центры – Антиохию, Пергам; но в силу того, что большинство литературных деятелей этого времени группировалось именно в Александрии вокруг мощного культурного учреждения «Мусея», огромнейшей библиотеки, созданной первыми государями из династии Птолемеев, термин «александрийская» литература сохраняет за собой известные права.

Из всего богатого наследия этих веков до нас дошла лишь очень незначительная часть и дошло бы еще меньше, если бы александрийской поэзией не увлеклась римская литературная молодежь I века до н. э. и I века н. э., то переводившая некоторые ее произведения на латинский язык, то – чаще – подражавшая им и – вольно или невольно – воспроизводившая и отражавшая в своих собственных произведениях ее характерные черты. Однако известную ущербность наших сведений об этом периоде развития греческой художественной литературы должен учитывать каждый, желающий с ней ознакомиться.

Значительно меньшую ущербность знакомства с этим периодом греческого творчества вообще может дать не выраженная в словах характеристика его, а произведения его изобразительного искусства: именно они могут, хотя бы предварительно, дать нам ясное, наглядное, разностороннее и всеобъемлющее – и в то же время вникающее в мельчайшие детали предмета – представление о мире, окружавшем людей, населявших Грецию и передний Восток в последние века до нашей эры, и о их собственном восприятии и видении этого мира. Начиная от остатков его монументальных сооружений (гробницы Мавсола, Пергамского алтаря), от отдельных скульптурных памятников портретного и жанрового характера, до миниатюрной керамики – глиняных статуэток, известных под общим (хотя и не всегда точным) названием «танагрских», все эти произведения художественного ремесла и изобразительного искусства раскрывают перед нами тогдашний мир во всем его разнообразии. Мы видим здесь мужчин и женщин, людей разных возрастов и профессий, в разных ситуациях и настроениях, в их любовных радостях и огорчениях, неудачах и ссорах, людей, пользующихся всеми земными удовольствиями вплоть до полного опьянения, в цветущем здоровье и красоте, и таких же людей в болезни, в дряхлой старости и предсмертных муках, и даже людей, уже успокоившихся и простившихся с жизнью; впервые, более отчетливо, чем в предшествующую эпоху «классики», изображен быт семьи и детей: беседующие и наряжающиеся женщины, матери, убаюкивающие своих малюток или играющие с ними, мальчики и юноши, занятые шалостями, игрой или борьбой. Достаточно хотя бы раз пройти по залам Эрмитажа и увидеть там статую старого пастуха, который несет ягненка; голову «спутника Одиссея», задыхающегося в объятиях Скиллы, младенца Геракла, душащего змей, и несколько жанровых статуэток – кифаристку, женщину, играющую в кости или смотрящуюся в ручное зеркало, – чтобы наглядно представить себе, насколько искусство этого периода отличается от того, что принято понимать под греческим «классическим идеалом», и постичь, почему оно неизменно вызывало восторг одних исследователей и несколько презрительную критику других. И хотя едва ли есть хотя бы один термин, который вызывал бы столько споров, как термин «реализм» в применении к разным отраслям греческого искусства, но в возможности применять его к произведениям скульптурыэпохи эллинизма вряд ли можно сомневаться; это – искусство закрепления в мраморе или глине любогоявления жизни, даже моментально преходящего.

В чем же состоит основное различие между «классическими» произведениями изобразительного искусства V века до н. э. и ярко выраженным искусством эллинистическим III-I веков до н. э.? Каким образом и по каким причинам совершился переход от первого ко второму в течение IV века до н. э.? Наблюдения над этим процессом могут дать ключ к пониманию эволюции и в произведениях искусства слова.

Тот, кто знакомится, хотя бы даже поверхностно, с архитектурой и скульптурой V века до н. э. не может не заметить некоторых основных ее черт: во-первых, в основном, это – искусство храмовое; оно дает образы главнейших богов, пользующихся в это время всеобщим почитанием; недаром прежде всего мы встречаемся в любой, даже популярной книжке с упоминанием о храме Зевса в Олимпии и об афинском Парфеноне, храме Афины, и с именем Фидия, создавшего колоссальные статуи обоих богов для этих храмов. Это, конечно, не значит, что, кроме общих для всей Греции культов и чтимых всеми святилищ, не имелось рассеянных по всем областям страны многих тысяч мест поклонения локальным божествам или обожествленным местным героям; таковые имелись в каждом городе и, быть может, в каждой деревне. О таких местных культах можно найти множество сведений у Павсания, Плутарха, Афинея. Эти культы носили иногда примитивный характер – поклонения определенному дереву, скале, пещере – и держались более прочно, чем общее поклонение «олимпийцам»; но как бы надэтими местными, мелкими божествами и героями существовало и признание неких общих высших божественных существ, и это признание их воплотилось, с одной стороны, – в общераспространенных мифах, с другой, – в художественных образах этих божеств, в изваяниях, сотворенных всем известными мастерами. Начиная с «эгинских» мраморов, еще сохраняющих некоторые черты искусства архаической Греции, вся скульптура V века до н. э. дает нам обобщенныеобразы богов и героев и столь же обобщенные образы особо чтимых людей: возниц, атлетов, борцов – победителей в состязаниях и т. п. Эта обобщенностьпредставлений – и о богах, и об известнейших героях, и о прославившихся людях – составляет характерную черту изобразительного искусства V века до н.э., которая и делает его «классическим».

Уже искусство IV века заключает в себе больший момент индивидуализации того или иного культового или мифического лица; крупнейшие скульпторы этого времени изображают уже не просто определенный типбожества, а то же божество в определенной ситуации– отдыхающего Гермеса, его же с младенцем Дионисом на руках, Артемиду– охотницу, Аполлона, только что спустившего с лука стрелу или нацеливающегося в ползущую по стволу ящерицу; развивается и чисто портретное искусство, изображающее прославленных деятелей в области политики или – что тоже очень характерно – в той или иной отрасли искусства, в красноречии, драматургии, философии. Наивысшего же развития эта индивидуализация достигает именно в эпоху эллинизма, оставившего нам образы людей в ситуациях, длящихсяпорой только один момент;именно такой момент закрепляется художником как бы в ожившем камне или бронзе. Причем этот процесс захватывает изображение не только «простых» людей, но и богов: с одинаковым искусством изображается раб – точильщик ножей, подвыпившая старуха, тяжело раненный или умирающий галл – и Афина, решительным движением схватившая Гиганта за его пышные кудри, и страдальческое выражение на лице самого Гиганта (Пергамский алтарь); все эти изображения фиксируюткакой-то данный и скоропреходящий момент.Эта черта эллинистического искусства и вызывает тот упрек, который ему часто делается искусствоведами, – в излишнем патетизме;пафос не может длиться бесконечно, и зафиксированное навсегда моментальное движение или чувство обычно производит впечатление некоторой искусственности и натянутости. Именно поэтому главным достоинством знаменитой статуи Лаокоона Лессинг считал то, что Лаокоон в самый трагический момент все же изображен не кричащим от боли – то есть не с раскрытым ртом, а сдерживающим свое страдание – с растянутыми и почти стиснутыми губами.

Можно относиться к этой художественной тенденции закрепления момента так или иначе, но именно она кладет резкую грань между искусством классического периода и искусством эллинизма.

Эта грань, которая наиболее наглядно может быть прослежена, как мы видели, на памятниках изобразительного искусства, почти аналогичным образом выявляется и в области искусства словесного, особенно в художественной литературе, причем IV век и здесь представляет переход между классическим периодом и эллинизмом. Однако здесь, – еще более, чем применительно к искусству изобразительному – никогда не следует забывать о тех огромных потерях, которые понесла греческая литература III-I веков до н. э., вследствие чего мы не можем быть вполне убеждены в верности наших впечатлений и характеристик.

Основным жанром, накладывающим свою печать на все литературное творчество V века до н.э., можно, бесспорно, считать драму в ее двух главнейших формах – трагедии и комедии. Интересно отметить, что создание новых эпических произведений в это время приостанавливается: поэмы Гомера входят уже не только в «золотой фонд» литературы как таковой, они становятся в известной мере обязательным элементом праздничного ритуала, и части их читаются и исполняются рапсодами на празднествах в Афинах, в Олимпии; поэмы кикликов пользуются меньшим почтением, но и они не разрастаются и вращаются в одних и тех же крупных мифологических циклах; разработка тем из этих же мифологических циклов (фиванского, троянского, аргосского) совершается уже по-новому в драматической форме, в постановке на празднике Дионисий в Афинах трагедий, сатировских драм и комедий; состязания между авторами-соперниками переносятся в эту область литературы. Однако, будучи связаны религиозно-бытовыми традициями и мифологическим содержанием сюжета, в котором можно было варьировать развитие и обоснование действия, но нельзя было круто менять исход его, авторы раскрывали свои «фабулы» в обобщающей форме, без слишком сильных отклонений в сторону индивидуализации того или иного мифологического персонажа; иначе говоря, под мифологической оболочкой и в образах мифических действующих лиц ставятся и разрешаются вопросы, имеющие моральное и общественное значение, в общечеловеческомплане.

К отдельным явлениям современности и к жгучим вопросам именно V века ближе стоит комедия, но и она не преследует цели индивидуализациив полном смысле слова, а решает политические и общественные вопросы общего порядка, личными же судьбами отдельных людей и бытовыми явлениями не интересуется. Даже в трагедиях Еврипида, в которых индивидуализация характеров выражена значительно сильнее, мифологическая оболочка сюжета, не допускающая его крутых изменений, остается в силе.

Следует обратить внимание на одну характерную черту литературы V века до н. э. Она строго отделяет один жанр от другого и с каждым жанром связывает определенный лексический запас и характер лексики и – более того – определенный стихотворный размер; так, эпос неминуемо пользуется дактилическим гекзаметром, принятая еще от VI века до н. э. элегия или эпиграмма пишется дистихами (сменой гекзаметра и пентаметра), драма – в монологах и диалогах – шестистопным ямбом; о лирических размерах хорических и мелических произведений и хоровых частей драм можно составить лишь приблизительное представление, поскольку эти произведения тесно связаны с музыкальным исполнением под аккомпанемент тех или иных инструментов. То, что до нас дошло от художественной литературы IV века, в особенности от поэтических произведений, так скудно и по большей части так фрагментарно, что полного представления о ней составить не удается даже крупнейшим историкам греческой литературы; в эту крайне бурную эпоху в жизни Греции и особенно Афин выступает на первый план не чисто художественная продукция, а произведения ораторского искусства, философские диалоги и исторические сочинения.

Однако изображение индивидуальных переживаний уже не в чисто мифологических образах все же возникает то тут, то там; и рука об руку с ним идет процесс разрушения строгих границ между различными жанрами. Ярким примером того и другого является творчество Антимаха. Уроженец Колофона, сперва испробовавший свои силы в сочинении эпоса «Фиваида», он выступил в Афинах с поэмой «Лида», написанной в память его умершей возлюбленной элегическими дистихами; это произведение не заключало в себе философских размышлений и поучений, как элегии VI века, а представляло собой поэму из нескольких песен, перечислявшую случаи несчастной любви и потери любимых женщин, взятые из мифов, то есть оно приближалось по тематике к эпической поэме; но употреблением элегического размера Антимах нарушил границы эпического жанра и тем самым проложил путь позднейшим поэтам-александрийцам; в свое время он успеха, очевидно, не имел, о чем свидетельствует анекдот, впоследствии переданный о нем Цицероном («Брут», гл. 51): когда публика стала расходиться, не дослушав его «Лиды» до конца, и его единственным слушателем остался Платон, Антимах якобы сказал: «Один Платон для меня ценней многих слушателей». Это его высказывание говорит уже о новом подходе автора к своему произведению, рассчитанному не на широкий общественный отклик, а на ценителя.Именно этот взгляд на свое творчество побеждает в эпоху эллинизма у крупнейших поэтов.

Вторым убедительным доказательством этого крупного изменения литературных тенденций и вкусов является возникновение в последней четверти IV века до н. э. «новой комедии», ее широкий успех и известность ее творца, еще полностью принадлежащего Афинам – Менандра. Мифологические образы исчезают из его комедий (в сущности, уже не комедий в полном смысле слова, а бытовых драм) и заменяются действующими лицами из обыденной жизни; конфликты в его произведениях носят характер семейно-бытовой, в них не ставится уже ни общефилософских, ни широких общественных и политических вопросов; разрабатываются исключительно вопросы индивидуальной морали, индивидуальных судеб. Однако и эта тенденция окончательно выявилась и заговорила в полный голос уже в «александрийской», то есть в эллинистической, поэзии.

Прежде чем перейти к более подробному рассмотрению тех жанров, которые сложились и оформились в александрийской литературе, надо вкратце остановиться на причинах, породивших этот процесс изменения художественных тенденций, вкусов и оценок, протекавший почти аналогично в различных областях художественного творчества, – в изобразительных искусствах и в литературе. Он, конечно, является не случайным, а коренится в более глубоко лежащих пластах жизни греческого общества и обусловлен теми крутыми переворотами, которым эта жизнь подверглась на протяжении IV века и которые привели к началу III века к полному переформированию всей экономической и политической системы греческого «мира». Македонское завоевание подорвало принципы «полисной» системы, которая, правда, еще долго, но уже безуспешно, пыталась сопротивляться; а в мировые завоевательные походы Александра, кроме основных кадров его войск – уроженцев Македонии, были втянуты не только представители разных слоев афинского полиса, наиболее долго оказывавшего сопротивление македонским властям, но и широкие массы различных полисов. Проникновение и распространение греческого населения, греческого языка и различных элементов греческой культуры на переднем Востоке приобрело массовыйи постоянныйхарактер.

Полисные образования с их частыми «междоусобными» войнами и их непрочными союзами после смерти Александра сменились крупными государственными единицами под властью монархов – «диадохов», наследников Александра, его военачальников, которые вели между собой тоже своего рода междоусобные войны, но в гораздо более крупных масштабах. В этих монархиях создалось иное население, чем это было в материковой Греции и даже в греческих колониях, остававшихся «гостями» на малоазийских берегах Эгейского моря и Понта; основную массу этого населения составляли повсюду исконные жители покоренных областей – египтяне, сирийцы, персы. В этих государствах уже нет «граждан», какие были и в Афинах, и в Фивах, и в Спарте, и даже в более мелких полисах, а есть «подданные» Птолемеев, Селевкидов, Кассандра, Антиоха, Деметрия Полиоркета и других монархов; в результате завоеваний происходит перераспределение богатств, образуются более широкие, чем прежде, общие рынки, и деньги начинают играть все большую роль; не родовая и даже не сословная принадлежность, – имевшая значение и в массе полисного населения, – выдвигается на первый план, а наличие материальных средств;противоположность между бедными и богатыми и зависимость первых от вторых все растет, и первым богачом всюду является монарх, ведающий казной по своему усмотрению.

На этой почве временно, но чрезвычайно пышно расцветает строительство зданий на средства монарха и могущественнейших лиц в государстве, имеющее целью прославить их; растет потребность в предметах искусств и роскоши, отчего все большего совершенства достигают различные отрасли ремесел – производство мебели, утвари, ювелирное и камнерезное, прядильное и ткацкое дело. Основание и развитие множества новых городов и поселений привлекает новых поселенцев и из местных жителей, и из все более беднеющей Греции.

Оборотной стороной этих новых общественных отношений является полное угасание общественных интересов; постепенно исчезает спаянность людей между собой на почве политической: каждый предоставлен самому себе, погружен в свои личные дела, преследует свои личные цели; круг его интересов замыкается областью материальной, моральной, семейной и интеллектуальной – если она для него имеет значение. Философские вопросы его не затрагивают, и главные философские школы этого времени – стоицизм и эпикуреизм – в основном посвящают себя советам относительно личной морали, доходя даже до полного отрицания общественной деятельности («живи незаметно» – тезис Эпикура). Еще меньше среднего человека интересуют вопросы религиозные: в «олимпийцев» уже, по-видимому, не верит никто, и они, как мы увидим дальше, обращаются в ходячие литературные образы, а их соперниками становятся новые боги, чьи культы – восточного характера и происхождения: Великая Мать Богов – Кибела, Сабасий, Серапис и даже египетские Осирис и особенно Исида. Зато широко распространяются суеверия – вера в приметы, гадания, – тоже влияние Востока.

Все эти процессы имеют огромное значение для интеллектуальной и художественной деятельности: рука об руку с расслоением на богатых и бедных идет расслоение на образованных и необразованных, на своеобразную «интеллигентную элиту», которая может творить сама и по существу, со знанием дела оценивать плоды чужого творчества, и на «толпу», которой предоставлено только смотреть и восхищаться тем, что ей предлагается. «Культурный» слой все более резко обособляется от широких масс населения, тем более что эти массы в основном иноязычны. Положение же представителей самого этого культурного слоя зависит от политической линии, симпатий и интеллектуального уровня того или иного монарха, хотя бы временно захватившего власть.

В этом отношении больше всех, если можно так выразиться, «повезло» Египту: обосновавшаяся в нем более чем на двести лет династия Птолемеев в лице первых своих представителей – Птолемея Лагида (334-283 гг. до н. э., последние два года с сыном-соправителем), Птолемея Филадельфа (285-247 гг. до н. э.) и Птолемея Эвергета (247-222 гг. до н. э.) – всячески заботилась не только о расширении и укреплении военной мощи Египта и его материальном обогащении; она радела и о повышении культуры, и об основании образовательных учреждений – в первую очередь о покупке и накоплении колоссального числа рукописей в знаменитой, основанной ими в Александрии библиотеке «Мусея» – и привлечении талантливых, хорошо образованных и усердных людей, которым был бы под силу невероятный труд разборки, каталогизации и внутренней критики этого почти безграничного материала; и такие люди нашлись: во главе Мусея один за другим сменялись крупные писатели, поэты и ученые, привлекавшие к себе таких же образованных и искусных помощников, и в стенах этой необъятной библиотеки зародилось немало новых отраслей науки: не говоря об успехах математических и естественных наук, Мусей стал первой колыбелью подлинно научной филологии, текстологии и истории литературы.

Менее громкую, по тоже немаловажную роль сыграли книгохранилища в Антиохии, быстро расцветшем в Сирии городе, основанном в 301-300 году до н. э. Селевком Никатором, и в Пергаме, где в 283 году до н. э. Филетер основал независимое государство, соперничавшее с птолемеевским Египтом в поощрении искусств, наук и литературы.

Всем этим начинаниям эпоха эллинизма и обязана своими блестящими успехами в области изобразительных искусств, художественных ремесел и – не в последнюю очередь – созданием немалого числа литературных жанров и произведений, сыгравших впоследствии большую роль в мировом литературном процессе и сохраняющих свое очарование вплоть до наших дней.


II

Каждое литературное произведение тем или иным способом свидетельствует о времени своего создания, о целях и приемах автора и тем самым о тенденциях и вкусах эпохи. Но на протяжении всего развития литературы, может быть, трудно найти век, который бы ярче отражал свои вкусы, чем период эллинизма. Даже дошедшая до нас ничтожная часть «александрийской» литературы говорит с нами в высшей степени ясно и выразительно, особенно если учитывать ту контрастность ее по отношению к литературе «классической», о которой мы уже говорили выше.

Эта контрастность сказывается в ряде основных структурных моментов литературного произведения: в его тематике, в его размерах и, может быть, наиболее разительно, в его языке и в его излюбленных литературных приемах. Если рассмотреть по порядку эти основные моменты, то на первый взгляд наименьшее «новаторство» бросится нам в глаза в области тематики: чисто мифологические сюжеты и мифологически-исторические темы в значительной степени остаются в силе и сохраняют свое значение, – мифы, касающиеся известнейших героев и группирующихся вокруг них циклов, встречаются у эллинистических поэтов не раз; но трактовка их уже иная: преимущественно избираются как материал для художественной обработки не главный, общеизвестный и много раз изложенный ход событий в их последовательности, а какой-нибудь один, иногда далеко не самый значительный и важный эпизод мифологического повествования, пли же какой-либо местный миф, вообще не заслуживший широкой известности; в особенности эта последняя черта характерна для полуисторических поэтических рассказов об основании и судьбах стран, областей, городов и о событиях в жизни отдельных родов и семейств. Писателей привлекает новое, неизвестное, еще никем не рассказанное и не воспетое.

В связи с изменившимся выбором материала меняется и форма и размер литературного произведения: разрушаются твердо установленные традиции связанности материала с формой стихотворного изложения: материал, как будто требующий эпического размера – дактилического гекзаметра, – может излагаться в элегических дистихах и даже в присущих драме ямбах; значительно сокращаются размеры даже чисто повествовательных стихотворений, эпизоды сжимаются до минимума, быстро сменяются один другим, причем переходы могут быть необычны и неожиданны. Но наиболее крутые изменения переживает лексика литературного произведения и приемы его оформления; лексический запас обогащается и развивается в двух противоположных направлениях – во-первых, в сторону использования народно-разговорного языка; возможно, поэты заимствуют его из неизвестных нам богатых запасов песенного или сказочного фольклора; во-вторых, эти поэты, в равной мере являющиеся учеными, на базе детального изучения множества произведений прошлых веков, – которые представлялись им уже давно-давно минувшими, – вводят в свою лексику устаревшие слова и обороты, часто уже вовсе непонятные их современникам – так называемые «глоссы». Одни поэты предпочитают первый путь, другие второй, третьи – создают причудливый конгломерат той и другой лексики; но для всех поэтов этого периода язык служит материалом для экспериментов. Столь же прихотливо пользуются они излюбленными приемами поэтов классических: редко и не слишком оригинально применяют они сравнения и избегают общеизвестных стабильных эпитетов, чем даже чисто эпические их поэмы резко отличаются от гомеровского образна. Зато метафора, доходящая иногда до полной загадочности, пышно расцветает в их стихотворениях; чтобы сильнее поразить читателя, некоторые поэты изощряются в так называемых «фигурных стихотворениях», в которых расположение стихов образует определенный рисунок – «секиры», «яйца», «свирели», «крыльев»; для их прочтения необходимо знать «ключ», то есть в каком порядке следует читать отдельные стихи, иначе может получиться бессмыслица.

Однако же не следует думать, что такие стихотворные «фокусы» представляют главную задачу и главное достижение поэтов александрийского направления: их требование «ювелирной отделки» (они сами применяют к своим стихам термин «торевтика», то есть тонкая гравировка но металлу) выполнялось ими самими в полной мере и способствовало высокому развитию художественного языка и литературной формы; а это же требование, переданное ими в наследство римским поэтам I века до н. э. и начала I века н. э., оказало благотворное воздействие на римскую поэзию; а о воспитательном влиянии римского наследия на литературу средних веков даже говорить не стоит.

С изменением литературных обычаев и направления интересов изменилось в значительной степени и распределение, и удельный вес литературных жанров: границы их перестали быть четкими, в эллинистической литературе имеется немало примеров смешанных жанровых форм; наряду с этим наблюдается и зарождение и расцвет жанров, дотоле неведомых.

На первом месте можно поставить крутой спад эпического творчества: поэмы, которые, согласно традиции, посвящались изложению какого-либо мифологического цикла, появляются в малом числе, а если появляются, то, несомненно, не имеют успеха, и до нас доходят, в лучшем случае, только их названия. Очевидно, когда исчезла почва для публичного исполнения эпических произведений, о каком говорит еще в IV веке Платон в диалоге «Ион», интерес к их содержанию снижается; само это содержание уже для широкой массы слушателей недостаточно понятно и, может быть, не известно с детства, как было в материковой Греции; интересом и привычкой к индивидуальному чтению «про себя» обладают лишь немногие избранные. Все это не способствовало возникновению и успеху крупных по размеру произведений. Поэмы Гомера, более или менее широко известные всем, становятся из объекта восприятия на слух и наслаждения их красотами объектом текстологической критики: их изучают в деталях, сопоставляют, разбирают со скрупулезной точностью и даже снабжают особыми знаками, выражающими сомнение в достоверности текста. Гомер даже для поэтов этого времени – предмет усердной работы. Поэмы кикликов, примыкающие по содержанию к троянскому циклу, тоже подвергались изучению и критике, но уже не столь тщательной и любовной; так, у главы поэтической школы, Каллимаха, они встречали прямое неодобрение (см. его эпиграмму – стр. 140), и от него вошло в пословицу изречение: «Большая книга – большое зло».

Только одна крупная поэма – «Аргонавтика» Аполлония Родосского (в ее четырех книгах 5835 стихов) – дошла до нас полностью, вероятно благодаря успеху у римских писателей I века до н. э. (Варроном Атацинским был сделан ее полный перевод на латинский язык). По подробному изложению у Павсания мы можем себе представить и другую поэму – «О второй мессенской войне» поэта Риана; героем ее является мессенский вождь Аристомем (VII в. до н. э), боровшийся против Спарты, стремившейся к захвату Мессении. Хотя приводимые Павсанием отрывки не лишены художественной ценности, но и эта поэма, как другие, подобные ей, канула в неизвестность и приводится Павсанием исключительно в историко-географических целях.

Однако мифологический эпос не исчез совсем и породил новый жанр – «эпиллий»; этот термин появился именно в III веке и обозначает небольшую эпическую поэму, сохраняющую традиционный размер эпоса, гекзаметр, и излагающую либо какой-нибудь эпизод из общеизвестного, более обширного мифа, либо локальный, малоизвестный миф. Эпиллию присущи тщательность отделки и обилие подробностей, имеющих лишь отчасти мифолого-исторический характер, преимущественно же – бытового свойства. Наиболее подходящим материалом для такого рода произведений являлись сведения об основании отдельных городов и о происхождении укоренившихся, но часто уже никому не понятных обычаев и традиций. В жанре эпиллия особенно выдавались два поэта – тот же Каллимах, осуждавший жанр «большого эпоса», и Эвфорион. От их эпиллиев дошли только фрагменты: от первого – достаточно крупные, дающие ясное представление о его изящной, утонченной манере изложения, от второго – незначительные, но вполне подтверждающие суровое мнение Цицерона о его неудобопонятности и запутанности («Тускуланские беседы», III, 19, 45; «О гадании», II, 64, 132). Но подобное мнение Цицерон высказывал именно потому, что в I веке до н. э. Эвфорион, очевидно, имел в Риме большой успех и даже оказал влияние на Корнелия Галла, друга Вергилия.

Наиболее яркий образец смешения поэтических жанров представляет собой поэма Ликофрона «Александра», написанная шестистопным ямбом, то есть размером, закрепленным за драмой.

Ликофрон, уроженец Халкиды, посвятивший себя работе в александрийской библиотеке (он составил каталог греческих комедий), был автором десяти трагедий, от которых до нас не дошло ничего; дошедшее же произведение «Александра» представляет собой связное повествование (1474 стиха) сторожа, охране которого поручена безумная прорицательница Кассандра (здесь она носит имя «Александры», как сестра Париса, носящего второе имя – Александр); прорицания, произнесенные ею в утро, когда корабль Париса, намеревающегося похитить Елену у Менелая, отчалил от берегов Малой Азии, охватывают всю Троянскую войну и судьбу всех ее участников, притом не только троянцев, но и греков, которым Кассандра не раз выражает сочувствие (особенно Одиссею); эти прорицания сторож передает Приаму. Поэма, при малом своем объеме, вся полна метафор и иносказаний, так что ее темнотой был изумлен уже Клемент Александрийский, называющий «Александру» «упражнением для грамматистов». В течение многих веков, вплоть до XVI-XVII, на ней упражняли свое остроумие и византийские комментаторы, и гуманисты.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю