Текст книги "Марина Цветаева. Письма 1933-1936"
Автор книги: Марина Цветаева
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 48 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]
69-34. В.В. Рудневу
Vanves (Seine)
33, Rue Jean Baptiste Potin
7-го Октября <ноября> 1934 г. [874]874
Датировка уточнена по содержанию («вечер прошел очень хорошо», 1 ноября 1934 г.).
[Закрыть]
Милый Вадим Викторович,
Очень жаль, что не были – вечер прошел очень хорошо, и было даже уютно – от взаимной дружественности.
А та вещь[875]875
…та вещь… – «Сказка матери». См. о ее чтении письмо к В.Н. Буниной от 2 ноября 1934 г.
[Закрыть], которую вы просите прислать на просмотр – пустячок, на 10 мин<ут> чтения вслух – и никакого отношения к «Мать и Музыка» не имеет: просто диалог, верней триалог[876]876
Триалог – действующие лица «Сказки матери»: мать, Марина, Ася.
[Закрыть], а успех имела, потому что – веселая.
Кроме того, она сразу была предназначена для Посл<едних> Новостей – на небольшой фельетон.
«Мать и Музыка» вышлю на днях, кто-н<и>б<удь> завезет на Rue Daviel[877]877
В 1932–1940 гг. адрес редакции «Современных записок» (6, Rue Daviel, 13-е).
[Закрыть]. М<ожет> б<ыть> и стихи какие-нибудь присоединю, хотя мало верю, что вы (множеств<енное> число!) – поместите[878]878
…мало верю, что… поместите… – В период 1935-1938 гг. стихи Цветаевой публиковались в 10 (из 18) номерах «Современных записок».
[Закрыть]: из-за ЛЕГЕНДЫ, что мои стихи – темны.
Пока до свидания – в рукописи!
Неужели эмиграция даст погибнуть своему единственному журналу?![879]879
Журнал продолжал выходить еще несколько лет. Последний № (70) вышел в 1940 г. Подробнее см. в кн.: Вишняк М.В. «Современные записки»: Воспоминания редактора. [Блумингтон]: Indiana University Publications, 1957.
[Закрыть] Какой позор. На всё есть деньги (– у богатых, а они – есть!) – на картеж, на меха, на виллы, на рулетку, на издание идиотских романов – всё это есть и будет – а журналу дают сдохнуть.
Это – настоящий позор: исторический.
_____
Во всяком случае, у Вас должно быть чувство полного удовлетворения: Вы, своими силами, делали все, что могли – до конца. Но что* «силы» перед – КАРМАНАМИ: ПОРТФЕЛЯМИ.
Какая все это – мерзость! И как хочется об этом сказать – открыто: в лица гем, у которых на лице вместо своей кожи – КОЖАНАЯ (нет, лучше нашла!) – СВИНАЯ.
Итак – до свидания: может быть – последнего.
МЦ.
Впервые – Новый журнал. 1978. С. 204–205. СС-7. С. 453-454. Печ. по кн.: Надеюсь – сговоримся легко. С. 65–66.
70-34. А.А. Тесковой
Vanves (Seine)
33, Rue Jean-Baptiste Potin
21-го ноября 1934 г.
Дорогая Анна Антоновна,
Видали ли Вы немецкий фильм «Leise flehen meine Lieder»[880]880
Первая строка стихотворения «St*ndchen» («Серенада», «Вечерняя серенада») немецкого романиста, поэта и драматурга Людвига Рельштаба (1799–1860). «Серенада», положенная на музыку Ф. Шубертом, вошла в его знаменитый цикл «Песни Шуберта». По первой строке стихотворения был назван посвященный Шуберту австрийско-немецкий художественный фильм (1933) режиссера Вилли Форета (1903–1980), один из самых любимых фильмов Цветаевой. См. также письма к А.В. Эйснеру от 3–4 октября 1934 г. и к A. А. Тесковой 23 апреля 1935 г.
[Закрыть] (по-французски «Symphonie inachev*e»)[881]881
«Песнь моя, лети с мольбою…» (нем.) (Пер. Н.П. Огарева), «Неоконченная симфония» (фр.).
[Закрыть] – из жизни Шуберта?[882]882
Шуберт Франц (1797–1828) – австрийский композитор, создатель романтических песен-романсов, лирико-романтических симфоний и фортепианных миниатюр. Шуберт был безответно влюблен в графиню Каролину Эстергази (1805–1851).
[Закрыть] Вот – прекрасная трагедия поэта, а моя – уродливая, и, может быть, отчасти из-за ее уродства и плачу. Там – его «не любит», верней – его любя от него уходит прелестная девушка, и он остается один – с песнями. А от меня уходит, не любя, моя дочь, которой я отдала двадцать один год жизни, т. е. всю свою молодость. И я остаюсь – не с песнями, а с С<ережей>, к<отор>ый рвется в Россию и скоро возненавидит меня (а подсознательно уже, временами, ненавидит) за то, что я не еду, и с Муром, который проделает то же, что Аля, только раньше. С двумя – уйдут или не уйдут – которые от меня рвутся в жизнь и для которых я препятствие и помеха, которые без меня были бы счастливее. (О, не возражайте: ЗНАЮ). Знаю и то, что, может быть МУР, через тридцать лет (о, раньше – нет!), когда меня давно не будет, – поймет и меня и мою любовь[883]883
Спустя девять лет, уже потеряв родителей, Георгий писал сестре, находившейся в заключении: «Во всех твоих письмах сквозит неподдельная горечь по поводу утраты семьи, дома, чего-то солидного, настоящего. У меня в этом отношении совершенно такое же чувство, что и у тебя. Но лишь теперь я понял, какое колоссальное положительное значение имела в моей жизни семья. Вплоть до самой смерти мамы я враждебно относился к семье, к понятию семьи. Не имея опыта жизни бессемейной, я видел лишь отрицательные стороны семейной жизни, по ним судил – и осуждал. Мне казалась, что семья тормозила мое развитие и восхождение, а на деле она была не тормозом, а двигателем. И теперь я тщетно жалею, скорблю о доме, уюте, близких и вижу, как тяжко я ошибался. Но уж поздно» (Эфрон Г. Письма. М., 2002. С. 101).
[Закрыть], – но меня-то – не будет! А там, где я тогда буду – всё – всё равно.
С Алей было так. Вернувшись после лета, она дней десять, по инерции (была в немецкой семье) мыла посуду и держала дом в чистоте. И была вежлива. Потом на одиннадцатый (шучу: м<ожет> б<ыть> на двенадцатый) стала собой, впала в себя: в лень, в дерзость, в равнодушие ко всему, что* не развлечение, в непрерывное бегание по знакомым: утром, днем, вечером (до 1 ч<аса> ночи), все вечера стала уходить, совершенно не считаясь, что и мне иногда хочется уйти (Мура я одного вечером не оставляю никогда) а особенно в таком доме, как наш «новый» (200 лет!) с постоянной возможностью угара и жуткими соседями) – не считаясь и с тем, что мне, иногда, приятно было бы с ней вечером (все лето не виделись!) посидеть, почитать, пошить, а главное не считаясь – с моей вечной о ней заботой: она очень малокровна и истощена, и у нее отцовская физика (наследственность), а каждый вечер, без исключения, ложиться спать в 1 ч<ас> и вставать в 7 ч<асов> – кого угодно с ног собьет. Я не могла спокойно смотреть на это глупое саморазрушение, ибо: один вечер – гадать, другой – к какой-то подруге за тридевять земель, третий – к другой «подруге», просто для хохота и сплетен, иногда и на лекцию, но опять-таки как развлечение: чтобы не сидеть дома.
Когда она вернулась с моря, я предложила ей кончить в этом году свою живописную школу и получить аттестат – нужный в жизни. И она семь недель не удосужилась пойти в эту школу и сговориться. Наконец, в один прекрасный день, является после делового (с какой-то редакторшей) свидания домой и – как ни в чем не бывало – в свою комнату, писать письма (все тем же «подругам», которых у нее – сколько угодно). Я: – «Ну, как, Аля, свидание? Есть надежда на заработок?» (Она, из комнаты) – «Да. 500 фр<анков> в месяц – переводить статейки, иногда писать на машинке, рисовать картинки[884]884
А. Эфрон работала в редакции журнала «Наш Союз», общественно-политического и художественного издания Союза возвращения на родину.
[Закрыть]. Но для этого мне придется снять комнату в городе».
– И всё. Всё, что она нашла мне сказать, меняя жизнь.
Ибо это, прежде всего, уход из дома. Для того и делается. Не переезд в комнату, а в другую жизнь: отдельную, свободную, парижскую, с кафе и кинематографами, без контроля, без заботы, без ответственности, ибо все эти статейки и картинки для нее – забава, ибо в редакции, т. е. опять в компании: шутки, хохот, новые знакомства. Она очень даровита и, конечно, ей через 2 месяца дадут не 500 фр<анков>, а тысячу, кроме того, она всем нравится, без исключения, и не сомневаюсь, что ее жизнь будет очень веселая. (Забыла Вам сказать, но очень прошу, МЕЖДУ НАМИ! – что журнал этот детский коммунистический французский, по ее словам «очень грубый и пошлый» И – идет сотрудничать!) Моя ли это дочь?! На торжествах Октября[885]885
На торжествах Октября… – Речь, возможно, идет о торжественном заседании Пореволюционного клуба (12, rue Poitiers, 7-е), посвященного 17-й годовщине Октября (Хроника, II. С. 631). Других торжеств по случаю годовщины революции в эмигрантской прессе не обнаружено.
[Закрыть] (я не была! не мои это торжества!) перешла на ты с людьми, о существовании которых час назад и не подозревала, т. е. сразу – в товарищи. (Совершенно ко всем октябрям равнодушна, а так – из-за компании).
Да, возвращаясь к тому разговору. Я – е*й: – «Но 500 фр<анков> на жизнь – мало. Комната не меньше 200 фр<анков>, а еда? Езда? Стирка? Обувь? Живи здесь, т. е. приезжай ночевать, как половина всех живущих за* городом, тогда и комнаты не нужно», – «Нет, ибо живя дома, мне иногда придется убирать, а мне нужно все время на работу». (Причем это не служба, а именно домашняя работа, ибо никто не пишет и не рисует в редакции!).
Ей не на работу нужен весь день, а на свободную жизнь – без меня. Вот и всё.
Все это, конечно, было за моей спиной подстроено С<ережей> и его новыми друзьями – бедная девушка погибает в буржуазной (это я-то!) обстановке, мать – тиран, она задыхается, и т. д.
И – ни оборота на меня, на мысль.
Анна Антоновна, я ее вырвала из сердца и болит только рана. И трудны только эти дни, пока она еще здесь. Со мной что-то вроде столбняка: во мне всё сжалось. Ни в поисках комнаты, ни в устройстве я участвовать не буду: не могу: это было бы духовное самоубийство, соучастие в собственном убийстве.
Пусть живет как хочет и как может. Я для нее больше ничего не могу.
Но и в «комнату» ее войти не смогу, ноги откажутся. Дело не в том, чтобы «простить», я просто ничего не понимаю: меня продали за развлечения и удобства. Меня – за кафе и хохотанье.
М<ожет> б<ыть>, все это – вполне нормально: выросла, надоело дома – хочется собственной жизни – ей 20 лет: веселья! Но я-то воображала, что это связь – нерушимая, что и речи быть не может…, что никакие силы…и т. д. А – какие – там – силы! Просто надоело мыть посуду, а там – ресторан. Надоели укоры в 1 ч<ас> ночи – а там – свобода! Эта простота-то меня и сражает. Я для нее: мытье посуды + уборка ее собственной комнаты. Она всё забыла.
Предстоит тяжелая процедура разбора и увоза вещей, это уж – почти вынос тела. «Это я беру, а это я оставляю. Мольер мне не нужен – оставляю Муру» – и т. д. И на Мура не оглянулась. И самое удивительное, что это не роман. Не любовь, а беспредметная «свободная жизнь».
А<нна> А<нтоновна>, жесткой всю жизнь слыла и слыву – я. А помните мою «Поэму конца»? (Прага, 1924). Ведь как меня человек любил, как звал! Но я не могла, помню свое ему последнее слово: – «Я не могу жить с язвой. Вы для меня – чистая рана, а разбей я семью – будет язва, и она меня загрызет».
Это была самая сильная любовь моей жизни[886]886
Цветаева имеет в виду свой роман с К.Б. Родзевичем.
[Закрыть].
_____
И – ни оглядки на меня – поэта! Ведь она знает, что уходя из дому обрекает меня на почти-неписанье. Ведь я 4 раза (дурацкая система) хожу в школу за Муром, т. е. 8 концов, т. е. 2 часа – и все по * часа. – Пусть ходит сам. – Но автомобили тоже сами ходят. А топка печей, а принос угля, а стирка, а готовка, а уборка, а рынок, – всё на мне. Ведь у нас – квартира. Когда же писать? И по скольку минут? (С<ережа> – не в счет, его почти никогда нет, и, когда возвращается – без ног. Иногда с 9 ч<асов> до 1 ч<аса> ночи в городе (NB! Белое место слева – от огромной слезы, которая никак не могла просохнуть, а я не хотела, чтобы чернило расплылось.)
_____
Мне все эти дни хочется написать свое завещание. Мне вообще хотелось бы не-быть. Иду с Муром или без Мура, – в школу или за молоком – и изнутри, сами собой – слова завещания. Не вещественного – у меня ничего нет – а что-то, что* мне нужно, чтобы люди обо мне знали: разъяснение. Свести счеты, хотя Маяковский и сказал:
Я дожила до сорока лет и у меня не было человека, который бы меня любил больше всего на свете. Это я бы хотела выяснить. У меня не было верного человека. Почему? У всех есть. И еще – благодарность тем, кто мне помогали жить: Вам, А<нне> И<льиничне> Андреевой и Борису Пастернаку. Больше у меня не было никого.
Подымаю глаза, совершенно горящие от слез (целые дни!) и сквозь слезную завесу вижу лицо Сигрид Унсет из серебряной рамки: недоумевающее, укоризненное, не узнающее (меня). А рядом – Рильке, под веткой боярышника[888]888
Фотографии С. Унсет и Р.М. Рильке см.: Марина Цветаева и Франция: каталог выставки. (К 75-летию возвращения из Франции на родину) / Под общей ред. Л.А. Мнухина. М.: Дом-музей Марины Цветаевой, 2014. С. 31, 32 (описание), 83 (воспроизведение). См. также письмо к В.Н. Буниной от 10 января 1935 г.
[Закрыть], а м<ожет> б<ыть> терновника (острые листы с шипами и красные ягоды), которую я подобрала на улице. Но Р<ильке> отвернулся, смотрит вдаль, слушает – даль (это его последняя карточка, маленькая, любительская – снимала его русская секретарша и сиделка[889]889
…русская секретарша и сиделка… – Черносвитова Евгения Александровна (1903-1974) – переводчик, преподаватель иностранных языков. В 1926 г. исполняла обязанности секретаря Рильке. См. письмо к ней (Письма 1924–1927. С. 525-526). В письме к Н. Вундерли-Фолькарт от 5 июля 1930 г. Цветаева писала о Черносвитовой: «…она прислала мне его последний подарок, подарила его фотографию (Мюзот – на балконе) и много рассказывала мне о нем» (Письма 1928–1932. С. 356). Фотография была сделана осенью 1926 г.
[Закрыть]). Он на балконе: весна: еще черные ветки, он с наставленным, как у собаки, ухом стоит и слушает.
_____
Внизу, как раз под моей комнатой, русская семья[890]890
Этажом ниже квартиры Цветаевой жила семья Айканова Михаила Порфирьевича (1877-1964) – юриста, выпускника юридического факультета С.-Петербургского университета. В эмиграции жил во Франции. Работал ночным сторожем в Париже в Бюро помощи престарелым рабочим. Писал стихи. Покидая квартиру в Ванве, Цветаева оставила ему свой письменный стол (в настоящее время хранится в Доме-музее Марины Цветаевой в Москве). Это вдохновило М.П. Айканова на создание стихотворения, обращенного к Цветаевой (НСТ. С. 552). …старушка 81 года – мать М.П. Айканова, Анна Айканова (1854–1942).
[Закрыть]: старушка 81 года, помнящая Аделину Патти[891]891
…старушка 81 года, помнящая Аделину Патти. – Патти Аделина (1843-1919), знаменитая итальянская певица (колоратурное сопрано), легенда оперной сцены. В 1860-х гг. гастролировала в России. Она сохранила голос до глубокой старости и перед официальным завершением своей карьеры дала серию концертов (залы были полны). Даже во время Первой мировой войны А. Патти участвовала в благотворительном вечере.
[Закрыть]. Красивая, серебряно-седая, изящная. И вот нынче слышу: навзрыд плачет. У нее две внучки, двадцати лет, когда бабушка роняет вещь – ни одна не двигается, а говорит – прерывают или смеются. Старушка весь день бегает вверх и вниз по лестнице, п<отому> ч<то> кухня внизу, а едят наверху. Готовит на семь человек, одна моет посуду. А внучки лежат на кроватях и – мечтают. Или негодуют на нищенскую жизнь. Бабушка тихо угасает, скромно. Понесла кому-то пирог – нечем дышать. «А воздух свежий. Значит – сердце». Я вдвое моложе ее (как вдвое старше Али и вчетверо – Мура). Вчера я принесла ей свой граммофон с лучшими пластинками, – как она блаженствовала! Но внук у нее – чудный, красавец, как она, – двадцать пять лет. Между нами – 15 лет – и начало дружбы, из которой конечно ничего не выйдет, – он боится моей «славы», а я его молодости[892]892
…внук – сын М.П. Айканова, Айканов Митрофан Михайлович (1905–1995). В 1920 г. эмигрировал с родителями. Сдал экстерном экзамены в Русской гимназии в Париже, поступил в Техническую школу аэронавтики и конструирования автомобилей (1928). Работал инженером.
[Закрыть]. Так и пройдем мимо. Но приятно – когда в глазах – восторг. Бываю я у них, именно потому что – соседи – редко, раз в две недели, но всегда отдыхаю душевно – от бабушки и от внука. Почему людям нельзя сказать, что их любишь?
_____
Была ссора с С<ережей>. Он говорит, что я Алю выжила из дома. (Я хотела для нее школы или места в семье). Мур меня ревностно защищал. А я просто – как собака – выла, затопя весь стол слезами. Боюсь – глаза пропадут. А сердце – уже пропадает: я, рожденный ходок, стала задыхаться на ровном месте и с каждым днем хуже. Жаль сердца – хорошо служило.
Сейчас лягу, и слезы потекут за* уши.
Und schlafen m*chte ich, schlafen
Bis meine Zeit herum![893]893
И спать я хотела бы, спать / До того, как придет мой час! (нем.) – Заключительные строки стихотворения-поэмы «Die Taxuswand» («Стена тисов») немецкой поэтессы XIX в. Аннет фон Дросте-Хюльсхофф (1787–1848). Цветаева цитирует по памяти (в оригинале: «О, schlafen m*chte ich…» и т. д.
[Закрыть]
Обнимаю Вас.
МЦ.
Я отчасти и из-за бабушки плачу: из-за ея* слез, – от всех вместе.
У меня еще одно горе, – не горе: обида, дико-незаслуженная![894]894
…еще одно горе… – Если предположить, что Цветаева закончила и отправила это письмо 22 ноября, когда принесли утренние газеты (Последние новости. 22 нояб.), то речь могла бы идти о гибели Н.П. Гронского (см. письмо к А.А. Тесковой от 27 декабря 1934 г.). С другой стороны, написанное Цветаевой письмо В.Н. Буниной от 22 ноября 1934 г. практически повторяет содержание данного письма к А.А.Тесковой. И в том и в другом случае дана картина окончательно испортившихся отношений Цветаевой с дочерью Алей. (Отсюда могли бы быть слова: «обида, дико-незаслуженная».) В письме, датированном именно 22 ноября (В.Н.Буниной), Цветаева не упоминает о гибели Н.П. Гронского.
[Закрыть] Но о ней в другой раз.
Впервые – Письма к Анне Тесковой, 1969. С. 115–117 (с купюрами). СС-6. С. 415–417. Печ. полностью по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2008. С. 198–203. (С незначительными уточнениями по кн.: Письма к Анне Тесковой, 2009. С. 243–246).
71-34. В.Н. Буниной
Vanves (Seine)
33, Rue Jean-Baptiste Potin
22-го ноября 1934 г.
Дорогая Вера,
Бели все мои письма – между нами, то это – совсем между нами, потому что это – мое фиаско, а я не хочу, чтобы меня жалели. Судить будут – все равно.
Отношения мои с Алей, как Вы уже знаете, последние годы верно и прочно портились. Ее линия была – бессловесное действие. Всё наперекор и всё молча. (Были и слова, и страшно-дерзкие, но тогда тихим был – тон. Но – мелкие слова, ни одного решительного.)
Отец ее во всем поддерживал, всегда была права – она, и виновата – я, даже когда она, наступив в кошелку с кошачьим песком и, естественно, рассыпав, две недели подряд – так и не подмела, топча этот песок ежеминутно, ибо был у выходной двери. Песок – песчинка, всё было так.
Летом она была на* море, у нем<ецких> евреев[895]895
См. коммент. 9 к письму к В.Н. Буниной от 20 октября 1934 г
[Закрыть], и, вернувшись, дней десять вела себя прилично – по инерции. А потом впала в настоящую себя: лень, дерзость, отлынивание от всех работ и непрерывное беганье по знакомым: убеганье от чего бы то ни было серьезного: от собственного рисованья (были заказы мод), как от стирки собственной рубашки. Когда она, после лета, вернулась, я предложила ей год или два свободы, не-службы, чтобы окончить свою школу живописи (училась три года и неожиданно ушла служить к Гавронскому, где дослужилась до постоянных обмороков от малокровия и скелетистой худобы: наследственность у нее отцовская), итак, предложила ей кончить школу (где была лучшей ученицей и училась бесплатно) и получить аттестат. – Да, да. отлично, непременно позвоню… (Варианты: пойду, напишу…) Прошло 7 недель, – не пошла, не позвонила, не написала. Каждый вечер уходила – то в гости, то в кинемат<ограф>, то – гадать, то на какой-то диспут, все равно куда, лишь бы – и возвращалась в час. Утром не встает, днем ходит сонная и злая, непрерывно дерзя. Наконец, я: – Аля, либо школа, либо место, ибо та*к – нельзя: работаем все, работают – все, а та*к – бессовестно.
Третьего дня возвращается после свидания с какими-то новыми людьми, ей что-то обещавшими. Проходит в свою комнату, садится писать письмо. Я – ей: – Ну*, как? Есть надежда на заработок? Она, из другой комнаты: – Да, нужны будут картинки, и, иногда, статейки. 500 фр<анков> в месяц. Но для этого мне придется снять комнату в городе.
Я, проглотив, но, по инерции (деловой и материнской) продолжая: – Но на 500 фр<анков> ты не проживешь. Комната в П<ариже> – не меньше 200 фр<анков>, остается 300 – на всё: еду, езду, стирку, обувь, – и т. д. Зачем же тебе комната, раз работа как раз на дому? Ведь – только отвозить. – Нет, у меня будет занят весь день, и, вообще, дома всегда есть работа (NB! если бы Вы видели запущенность нашего! т. е. степень моей нетребовательности), а это меня будет… отвлекать.
Вера, ни слова, ни мысли обо мне, ни оборота. «Снять комнату». Точка.
Она никогда не жила одна. – в прошлом году служила, но жила дома, летом была в семье. Она отлично понимает, что это не переезд в комнату, а уход из дому – навсегда: из «комнат» – не возвращаются. И хоть бы слово: – Я хочу попробовать самостоятельную жизнь. Или: – Как вы мне советуете, брать мне это место? (Места, по-моему, никакого, но даже если бы…) Но – ничего. Стена заведомого решения.
Вера, она любила меня лет до четырнадцати – до ужаса. Я боялась этой любви, ВИДЯ, что умру – умрет. Она жила только мною. И после этого: всего ее раннего детства и моей такой же молодости, всего совместного ужаса Сов<етской> России, всей чудной Чехии вместе, всего Муриного детства: медонского сновиденного парка, блаженных лет (лето) на море, да всего нашего бедного медонско-кламарского леса, после всей совместной нищеты в ее прелести (грошовых подарков, жалких и чудных елок, удачных рынков и т. д.) – без оборота.
Очень повредила мне (справедливей было бы сказать: ей) Ширинская[896]896
В.И. Ширинская-Шихматова. – См. письмо к В.Н. Буниной от 24 октября 1933 г. и коммент. 4 к нему.
[Закрыть], неуловимо и непрерывно восстанавливавшая ее против моего «тиранства»[897]897
Ср. воспоминания писателя В.С. Яновского. См. коммент. 9 к письму Н.А. Гайдукевич от 29 сентября 1934 г.
[Закрыть], наводнявшая уши и душу сплетнями и пересудами, знакомившая с кем-попало, втягивавшая в «партию» Ширинского[898]898
Ширинский-Шихматов Юрий Алексеевич (1890–1942) – бывший правовед и кавалергард. Муж Е.И. Ширинской-Шихматовой. В эмиграции организовал «Пореволюционный клуб», издавал журнал «Утверждения», главный орган «Объединения пореволюционных течений». Выступал на разных собраниях в Париже от имени эмигрантской «молодежи». Погиб в концлагере.
[Закрыть] – ей Аля была нужна как украшение, а м<ожет> б<ыть> немножко и как моя дочь – льстившая ей из всех сил, всё одобрявшая (система!) и так мечтавшая ее выкрасить, в рыжий цвет. С Ш<ирин>ской я, почуяв, даже просто увидев на Але, раззнакомилась с полгода назад, несмотря на все ее попытки удержать. (Ей все нужны!) Но Аля продолжала бывать и пропадать. Еще – служба у Гавронского и дружба с полоумной его ассистенткой, бывшей (по мужу) Волконской, глупой и истерической институткой, влюбившейся в Алю институтской любовью, – с ревностью, слезами, телеграммами, совместными гаданьями, и т. д. (Ей 36 лет, Але – только что – 21.) А еще – ПАРИЖ: улица, берет на бок, комплименты в метро, роковые женщины в фильмах, Lu et Vu[899]899
Чтиво и зрелище (фр.). – Правильно: Vu et Lu. См. коммент. 9 к письму к В.Н. Буниной от 26 февраля 1934 г.
[Закрыть] с прославлением всего советского, т. е. «свободного»…
Вера, поймите меня: если бы роман, любовь, но – никакой любви, ей просто хочется весело проводить время: новых знакомств, кинематографов, кафе, – Париж на свободе. Не сомневаюсь (этой заботы у меня нет), что она отлично устроится: она всем – без исключения – нравится, очень одарена во всех отношениях: живопись, писание, рукоделие, всё умеет – и скоро, конечно, будет зарабатывать и тысячу. Но здоровье свое – загубит, а может быть – и душу.
_____
Теперь судите.
Я в ее жизнь больше не вмешиваюсь. Раз – без оборота, то и я без оборота. (Не только внешне, но внутри.) Ведь обычными лекарствами необычный случай – не лечат. Наш с ней случай был необычный и м<ожет> б<ыть> даже – единственный. (У меня есть ее тетради.)
Да и мое материнство к ней – необычайный случай. И, все-таки, я сама. Не берите эту необычайность как похвалу, о чуде ведь и народ говорит: Я – чудо; ни добро, ни худо.
Ведь если мне скажут: – та*к – все, и та*к – всегда, это мне ничего не объяснит, ибо два семилетия (это – серьезнее, чем «пятилетки») было не как все и не как всегда. Случай – из ряду вон, а кончается как все. В этом – тайна. И – «как все» – дурное большинство, ибо есть хорошее, и в хорошем – так не поступают. Какая жесткость! Сменить комнату, все сводить к перевозу вещей. Я, Вера, всю жизнь слыла жесткой, а не ушла же я от них – всю жизнь, хотя, иногда. КАК хотелось! Другой жизни, себя, свободы, себя во весь рост, себя на воле, просто – блаженного утра без всяких обязательств. 1924 г., нет, вру – 1923 г.! Безумная любовь, самая сильная за всю жизнь[900]900
Имеется в виду роман с К.Б. Родзевичем. См. коммент. 6 к предыдущему письму.
[Закрыть], – зовет, рвусь, но, конечно, остаюсь: ибо – С<ережа> – и Аля, они, семья, – как без меня?! – «Не могу быть счастливой на чужих костях»[901]901
Ср. в письме к А.В. Бахраху от 29 сентября 1923 г.: «Счастье на чужих костях – этого я не могу» (Письма 1905–1923. С. 697).
[Закрыть] – это было мое последнее слово. Вера, я не жалею. Это была – я. Я иначе – просто не могла. (Того любила – безумно.) Я 14 лет, читая Анну Каренину, заведомо знала, что никогда не брошу «Сережу». Любить Вронского[902]902
Вронский – герой романа Л.Н. Толстого «Анна Каренина», возлюбленный героини.
[Закрыть] и остаться с «Сережей». Ибо не-любить – нельзя, и я это тоже знала, особенно о себе. Но семья в моей жизни была такая заведомость, что просто и на весы никогда не ложилась. А взять Алю и жить с другим – в этом, для меня, было такое безобразие, что я бы руки не подала тому, кто бы мне это предложил.
Я это Вам рассказываю к тому, чтобы Вы видели, как эта Аля мне дорого далась (Аля и С<ережа>). Я всю жизнь рвалась от них – и даже не к другим, а к себе, в себя, в свое трехпрудное девическое одиночество – такое короткое! И, все-таки, – чтобы мочь любить, кого хочу! Может быть даже – всех. (Из этого бы все равно ничего не вышло, но я говорю – мочь, внутри себя – мочь.) Но мне был дан в колыбель ужасный дар – совести: неможе*ние чужого страдания.
Может быть (дура я была!) они без меня были бы счастливы: куда счастливее чем со мной! Сейчас это говорю – наверное. Но кто бы меня – тогда убедил?! Я так была уверена (они же уверили!) в своей незаменимости: что без меня – умрут.
А теперь я для них, особенно для С<ережи>, ибо Аля уже стряхнула – ноша, Божье наказание. Жизнь ведь совсем врозь. Мур? Отвечу уже поставленным знаком вопроса. Ничего не знаю. Все они хотят жить: действовать, общаться, «строить жизнь» – хотя бы собственную (точно это – кубики! точно та*к – строится! Жизнь должна возникнуть изнутри – fatalement[903]903
Предначертано (фр.).
[Закрыть] – т. е. быть деревом, а не домом. И как я в этом – и в этом – одинока!).
Вера, мне тоже было 20 лет, мне даже было 16 лет, когда я впервые и одна была в Париже. Я не привезла ни одной шляпы, но привезла: настоящий автограф Наполеона (в Революцию – украли знакомые) и настоящий севрский бюст Римского Короля. И пуд книг – вместо пуда платья. И страшную тоску внутри, что какая-то учительница в Alliance Fran*aise[904]904
Летом 1909 г. Цветаева училась в Париже на Курсах французской литературы для иностранцев – Alliance Fran*aise.
[Закрыть] меня мало любила. Вот мой Париж – на полной свободе. У меня не было «подружек». Когда девушки, пихаясь локтями, хихикали – я вставала и уходила.
_____
Вера, такой эпизод (только что). С<ережа> и Аля запираются от меня в кухне и пригашенными голосами – беседуют (устраивают ее судьбу). Слышу: …«и тогда, м<ожет> б<ыть>, наладятся твои отношения с матерью». Я: – Не наладятся. Аля: – А «мать» слушает. Я: – Ты так смеешь обо мне говорить? Беря мать в кавычки? – Что Вы тут лингвистику разводите: конечно мать, а не отец. (Нужно было слышать это «мать» – издевательски, торжествующе.) Я – С<ереже>: – Ну, теперь слышали? Что же Вы чувствуете, когда такое слышите? С<ережа> – Ни – че – го.
(Думаю, что в нем бессознательная ненависть ко мне, как к помехе – его новой жизни в ее окончательной форме[905]905
Т. е. возвращению в Советский Союз.
[Закрыть]. Хотя я давно говорю: – Хоть завтра. Я – не держу.)
Да, он при Але говорит, что я – живая А<лександра> А<лександровна> Иловайская, что оттого-то я так хорошо ее и написала.
Нет, не живая Иловайская, а живая – моя мать. Чем обнять (как все женщины!) на оскорбление – я – руки по швам, а то и за спину: чтобы не убить. А оскорбляют меня, Вера, в доме ежедневно и -часно. – Истеричка. Примите валерьянки. Вам нужно больше спать, а то Вы не в себе (NB! когда я до 1 ч<аса> еженощно жду Алю – из гостей, и потом, конечно, не сразу засыпаю, не раньше 2 ч<асов>, а встаю в 7 ч<асов>, из-за Муриной школы. Ходасевич мне даже подарил ушные затычки, но как-то боюсь: жутко, – так и лежат, розовые на черном подносе, рядом с кроватью.) Аля вышла в С<ережин>ых сестер, к<отор>ые меня ненавидели и загубили мою вторую дочь, Ирину (не было трех лет)[906]906
О смерти младшей дочери Цветаевой см. также письмо к В.К. Звягинцевой и А.С. Ерофееву от 7/20 февраля 1920 г. и коммент. к нему (Письма 1905–1923. С. 287–290).
[Закрыть], т. е. не взяв к себе на месяц, пока я устроюсь, обрекли ее на голодную смерть в приюте. – А как любили детей! († 2-го февраля, в Сретение. 1920 г., пробыв в приюте около двух месяцев.) А сестры служили на ж<елезной> д<ороге>, и были отлично устроены и у них было всё, но оне думали, что С<ережа> убит в Армии.
– Чудный день, Вера – птицы и солнце. Вечером еду с Муром в дом, где будет какая-то дама, к<отор>ая м<ожет> б<ыть> устроит мою французскую рукопись[907]907
По-видимому, речь идет о «Письме к амазонке» (СС-5). «Перечитала и переписала в ноябре 1934 еще чуть более поседевшая. МЦ.» (Цветаева М. Письмо к амазонке. Звезда. 1990. № 2. С. 190).
[Закрыть]. Были бы деньги – оставила бы их с С<ережей> здесь, пусть я уйду, – и уехала бы куда-нибудь с Муром. Но та*к – нужно ждать событий и выплакивать последние слезы и силы. У меня за эти дни впервые подалось сердце, – уж такое, если не: твердокаменное, так – вернопреданное! Не могу ходить быстро даже на ровном месте. А всю жизнь – летала. И вспоминаю отца, как он впервые и противоестественно – медленно, шел рядом со мной по нашему Трехпрудному, все сбиваясь на быстроту. Это был наш последний с ним выход – к Мюрилизу, покупать мне плед. (Плед – жив.) Он умер дней десять спустя. А теперь и Андрея нет. И Трехпрудного нет (дома). Иногда мне кажется, что и меня – нет. Но я достоверно – зажилась.
МЦ.
Впервые – НП. С. 479 (фрагмент). Печ. полностью по СС-7. С. 277–281.
