Текст книги "Развод. Спасибо, что ушел (СИ)"

Автор книги: Марина Безрукова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 19 страниц)

Глава 12

Похороны

Маша

Холодно.

Снег шел всё гуще, заметая следы живых. Кладбище было безмолвным и белым, как будто над ним растянули огромный саван. Я стояла, провалившись каблуками в жижу из снега и глины, и неотрывно смотрела на серый в разводах крест. Буквы от времени поблекли, и я силилась распознать имя. Как будто именно за этим сюда и пришла.

Сашенька 1898-1899 – наконец, прочитала и выдохнула с облегчением. И именно в эту минуту кладбищенские работники, перекинув через плечо ленты, приготовились опустить гроб в могилу.

– Маша. Маша, – больно вцепилась в предплечье Илона.

Эта боль вернула меня в реальность. Я моргнула и перевела взгляд на покачнувшийся в воздухе гроб. Сестра, побледнев, пошатнулась, затрясла головой так, что черный кружевной платок сполз с затылка и каштановые волосы моментально стали седыми от снега.

Я и сама вцепилась в руку Кости. Он чуть наклонился, посмотрел на меня, и в его глазах я прочитала молчаливую поддержку: еще чуть-чуть. Потерпи.

Сжала крепко губы. Слез не было. Скоро всё закончится.

Поминки. Мама не любила застолья, да и пришедшие ее проводить вряд ли были настроены сидеть долго.

В кафе нам отвели второй этаж. Внутри было тепло, но я никак не могла согреться. Казалось, холод проник в каждую клеточку тела, покалывал ледяными иголками кожу. Из окна открывался вид на заснеженный парк. Здесь мама часто гуляет.

Гуляла. Я никак не могла привыкнуть к прошедшему времени.

– Маш… Мне что-то плохо совсем, – шепнула Илона на ухо. – Голова кружится. И я, кажется, заболеваю…

Я кивнула, понимая, что сестра собирается, как всегда улизнуть. В организации похорон она участия не принимала, в церкви поглядывала на часы, и вот сейчас тоже нашла повод, чтобы не давиться поминальными блинами, кутьей и яйцом, с застывшей коркой майонеза.

– Костя, – тронула за руку мужа. – Отвези, пожалуйста, Илону. Ей плохо.

Заметила, как недовольно дернулся краешек губ. Не очень-то они с Илоной ладят, сегодня утром, когда мы за ней заехали, Костя практически отчитал ее, что пришлось еще ждать. Чуть не опоздали на панихиду.

– А ты? – спросил он.

Посмотрел с тревогой. Я слабо улыбнулась.

– Я же к маме пойду. Тут рядом совсем.

– Ладно. Если что, звони.

Я опять кивнула. Да, я собиралась поехать ночевать в мамину квартиру. Мне хотелось побыть там. Как будто мама все еще в соседней комнате. Или просто вышла в магазин. Мысль, что я больше не увижу ее никогда, в голове не укладывалась. Хотя возвращаться страшно. Никак не избавиться от чувства вины, что пока я радовалась встрече с Анютой, мама лежала на полу в ванной комнате и умирала.

В тот вечер я ворвалась в квартиру, уже понимая, что случилось страшное. Предчувствие меня не обмануло. И до сих пор у меня перед глазами ее худенькое тельце, головой в коридоре, ногами – у стиральной машины.

Она была еще жива. Но обширный инсульт не оставил шансов, через восемь дней мамы не стало.

Скрежет, с которым Илона отодвинула стул, вернул меня в реальность. Сестра подхватила сумочку и пошла к вешалке, на которой гроздями висела одежда. Костя стоял поодаль, терпеливо дожидаясь, пока она найдет шубку. Лицо у него было отстраненным. Под глазами залегли тени.

Устал, – с сочувствием подумала я. Постоянно за рулем и на телефоне. Три бесконечных дня оформления документов, очереди, безразличные лица, навязчивые агенты, каталоги, чтоб всё как у людей. Без него я бы не справилась.

Илона нашла шубку и сунула в руки Косте, чтобы он помог надеть. Поправив перед зеркалом волосы, направилась к двери. Я вымученно улыбнулась, заметив, как тетя Лиля наклонилась к уху соседки и что-то прошептала.

Через два часа стали расходиться.

– Соболезную, Машенька, – высморкалась в платочек мамина подруга. – Так рано, так рано… Крепись.

Она пожала плечо сухонькой ручкой и засеменила к выходу. Остальные потянулись за ней. Я тоже оделась. Проверила, не забыл ли кто что на стульях, забрала пакет с пирогами для соседок и вышла на улицу.

Снег, выпавший утром, превратился в серую кашу. Безуспешно пытаясь не провалиться в жижу, пошла по тротуару. Пролетевшая мимо машина, попала колесом в яму и окатила меня липким месивом. Я еле успела отвернуться, чтобы не попало в лицо.

Вот и серые пятиэтажки, мокрые, как нахохлившиеся воробьи. Я полезла в сумочку. Озябшие пальцы никак не могли отыскать ключи. Я упрямо копалась внутри, трясла ее, заглядывая во все отделения. Проверила карманы.

– Черт, черт, черт, – прошептала, понимая, что нельзя в такой день ругаться. Но поделать с собой ничего не могла. Выпрямилась, обессиленная. Вчера мы поздно вечером заезжали за мамиными туфлями, и дверь закрывал Костя. Значит, ключи остались у него. А я об этом совершенно забыла.

Что ж, придется завтра или на выходных заехать. Пакет с пирогами больно впился в пальцы. Можно было позвонить мужу, попросить за мной заехать, но я не хотела его дергать. На метро доеду быстрее, чем он будет пробираться по пробкам.

Путь до дома почти бежала. Поднялся ветер, бил в лицо снежной крошкой, каша под ногами стремительно застывала, отчего ноги разъезжались. Натянув до бровей капюшон, я мечтала о горячей ванной, чашке чая с облепихой и тяжелом верблюжьем одеяле. Рядом будет Костя – сильный, теплый, живой. Иначе кладбищенский холод меня не отпустит.

Торопливо открыла дверь. Приглушенным светом горело бра. Брошенные друг на друга валялись женские ботинки на массивной платформе, беспомощно раскинула рукава серая шубка. Из спальни доносились звуки, которые невозможно было ни с чем перепутать.

Шумное дыхание, женский вскрик, его сдавленный стон. Я остановилась перед дверью с матовой вставкой, чересчур внимательно разглядывая цветочный орнамент.

– Фу-у-ух, солнце. Как же я соскучился. С ума сойти…

Хрипловатый смех.

– Я тоже. Две недели на сухом пайке. И надо сказать, мне такая диета не нравится.

Звуки поцелуев. Стон, шутливое рычание. Снова смех.

Я тихо потянула дверь. В приоткрывшуюся щель увидела голого Костю, который, развалившись, полулежал на кровати. Рядом стояла обнаженная Илона. Красивая, с идеальной грудью и безупречной фигурой. Хоть на обложку мужского журнала.

– Куда ты? – поймал ее за руку Костя. – Иди сюда. Вот так… Диета, говоришь… Сейчас я это исправлю. Подними ногу.

Голос звучал требовательно. Жестко. Со мной он так в постели не разговаривает никогда.

Я не стала больше ждать. Дверь распахнулась и ударилась о стену.

Илона взвизгнула, отскочила от кровати и попыталась прикрыться простыней.

Глава 13

Пустота

Маша

Мне показалось, что мир зазвенел пустотой. Исчезло всё, раскрошилось на мириады невидимых частей и превратилось в ничто. И только где-то рядом, на крошечном островке, который продолжал прямо сейчас рушиться у меня под ногами, была еще невидимая Анюта. Всё остальное погрузилось в черную темноту. Я стояла на краю своего собственного ада.

Меня затошнило так резко, что я не успела сделать и шагу. Муть, болтавшаяся у горла, заклубилась и потоком вырвалась наружу. Остатки непереваренной пищи хлынули на пол, долетели до Илоны и обрызгали ей ноги.

Она снова взвизгнула и отскочила в сторону.

– Черт! – Костя торопливо натянул трусы, схватил брюки и попытался всунуть в штанину ногу, но покачнулся и оперся рукой о стену.

– Пошли вон. Оба, – задыхаясь, просипела я, вытирая тыльной стороной руки рот.

Сердце колотилось так, что дрожали руки, во рту стоял противный кислый запах. Я поморщилась, глядя на безобразную лужу. Вот во что превратилась моя семья.

Илона, всё еще шокированная, смотрела на меня с широко раскрытыми глазами. Но постепенно выражение ее лица сменилось. Она дернула верхней губой, как волчица. Ужас перетек в злость.

– Ты совсем уже что ли… – прошипела, брезгливо вытираясь простыней.

Я перевела взгляд на Костю, он так и стоял в одной штанине, пытаясь справиться со второй. Перешагнув лужу, я плечом отпихнула Илону и направилась к мужу.

– Маша… – пробормотал он.

В зеркале промелькнуло что-то белое. Наверное, это было мое лицо. Не раздумывая, я сделала еще шаг, наклонилась и со всей силы дернула за свободную штанину.

Как в замедленной съемке передо мной промелькнули изумленные глаза, чуть скривившийся рот и ярко-красная царапина на груди, а затем Костя рухнул. Грохот был, как от упавшего шкафа.

Не дожидаясь, когда он придет в себя от шока, я стащила с него брюки и бросила их прямо в рвоту. Туда же полетела и Илонина одежка. Было бы время сбегать за шубой, принесла бы и ее. Но времени у меня не было.

Потому что полыхавшая в груди ярость выжгла все силы. Состояние аффекта сходило на нет, и в сознании замаячили первые проблески ужаса. Ужаса, от того, что совсем скоро я утону в боли. «Почему сегодня? Почему именно сегодня?» – стучала, как дятел мысль. Это же кощунство.

Костя неуклюже, как сломанная кукла, встал, попытался сделать шаг ко мне, но я отшатнулась, как будто его прикосновение могло обжечь.

– Маша…

Но я затрясла головой. Всё, что я хотела, это чтобы их не было рядом, чтобы они исчезли из моей жизни.

– Убирайтесь! – заорала я так, что обожгло горло. Закашлялась, чувствуя на глазах слезы. – Пошли вон, я сказала! – это я уже прошептала.

Вцепившись рукой в косяк, я ждала, когда они уйдут. Коленки подрагивали, и я, чтобы не упасть, начала про себя отсчет. Почему-то в обратном порядке. Сто, девяносто девять, девяносто восемь…

Илона ухмыльнулась и со злым лицом дернула створку шкафа. Схватив первые попавшиеся кофту и брюки, натянула на себя и босиком пошлепала в прихожую. Я прикрыла глаза. Смотреть на мужа в трусах не хотелось.

Пока я сидела на поминках и смотрела на мамину фотографию с черной ленточкой, они здесь… В голове не укладывалось. Это же… Как животные.

Хорошо, что мама об этом не узнает, – устало подумала я. Семья – это святое, – часто повторяла она. Больше у меня семьи нет. Я одна.

Хлопнула входная дверь. Шатаясь, как пьяная я поползла в ванную. Надела перчатки и, действуя механически, как робот, помыла пол. Лимонная отдушка уничтожила все запахи. Если бы так можно было уничтожить воспоминания.

Без эмоций оторвала от рулона пакет и сунула туда вещи этой женщины и этого мужчины. Ни сестрой, ни мужем я больше их называть не хотела. Даже в мыслях.

У меня больше никого нет. Только Аня. Случилась катастрофа, которая забрала всех. Значит, мы будем выживать вдвоем.

Из последних сил я вышла на улицу, волоча за собой мешок. Зашвырнула в контейнер, равнодушно заметив, что пакет порвался, и часть вещичек вывалилась в лужу. Эти люди меня втоптали в грязь, что уж тут беспокоиться о брендовых тряпках.

Вернулась и, пустив холодную воду, умылась и прополоскала рот. Посидела с минуту, пялясь на водоворот в раковине. Превратиться бы в песчинку и пусть меня унесет неизвестно куда. Лишь бы подальше от этого места.

Я подняла руки и с силой прижала холодные ладони ко лбу. Голова соображала плохо, будто мозги превратились в перебродившие дрожжи. Неожиданно взгляд упал на стаканчик с зубными щетками, среди которых особенно выделялась зеленая – Анина.

В больницу я ей отвезла новую. Но тоже зеленую. Аня не знает, что у нее больше нет бабушки. Неизвестно, как бы она отреагировала. Совсем недавно ее перевели в отделение, и теперь она в двухместной палате с девочкой Сашей. Она тоже поправлялась после операции. Девочки быстро нашли общий язык, а мне стало спокойнее, что у Анюты есть в больнице подружка.

В тот вечер, когда мама оказалась в реанимации, я бессильно выла. Потому что не понимала, как мне теперь разорваться между ними. Уговорив себя, что мама без сознания, я выбрала дочь и ездила только к ней. Во взрослую больницу по утрам звонила. О том, что она умерла, мне сообщили тоже по телефону.

И я никак не могла отделаться от мысли, что меня не было рядом. Все доводы Кости, что туда бы не пустили, я отвергала. Костя… Я зажмурилась. Нет, нет, нет. Больше никакого Кости нет.

Я встала и стащила с себя одежду. Включив душ, влезла под струи. Ужасный день всё никак не заканчивался.

Глава 14

«Давай всё исправим»

Маша

Спать я легла в гостиной. Уже две комнаты в квартире стали мне недоступны. Сначала Анина. Я зашла туда лишь однажды. Забрала любимую игрушку и тут же выскочила, закрыв плотно дверь. Сменную одежду для больницы я купила новую. Потом собиралась ее выбросить или отдать в благотворительность, лишь бы она не напоминала о больнице.

Теперь спальня, откуда тянуло холодом. Я оставила открытым окно. В той комнате мое личное кладбище, где похоронены те, кто меня предали.

Моя жизнь продолжала рушиться. Огромные ее куски отламывались и с грохотом летели в пропасть. Мне это напоминало айсберг, который тает, качаясь в арктических водах. Ночью я поджимала ледяные ноги и гадала: интересно, от меня останется хоть что-то?

Вставала, пила горячий чай с медом, но внутренний озноб не отпускал. Смотрела в окна, удивляясь, что мир не рухнул и всё по-прежнему. Мерцают гирлянды, загораются и потухают огни, проезжают машины.

В семь часов утра в замочной скважине заворочался ключ. Я вышла из комнаты и уставилась на дверь так, будто ко мне лезет убийца. Да так оно и было. Этот человек с легкостью всадил мне нож в сердце и выпотрошил душу. Растоптал доверие, любовь и счастье. Покалечил мою дочь.

Дверь не поддалась, еще вчера я закрылась изнутри. Понимала, что это временная оборона, и как только я уйду из дома, Костя может беспрепятственно в квартиру войти. Пусть это произойдет без меня.

Завибрировал, загудел телефон, призывая откликнуться и исправить недоразумение, по которому хозяин дома не может войти внутрь. Затем коротко звякнул дверной звонок. Стук. Сначала несильный, потом мощнее.

– Маша!

Я не пошевелилась.

– Маша, открой!

Снова грохот. Бедные соседи. Наверное, им любопытно, что же такое случилось в этой всегда спокойной и счастливой семье? Через два часа мне выходить на работу. Надеюсь, за это время ему надоест торчать под дверью, и он уйдет.

Что ему надо? Трусы свежие взять? Поменять рубашку? Добить меня?

Преступник всегда возвращается на место преступления.

– Всё в порядке. Простите, – услышала я с площадки глухой голос. – Маша! – это уже мне. – Если ты не откроешь, я вызову МЧС. Скажу, что ты вчера похоронила мать и…

Я фурией метнулась к замкам, прищемила пальцы, отодвигая задвижку, но даже не почувствовала боли. Распахнув дверь, заорала:

– Не смей! Не смей трогать мою мать своими грязными, вонючими лапами! Ты понял?!

Меня всю колотило. Зря я открыла ему, ох, зря! Теперь только титаническое усилие воли удерживало от того, чтобы не наброситься на него и не ударить по губам. Чтобы больше никогда он со мной не разговаривал и не касался ни моей матери, ни дочери.

– Маша, – лицо Кости посерело. Лампы за его спиной выключились, и мы остались в небольшом кругу света. – Маша, прошу тебя… Дай мне сказать. А потом я уйду.

Я покачала головой и сделала шаг назад, чтобы захлопнуть дверь, но Костя рывком бросился вперед и затащил меня внутрь. Мы оказались в полумраке, и лишь слабый свет от лампы на кухне освещал наши лица.

Костя выглядел помятым. Ни лоска, ни осанки, ни уверенности. Опустившись на банкетку, он бессильно согнул спину и сжал пальцы в замок.

– Маша. Я понимаю, я заслужил всё, что сейчас происходит. Но я прошу тебя… Давай мы хотя бы сделаем вид… На время. Сделаем вид, что дома есть и мама, и папа. Не ради нас! Ради Анюты. Ей не нужны лишние потрясения.

– Убирайся, Воронов.

Слова прошелестели, как сухие листья. Ни цвета, ни запаха. Безликие, покрытые паутиной, они рассыпались прямо в воздухе.

– Я просто хочу, как можно меньше навредить Ане… Я знаю, что это звучит эгоистично, но я хочу быть рядом, пока она не поправится. Не для себя, а для нее.

Он поднял голову и встретился со мной глазами. Они были больными, такими же, когда он подхватил пневмонию и лежал с высокой температурой. Я смотрела, не отрываясь, словно мы затеяли игру в гляделки. Он не выдержал первым. Моргнул и снова уставился на свои ботинки.

В горле от напряжения стало сухо, говорить я не могла, кричать тоже, поэтому я надеялась, что он прочитал во взгляде всё, что я думаю по этому поводу. И хватило же наглости начать изображать заботливого отца!

Да нет, что ты, – одернула я себя. Он и был хорошим отцом. Совсем не для галочки. И Аня очень к нему привязана. Конечно, ей будет тяжело. Я вздохнула, и Костя, услышав, встрепенулся. Вскочив, заговорил с большим жаром.

– Маша. Но ведь может же так случиться, что ты простишь меня? Не сейчас. Пусть пройдет много времени. Давай… попробуем всё исправить. Не восстановить. Я понимаю, это, наверное, невозможно. Но хотя бы исправить.

Он стоял большой, растерянный, с бессильно болтающимися руками.

– А давай, – растянула я в уродливой улыбке рот. – Конечно, Костя. Давай!

Он, не услышав в моем голосе надвигающейся бури, посветлел лицом. Как приговоренный, которому только что заменили смертный приговор на помилование. Захлопотал, шумно выдохнул, провел по волосам обеими руками, будто стряхнул с себя пыль. И вдруг шагнул ближе, и я почувствовала его тепло. Оно было таким знакомым, но в то же время таким чужим.

– Только вот, нет ли у тебя такой специальной палочки, чтоб перед глазами щелкнуть, и я все забыла?

Вскинув перед собой руку, я изобразила культовую сцену с Уиллом Смитом.

– Нет? Ах, как жаль! Что же ты не подготовился? Стер бы память. Мне! Илоне! Себе! Ах, как бы мы славно зажили! – хлопнула я в ладоши.

Его скулы стали острыми, кожа натянулась, а в глазах появилось какое-то странное сумеречное выражение. Он качнулся, дернул подбородком и отвернулся.

– Издеваешься?

Я промолчала. Этот спектакль стал меня утомлять. Бессонная ночь, переживания об Ане, предстоящий прием – я чувствовала себя шарфом, который распускают петля за петлей, чтобы смотать в тугой клубок и закинуть подальше в корзинку с рукоделием.

Костя помедлил, как будто всё еще ждал продолжения разговора, но поняв, что его не будет, открыл дверь.

– Ане я буду помогать. Лечение, обследование, всё, что потребуется.

И снова замер. Ждет, что я от счастья в ноги бухнусь? По его вине дочь в больнице, а он еще тут благородного разыгрывает. Но я ничем не выказала своих мыслей. Терпеливо ждала, когда он наконец уйдет, и я снова смогу запереться на все замки.

Душа уже была заперта.

Глава 15

Завещание

Маша

– Мария Юрьевна? Вы как? Примите еще раз соболезнования, – в голосе заведующей звучало сочувствие, но и тревога. Еще бы! Расписание настолько плотное, что каждый сотрудник на счету.

– Спасибо, Галина Петровна. У меня всё в силе. К 14 часам буду.

– Ох, Мария Юрьевна, безмерно вам благодарна.

Я спрятала телефон в сумку и осторожно спустилась по ступенькам в переход. В лицо пахнуло теплом, в котором явственно читался особенный запах метро. Пробежала мимо старушки, выставившей на ящике банки с аппетитными шариками помидоров, рассеянно взглянула на молодого парня с фиолетовыми волосами. Почти каждый день он бренчит на расстроенной гитаре, и в коробочке из-под конфет Рафаэлло всегда лежит одна-две смятые купюры и несколько монет.

Я ехала к маме. В ее квартиру. Ключи, на этот раз, были точно со мной. Уже, когда подходила к маминому дому, вспомнила, что ничего не купила соседкам. Решила, привезу на девять дней. Делать всё впопыхах и некрасиво не хотелось. Лучше я накрою потом стол и приглашу их. Пусть так они вспомнят маму. Еще остались те, с кем мы вместе заселялись и бегали одалживать то луковицу, то табуретки, то посуду.

Ключи мне не пригодились. Точнее, я попыталась открыть замок, но дверь оказалась не заперта. Она здесь! – обожгла меня мысль. А может быть, они снова вдвоем, и я опять увижу омерзительную картину. Нет уж, спасибо!

Я развернулась, чтобы уйти, но в этот момент дверь распахнулась и на пороге появилась Илона. Увидев меня, она как будто бы даже не удивилась.

– Я так и знала, что ты сюда приедешь. Зайдешь?

Лишний раз показывать перед Илоной слабость не хотелось, и я зашла. Постаралась ее не задеть, словно она прокаженная.

Я никогда не брезговала даже самыми сложными детьми, я молча вытирала салфеткой плевки, которые прилетали мне на щеку, я не шарахалась в сторону, если меня касались скрюченные пальцы с нестриженными ногтями.

Но благоухающую чистотой и ароматом дорогого парфюма Илону, я обошла стороной. Так зверь инстинктивно сторонится больного сородича. Древний инстинкт ему шепчет: не прикасайся.

Обсуждать с Илоной Костю я не собиралась. Я здесь из-за мамы. Я всегда о ней заботилась, позабочусь и сегодня. Перекрою воду и газ, Илонке до всего этого нет дела, проверю, оплачены ли квитанции. Освобожу и вымою холодильник, перед тем как его отключить.

Беглого взгляда хватило, чтобы понять: Илона рылась в мамином секретере. Она, как гиена, как падальщик прибежала за своим. Похоже, нашла. По крайней мере, на столе лежал листок, а рядом конверт.

– Не беспокойся, завещание я жечь не собиралась. Тем более я давно о нем знаю. Мама мне сама сказала, – едко сообщила я, глядя сестре в глаза.

Она нисколько не смутилась, подошла, сложила бумаги и сунула их в сумку. Щелкнула застежка. Может, забрав, что хотела, сейчас уйдет?

Я зашла на кухню. Сердце защемило тоской: совсем недавно мама хлопотала с чаем и предлагала мне овощное рагу и постный паштет. Наверное, он до сих пор стоит в баночке в холодильнике.

– Ты за вещами, что ли? – спросила Илона, появляясь в проеме.

Разговаривала она так, будто ничего не произошло. И это обескураживало. Как будто мне всё приснилось или я сошла с ума и черти что нафантазировала. Я молча потянула квитанцию, пришпиленную к холодильнику магнитом. Надо будет оплатить.

Открыв шкафчик под мойкой, перекрыла воду. То же самое проделала и с газом. Илона равнодушно следила за моими манипуляциями. Ничего не говорила, но и не уходила.

Незримое присутствие мамы в родных стенах не давало покоя. В памяти всплыло, как она прямо здесь сообщила мне о том, что решила завещать квартиру Илоне.

– Ты, Мария, не сердись. И пойми меня. У тебя есть муж, дом, свой угол. А Илоночка на птичьих правах в Москве. Виданое ли дело, чтоб банк распоряжался твоим имуществом? Вот что придумали! Поэтому я отпишу квартиру ей.

Мама поджала губы и сильнее прижала к груди скрещенные руки. Словно приготовилась защищаться. Но я не собиралась с ней спорить. Моя доля давно через дарственную была отдана маме. С Илоной они тоже что-то решали. Я не вникала и никогда не рассчитывала что-то урвать. Зачем расстраивать маму?

И потом, она была права – у меня были дом, муж, дочка. Всё стабильно и предсказуемо. И я еще не знала, что мой дом давно подмывают грунтовые воды. И скоро он исчезнет вместе со мной с земли.

Илона не уходила. Что-то ее беспокоило, и она никак не могла найти предлог, чтобы об этом заговорить. Наконец, она вздохнула и выдала:

– Я понимаю твои чувства, Маша. И Аню мне тоже жаль. Но Костя не хотел…

И тут я взорвалась. Взмахнула руками, будто хотела схватиться за голову.

– Что ты можешь знать о чувствах?!

Илона попятилась, но вдруг цепко на меня взглянула и, вынув из заднего кармана телефон, сжала его в ладони. Меня же было не унять.

–Что ты знаешь о чувствах матери, когда она остается с больным ребенком? Когда мать в отчаянии. Когда она кричит в пустоту: за что? Или вымотанная плачет: как мне всё надоело, как я устала. Когда приходится прятать от всех ненависть к ребенку. Только говорить об этом нельзя. А она хочет закричать на весь мир: я не могу, я не хочу, пусть это делает кто-то другой. Когда на улице и в поликлинике отводят глаза или наоборот разглядывают. И тихо шепчут за спиной: какой уродец, зачем он вообще родился? Почему я? – кричит она молча. Почему я должна возюкать в его рту ложкой, чтобы вызвать звуки, подтирать слюни и слушать истерики? Он же, как думают многие, уже никогда ничего не сможет. Он бесперспективен, он овощ,– скажет кто-то. А она вытирает слезы и продолжает. Потому что, – тут мой голос сорвался,– у нее есть сердце и безграничная любовь.

Илона подняла на меня глаза, в них читалось лишь одно: закончила? Телефон она по-прежнему удерживала в руке. Покачивала его в ладони, словно игралась. В черном экране отражались лампы люстры.

– Да кому я это объясняю… – осеклась я.

Навалились усталость и опустошение. Я протиснулась мимо Илоны и вышла в прихожую. Больше я сюда не приду. Ни на девять дней, ни на сорок.

В три часа ночи, не выдержав пытки бессонницей, встала и забрала со стола ноутбук. Включу лекции, которые давным-давно скачала, но руки не доходили послушать.

Компьютер тихо загудел и вывел на заставку фотографию Ани в балетной пачке. Это в прошлом году, на городском хореографическом фестивале. Анюта выиграла гран-при и получила денежный приз, часть которого попросила перечислить в приют для собак и кошек.

Мне она купила сережки в виде красного перчика, а Косте кружку. Как же мы ею гордились.

Господи, – сжала я пальцами переносицу, – скоро ее выпишут. Что я ей скажу? Как? Как сообщить десятилетнему ребенку, что у нее больше нет бабушки, тети, а мы с папой разводимся? Это и в обычное время нелегко, а после серьезной травмы и больницы, вообще неизвестно чем может обернуться.

От мысли, что я могу потерять еще и Аню, меня прошиб липкий пот. Чтобы успокоиться, я решила пересмотреть ее фотографии. Мы перекидывали их в ноут со своих телефонов и в конце года обязательно садились под елку и с хохотом пересматривали. Общий аккаунт, общие интересы, у нас было много общего и неделимого.

А помнишь, а помнишь… – то и дело перебивали мы друг друга. Красные колпаки на голове, обязательно теплые носки со снежинками и какой-нибудь самодельный лимонад в кружках.

Я щелкала папку за папкой, открывала фотографии, улыбалась, вытирая слезы, иногда смеялась. Отматывая назад время, память уносила меня всё дальше и дальше в прошлое. Счастливое и беззаботное.

Потянувшись за салфетками, чтобы высморкаться, я не глядя, щелкнула по какой-то иконке. Ноутбук секунду подумал и открыл одно из приложений. Я чертыхнулась. Зачем мне это? Палец лег на тачпад, чтобы вернуться к фотографиям.

И тут я увидела название Костиного смартфона. Щелкнула по нему и замерла. Передо мной открылась переписка. И первое, что бросилось в глаза это «Лончик».