Текст книги "До края Степи (СИ)"

Автор книги: Мари Пяткина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Ежей на оградке скопилось не меньше десятка. Круглые, встопорщенные, блестящие от воды, они цеплялись колючками за проволоку и друг за друга, издавая гаденький писк своими круглыми, зубатыми, бесконечно жующими ртами. Любую органику поглощали эти твари, катились вместе с грозой, и жрали всё на своем пути, будь то нерасторопная ящерка, труп козы или больной верблюд, неспособный отбиться. Вне грозы они не жили, иногда Адам находил в степи их мертвые сухие каркасы, даже теперь способные уколоть до крови.

Жирный ёж с размаху врезался прямо в Ольгу, чуть не сбил её с ног, попытался вцепиться, но та легко стряхнула его и ёж умчался в порывах ветра. Ольга была в полной целости и справлялась с ежами не хуже верблюда, хоть и неуместно-кукольно двигалась, покачивая бедрами, да сексуально отирала лицо и лысый череп от струй воды. Хвост-антенна продолжал искрить, заряжаясь, и это было красиво, пс-с подери!

С оглушительным треском молния ударила в землю совсем неподалёку, Адам даже подпрыгнул. Он подумал, что разрядом поджарило всё в окружности двадцати метров, да и вглубь наверняка, может даже трещину в земле сделало. Вот бы реально трещину, да в хорошую свалку! Тут бы они с ня разбогатели как цари.

Он глянул на ручные механические часы, подаренные няней ещё в детстве на один из Дней Спасения – апокалипсис продолжался всего десять минут, но и эти минуты показались ему вечностью. Он даже подумал, что если крупный разряд попадёт прямо в палатку – не поможет никакое заземление.

Он слышал, что кочевники, идущие за грозой, ждут, когда оплавленные стены такой трещины остынут, тогда залезают посмотреть, нет ли полостей или входов в древние хранилища. Порой кочевники сбывали отличные артефакты.

– Повезло, что это фронтальная гроза, – вдруг сказала ня. – А не вихревая выс-сотная. Те внезапно налетают, как аис-ст на грешника. Хвала Праматери, вихревое облако заметно, от него можно ус-скакать на верблюде, чтоб не оказатьс-ся в эпицентре. А у нас-с и верблюдов нет…

Адам не сердился за упрёки и придирки, он их просто игнорировал – пусть ворчит, ну и что. Няня была чем-то сродни стихийного явления: ветра или той же грозы. Попробуй развернуть ветер – не сможешь, попробуй дождь остановить – не выйдет. В одной старой книжке человека сбросили с обрыва в реку с напутствием – рассердись на реку! Вот и ня была такой же упрямой, зловредной и постоянной, как подземная река.

Тем временем громыхание удалялось и стихало, ветер перестал трясти палатку, а дождь – хлестать. Гроза прошла. Адам выждал момент, когда ня склонилась над рюкзаком, пряча термос, расстегнул палатку и выскочил вон. Прямиком в лужу. Да здесь теперь повсюду была вода, ещё не выпитая жадными травами!

Гроза умыла Степь, расчесала ветром ковыль, щедро напоила сухую землю, и Степь проснулась в новом, юном виде. Сколько видел глаз, до самого горизонта, расцветали яркие цветы-однодневки. Красные, белые, жёлтые бутоны вытянули свои головки к солнцу и распахнули крохотные чашечки, спеша прожить свою короткую жизнь и увянуть к завтрашнему дню. Среди ковыля вытянулись ярчайшие вьюнки и стебли степного бамбука. Чахлые кусты выбросили нежно-зелёные почки. И только что блеклая Степь превратилась в богатый, роскошно вытканный самой Праматерью ковёр.

– Няня, как красиво! – крикнул Адам. – Ты только глянь!

Но та всё возилась в палатке. Ну и пусть! Он подошёл к Ольге. Та стояла у оградки из сучьев и проволоки, в которой запуталось и накрепко застряло два ежа. Один ещё хватал круглым ртом дождевую воду, но второй уже задохнулся и висел неподвижно, мёртвый, как пучок травы. Весь низ костюма Ольги оказался изорван острыми иглами, но чудесная эко-кожа уцелела. Она указала на колючих монстриков.

– Теоретически это водные животные, мой зайчик, как и рыба, – произнесла таким тоном, словно собиралась использовать небольших, размером с людскую голову грозовых чудищ в сексуальных игрищах.

– Да ладно, какие это рыбы, – усомнился Адди. – Я видел рыбу в Жемчужной копи, даже ел.

– Дыхательный аппарат состоит из жабер вокруг рта, ими и дышат, а также амбулакральными ножками. Малыш, дай, пожалуйста, нож.

Адам с любопытством протянул один из своих ножей. Ольга сноровито вспорола дохлого ежа по окружности и тот распахнулся как диковинный фрукт. Внутри монстр был битком набит оранжевыми длинными ломтями – икрой.

– В принципе, он съедобен.

– Ня, гляди, что у нас есть! – закричал Адам и лично вскрыл второго ежа, оказавшегося, увы, пустым. Второпях дважды укололся до крови этой, как его, амбулакральной ножкой.

Пожрать няня никогда не отказывалась, как и вздремнуть при возможности. Половина ежиной икры ей пришлась на один глоток.

– Жаль, не знала, – сказала затем, – можно больше их было набить…

Адам доедал свою часть сочных, хрустящих, чуть солоноватых ломтей, когда показались перекати-поля.

Огромный бугристый бледно-зелёный шар неторопливо катился по ветру метрах в тридцати от несобранной ещё палатки. Присмотревшись Адам увидел, что перекати-поле состояло из десятка маленьких шариков, слипшихся между собой. Шары выпячивали мясистые толстые листья с крохотными крючками-цеплючками и поглощали воду, в мокром ковыле за ними тянулась длинные осушенные полосы. Всего гигантских шаров было семь. Словно оснащенные собственным навигатором, они преследовали грозовое облако по цветущей мокрой степи. По слухам, были они сочны, сладковаты и богаты витамином, но, увы – являлись чужой собственностью.

Не успел он проводить перекати-поля взглядом, как Степь на горизонте зашевелилась – по ней уже ползло стадо тли. По мере приближения тля всё росла, и вскоре стало видно, что это вовсе не те хилые насекомые, которых держали в хозяйстве осёдлые тлеводы, а огромные сытые твари, пасущиеся на отменной мокрой траве и молодых цветах. Кочевая тля блестела полупрозрачными раздутыми брюшками, над опущенными жующими головами качались длинные зелёные усики. Цветов и юных побегов за ней не оставалось – пожирали. Перебирая острыми лапами, насекомые ползли, все бескрылые, кроме нескольких крупных особей, с обрезанными культями на спине.

А за стадом ехали хозяева сего добра – кочевники. Не только молочная тля, даже верблюды у них были удивительными и особыми: безгорбые, неторопливые тяжеловозы. Верблюды шли за стадом тли, размеренно переступая крепкими ногами, шевелили жвалами, на ходу цепляя траву и воду. Спину каждого венчала пёстрая кибитка, прикреплённая к брюху широкими ремнями. Из крайней торчала подзорная труба – в лучах сверкнуло стёклышко, кто-то изнутри рассматривал путешественников. Адди помахал рукой, однако няня тут же одёрнула его. Втроём они проводили глазами кочевых тлеводов и стали собирать палатку.

– Ес-сли не доберёмс-ся до копи к ночи, придётся ночевать в с-степи.

Ня закинула за спину свой рюкзак, Адам взвалил свой, и все продолжили путь. Только Ольга теперь покачивала задницей впереди, выбирая места посуше, Адам смотрел на её карикатурную походку и досадовал. Вдруг она нелепо взмахнула руками и в мгновение ока пропала из виду, словно и не было её никогда на свете, словно примерещилась она Адаму. Он бросил рюкзак и кинулся к тому месту, где она пропала. В земле темнела черная оплавленная трещина, и тянулась, тянулась, тянулась вдаль…

Глава 15
Мертвое убежище

– Ольга! – крикнул Адам, снимая тяжёлый рюкзак и опускаясь на корточки рядом с трещиной.

Ему почудилось эхо в ответ, значит полость вскрылась большая.

– Ты там живая⁈

Как говорила временами няня – когда Праматерь желает тебя наказать, она исполняет твою мечту. Мечтал про не пустую трещину в земле – ешь, не обляпайся. Даже если внутри полно артефактов, робот мог сломаться при падении, повредить конечность, а у Адди с собой одна отвёртка да ножи – особо не расчинишься.

– Я в порядке, сладенький, – приглушённо донеслось из темноты. – Изучаю обстановку.

От сердца сразу отлегло.

– Что ты видишь?

Ольга молчала. Проклятый робот!

Ня опустила на землю свой огромный рюкзак, упала на четвереньки и несколько раз выпустила язык.

– Тлен, – сказала затем. – Пыль. Крыс-сы. Жжёный плас-стик. Но ес-сть металл.

Она сбросила термоплащ, полосы на её плечах сверкнули ярко, как степные цветы.

– С-сторожи с-скарб, – велела няня и, скребя когтями по гладкой оплавленной стене провала, головой вниз полезла в темноту. Гибкая, как степная ящерка, невзирая на размеры, а была она выше и больше Адама, няня медленно погружалась, лишь иногда замирала, выбирая дорогу получше, и он знал, что язык ня выплясывает польку в каждую такую заминку. Эх, был бы у него такой язык и когти! Да нет, приходится жить с тем, что имеется. Вот в трещине скрылись задние её ноги, за ними хвост, и Адам остался один посреди Степи, как всеми отверженный пс-с, над двумя рюкзаками.

Он посмотрел на небо – чистый небосклон, да в нём слепящее дневное солнце, словно не было грозы, залившей ойкумену. Он посмотрел на Степь – сколько видел глаз паровала непривычно яркая, зелёная трава, вода поднималась в атмосферу, чтобы где-нибудь пролиться новой грозой. Ни души на горизонте, если не считать небольшого стада диких верблюдов, пугливых и мелких. Они издали заметили Адама и теперь обходили по самой широкой дуге, не забывая ощипывать молодую траву.

– Да кто там что украдёт? – спросил Адди. – Никого-то и нет. Для чего сторожить?

Само собой, ответа он не дождался.

Адам взял пару палаточных кольев, как следует забил их во влажную землю, привязал да затянул верёвку, споро наделал на ней узлов, забросил вниз и спустился в темноту ничуть не хуже вредной няньки. Нигде не застрял.

– Ня? – негромко позвал он, коснувшись ногами дна. – Ольга?

Ему опять ответило эхо и Адам побрел вперёд, прислушиваясь к темноте и ожидая, пока глаза хоть сколько-то привыкнут.

Под ногами хрустела каменная и бетонная крошка. Сверху сочилась дождевая вода, капли гулко бились о бетонный пол старого помещения. Воняло плесенью. Сердце замирало от предвкушения счастья и, наконец-то, удачного шанса. Вот это да, скупая судьба улыбнулась путникам, они нашли и теперь смогут продать кучу полезных вещей! Ему давно хотелось огнестрел и столько пуль, чтобы обучиться.

Адди уткнулся в стену и, стараясь не хрустеть, пошел вдоль, ощупывая её руками, пока не упёрся носом в трансформаторную будку. Вряд-ли получится, конечно, но почему бы не попробовать? С кем пс-с не шутит, пока Праматерь спит… Кроме ножей на предплечьях, крепко сидящих до нужды в своих нашитых ножнах, у Адди всегда была отвёртка, с одной стороны прямая, с другой крестообразная. Он снял дверцу трансформатора, чем-то похожего на тот старенький, который висел у них дома, в смысле, в убежище Триглазого Боба и, вуаля, включил аварийное освещение! Хлипко, крайне слабо зажглись лампочки, одна из десяти, а то и меньше. Они трещали, мигали и скрипели, но видно стало сразу. И тут же на плечо обрушилась знакомая холодная ручища.

– Пс-с тебя подери, мелкий ублюдок! – прорычала ня: гребень дыбом, зрачки как щёлки. – Ты брос-сил наш с-скарб!

– Тебе надо – ты и с-сторожи! – огрызнулся Адам, стряхивая её руку. – Мне тоже интересно!

За ней прежней вихляющей походкой следовала Ольга. В руке она тащила за хвост совершенно белую и слепую, безглазую крысу довольно крупных размеров, ею покачивала, как шлюха сумочкой.

– Няня, там голая степь, ни кочевников, ни караванов, да и мы от торговых и пеших путей далеко, – попробовал вразумить её Адам. – Просто давай посмотрим вместе, а?

Няня дважды впустила и выпустила язык, словно проверяя на вкус, лжет он или правду говорит.

– Иди за мной, – сказала затем. – Надо кое-что открыть.

Она повела Адама по пустым, заросшим пылью помещениям старого бункера, подобного тому, в котором вырос сам Адам, впрочем, он уже понял, в большей степени поврежденного: видимо один из взрывов грянул поблизости и повредил жизненно важные коммуникации.

Оказывается, Ольга нашла три двери. Одну няня выбила плечом. За ней прятался продуктовый склад, полный паутины и сгнившей, непригодной еды в ржавых банках и термопакетах. Часть из них источили острые крысиные зубы, а часть рассыпалась в пыль и напитала собою плесень, тоже умершую.

– Теоретически соль осталась пригодной к употреблению, мои сладкие, – сказала Ольга, указывая на грязно-серую кучу, покрытую крысиным помётом. – Но я бы не советовала солить ею вашу пищу вследствие скопления токсинов и продуктов распада.

Здесь поживиться было нечем. Даже на изломанном человеческом скелете, лежащем у поваленных пластиковых полок, не было ни единого украшения – Адди пошелелил ногою горку костей. Впрочем, нашелся очень хороший зубной протез, один в один похожий на настоящие зубы, все как один целенькие.

– Ня, гляди, какой прикол!

Он защёлках зубами: кусь, кусь!

– Пс-с, прекрати, болван…

Протез он со смехом положил в карман, чтоб впоследствии ещё не раз укусить няньку, главное, чтобы та в ответ не цапнула.

Вторую дверь Адам взломал ломиком, а перед тем не забыл закрыть рот и нос шейным платком, как учил Трёхглазый Боб, и очень правильно сделал, иначе бы задохнулся от пылевого облака со спорами плесени. Когда пыль улеглась, они шагнули внутрь и Адам оторопел.

Стены просторной комнаты густо покрывали картины в рамах, одни уже истлели, другие позволяли рассмотреть какие-то фрагменты, а третьи были вполне целы на вид, но рассыпались в прах, стоило лишь притронуться или вовсе даже подойти, несильно сотрясая пол. Он коснулся пальцем ближайшей к нему, небольшой, почти полностью чёрной. С полотна Адаму нежно и загадочно улыбались женские губы, да над ними виднелся один безбровый глаз. Внизу угадывались покойно скрещенные руки. Дама на картине словно ждала его, чтобы подарить последнюю таинственную улыбку живому человеку – и облететь мелкой чёрной крошкой, разбавив собственным тленом общий.

Дома у Адама остались настоящие книги и музейные альбомы с картинками. Ну как дома – в убежище Трёхглазого Боба, которое он по инерции считал родимым домом. Адди мог поклясться, что он в небольшом, переполненном и неопрятном музее, уж слишком хаотично набивали его предметы, некогда считавшиеся искусством, а сейчас не имевшие никакой, даже маленькой ценности.

Кто-то ждал удара. Кто-то снёс сюда прекрасные некогда вещи, набил ими доверху хранилище, чтобы сгинуть сообща. Вместе с хозяевами умерли не только картины, но и статуи – разбились на куски. Адам пнул ногой голову, та перекатилась, оставляя глубокий рваный след в пыльном покрове, и на него белыми пустыми глазами равнодушно уставилась другая прекрасная дама. Холёное обнажённое тело с нежной округлой грудью и точёные ноги валялись чуть поодаль. Рук у статуи не наблюдалось, по крайней мере, отыскать их взглядом Адам не смог. Наверное, даму принесли в хранилище уже разбитой. Но даже такая, испорченная, изуродованная, статуя была прекраснее чем Ольга. Древние технологии!

В центре комнаты, у кучи деревянной трухи, некогда бывшей, похоже, столом красного дерева, лежал второй скелет, – снова человечий.

Бессердечная нянька, ругаясь на чём свет стоит: пс-с да пс-с, и даже с-сука, разшвыривала пыль и кости ногами и хвостом в поисках ценностей, впрочем, нашла пригоршню металлических гаек с ручками и дверными петлями.

– Ничего ценного! – сердито сказала она.

Третья дверь не поддавалась вообще никак, замок в ней оказался кодовым, металлическим, его, кстати, обязательно стоило выковырять на обратном пути…

Уж Адам возился с дверью так и эдак – проклятый зазор, чтобы вставить лапу, не получался. Раскручивать отвёрткой здесь тоже было нечего.

– Ольга, ты хорошо зарядилась? – вдруг осенило его.

– Неплохо, сладкий, – кокетливо поигрывая дохлой крысой, ответила та. – Тебе нужен разряд?

– Жахни вот сюда!

Ольга отшвырнула свою гадкую игрушку и с готовностью выпустила сегментарный зарядочный хвост. Сунула его в замочную скважину и громко треснула искрой. Мигнули лампочки, крайняя не выдержала и перегорела, однако и дверь, наконец, приоткрылась.

Они вошли в кухонный блок, уставленный погоревшей и оплавленной техникой, по ней Адам и понял, как горячо здесь было. Ольга принялась потрошить приборы в поисках целых аккумуляторов, как потом оказалось, чудом уцелел акк у холодильника.

За кухней следовала спальня с жалобной картиной в центре. На слое пепла, очертаниями повторяющем кровать, в обнимку лежали два скелета, такие переплетённые, что Адди не сразу и понял, что это два существа, а не один мутант. Эти двое сцепились в самый последний миг, чтобы утонуть друг в друге ещё до смерти. Один скелет был человечьим, а вот второй – рептилоидный. Какая трагедия здесь разыгралась, кем они были, раз решили вместе спасаться в судный час и презрели свои расы? Может, как они с няней, друзья навеки? Нет, Адам видел, как сжимались руки. Любовники. Фу!

Он отвернулся и принялся обыскивать комнату. Вскоре удача мародёра впервые улыбнулась Адди.

– Ня, а вот и золото!

Часы оплавились и не работали, но всё равно являлись крутой добычей, как и цепочки с прозрачными камнями.

– Ня, что это⁈ – ликовал Адам. – А это наши с тобой верблюды! Уж теперь ты ворчать не будешь… Ня! Глянь-ка, хвостовые кольца! Пс-с, мы богачи!

В любой другой день она взвилась бы в воздух от жадности, но не сегодня. Ня всё рассматривала мёртвых хозяев убежища, короткими птичьими движениями поворачивая голову и приоткрыв рот. Адам знал, что так она обрабатывает собранную языком и глазами информацию.

– Она как я, – сказала негромко. – Она не репти, а дра.

И, пока Адам с подоспевшей Ольгой ворошили кучки тлена в поисках новых ценностей, няня похрустела хрупкими костями, поковырялась в них и подняла некий предмет.

– С-странное хвос-стовое кольцо, – задумчиво произнесла затем. – Это не металл, не золото, я и не видела такого. И не плас-стик. Хм.

Няня примерила кольцо – то село как влитое как раз над верхним отростком. А потом присоединилась к грабежу этой общей могилы.

Сумки никто не взял, поэтому раздели послушную Ольгу (чур я снизу, мои сладкие!) и набили металлом её термуху. Было здесь достаточно золота, кухонная утварь из черного металла, рабочий аккумулятор, пара отличных лезвий, и то чудо, которое Адам решил оставить себе – настоящая ручная дрель со сверлом! Вся ржавая, но ничего, почистит.

Когда металл выбирать закончили и выкрутили рабочие лампочки, поднялись по очереди в Степь. Первой няня, которая вытащила Ольгу с грузом, Адам вскарабкался замыкающим. Только голову из трещины высунул – сразу понял, что дело его дрянь. Более свирепой он няню только раз и видел в своей жизни: зубы щерит, грива дыбом. Как дала хвостом – так он и опрокинулся, не успел отпрыгнуть, а потом как схватила, да как начала трепать словно тряпку, до крови плечо оцарапала, еле вывернулся да убежал за курган. А причина была – проще не придумаешь. Бесследно исчезли оба тяжёлых дорожных рюкзака со всем на свете нужным и полезным в дороге. От самой трещины ветвился и терялся за горизонтом широкий верблюжий след.

Глава 16
Фармкопь Сталеварова

Фармкопь слыла островком настоящей цивилизации на многие дни пути, наверное, до самых Соединённых Шахт.

Если бы Нага спросили, он бы честно ответил, что в Жемчужной копи жилось не хуже, может, чуть поскромнее, но и посвободнее, без этого фармацевтического высокомерия и пафоса с металлическими памятниками, настенными арт объектами и мощёными каменной плиткой коридорами, такими высокими, что по верхнему ярусу шла канатная дорога. Без излишнего, круглосуточного освещения, водопровода с канализацией во всех домах и прочей роскоши из разряда зажировки. В других-то шахтах и копях так обустроились одни богатеи, а тут, не поверите – каждый! И словно мало было копчанам оранжерей с живыми, треш-пакет, деревьями, так они теплокровных зверей по приколу держали! Коты называются. Ладно ещё коза, животное нужное, или курица, те яйцами несутся, но коты эти были бесполезны чуточку больше чем совсем. Ни молока от них, ни мяса толком, ни шерсти для термух, просто жрут и гадят, тьфу! Когда-то, говорят, мышей ловили, но кто с мышами справится круче ручной сороконожки? Зачем коты, для чего? Впрочем, по слухам, теплее зверя не сыскать на свете, и людские самки по сравнению с ними – тьфу, ледышки. Спать с котом всё равно, что с грелкой. Может врали, Наг одного лишь издали видел, да и то в клеточке. Когда к Горыну приезжала мэриха, для которой оный зверь – знак статуса, куда она без кота? С собой волочит в клетке, а у того усы торчат и хвост свисает.

Относительно небольшое, в пару тысяч подземных домов, но продвинутое и сытое поселение образовалось на месте бывшей фармацевтической фабрики. В незапамятные времена счастливец Сергей Сталеваров, свободный копатель, хоть фамилию носил и шахтарскую, отрыл и застолбил склады этой фабрики, разбогател на аспирине и антибиотиках, а там, будьте уверены, не просрал деньжищи, не промотал их в казино со шлюхами, а вложил в дальнейшие раскопки, и тут людской распятый бог ниспослал ему благословение в виде консервированного старого оборудования. И Сталеваров, прежде слывший среди других копателей дураком, вдруг стал уважаемым человеком, основателем и мэром прекрасно защищённой современными технологиями копи, которая не только находила, но и сама производила медицинские препараты. Между тем заклинило тот мешок, из которого скупая Удача иногда кидает то косточку, то мяса кусочек. Мешок не закрывался, Удача продолжала осыпать Сталеварова благами: из самых Соединённых Шахт он выкупил живых людских фармацевтов, переманил и нанял химиков репти, одним из первых заключил внегласный договор с разбойниками, и постепенно «зажёг звёздный путь прогресса в дикой Степи», хе-хе, за что теперь, посмертно, имел литой чугунный памятник на центральной площади в натуральную величину. Как говорится, дурак-дураком, а говна не ел.

Но ярчайшая звезда фармкопи загорелась случайно. Зинаида, беглая черепашница, прибилась сама. Сперва, как водится, через бордель вползла, благо имела привлекательное уродство – три груди, вот и взяли красивую девку без чипа. Стала она путаться с фабричным инженером, тот влюбился по уши, да из борделя её чин-чинарем выкупил, братцы. А уж когда она попала на фабрику, то и хозяина, Сергея, охмурила, а инженера, значит, бросила! И с шахтарскими послами крутила, по слухам, шашни, выбивая лучшие контракты. Хорош её гороскоп!

Оказалась эта Зинка генетическим фармацевтом: умели черепашники таланты и склонности модифицировать, только своих никуда не отдавали, разве что в шахты, раз в сто лет, в обмен на баснословные деньжищи или оборудку. Зинка там, на родимой станции, за домогания убила собственного отчима и ускользнула каким-то хитрым способом, ибо грозила ей дома полная анигиляция.

То ли три её груди оказывали волшебное воздействие на мужчин людских и рептилоидных, то ли сама она обладала даром внушения, но за Сергея Зинка вышла замуж. Прямо по бумажке, братцы, и по электронному коду. Зарегистрировала брак в присутствии всей общины, расписалась с ним в регистрационной книге мэрии и сама мэрихой стала, так-то, уважаемые.

Попав к рулю Фармкопи, Зинаида разработала три препарата, поставивших рядовую прежде фабрику в один уровень с гигантами Соединённых Шахт. Первый – антирадиационный, способный без побочек полностью обезвредить облучение, второй – детская прививка от внезапной смерти для малышей репти, а уж детки-то мёрли, к сожалению, у тех же степняков, из трёх высиженных яиц один, дай бог, на ножки встанет. И третий – стимулятор людской фертильности. Вот на этих препаратах ушлый муженёк Зинаиды миллионы свои и сделал, торговлю с половиной Степи и развёл. Ибо каждому мэру, на каждой копи, в каждой шахте нужен рабочий элемент, а для этого народушко должен яйца нести да живорожать. Вот и подмешивали Зинкины разработки в воду трудовому ресурсу, дабы тот родился активнее. Часть, конечно, отсеивалась по мутациям и прочему, но часть и сохранялась. Технология производства была тайной за семью печатями, передавалась в роду Сталеваровых от наследника к наследнику, денежки исправно текли в Фармкопи и вытекали из них. Котов тех же дорогущих развели. Торговля процветала, потому и шли туда со всей Великой Степи караванные дороги и пешие пути. Тянулся торговый люд и любые мастера, местные давно и не работали – всё за них пришлые с чужими чипами делали, гражданство своё никому не давали, а жили на дотации такого размера, что не тлю или курицу ели, а икру провозную – ложками, а белую рыбу – цистернами. Правила всем нынче Лола Сталеварова, правнучка отца основателя Сергея и его чрезвычайной Зинки, давно уже ставшей персонажем легенд и песен.

Прекрасная Лола унаследовала от прабабушки характернейшую её черту, и нет, не талант к открытию чудо-препаратов, хотя ещё что-то пытались делать новое, а три груди и влияние на мужчин, в чём Наг имел возможность и несчастье убедиться на собственной, так сказать, чешуе, будь она неладна, и нет, не чешуя, а похотливая мэриха.

– Пой, – велел Горын из-под низко надвинутого капюшона краевика-касателя, одна щель для языка и осталась.

– Зинка будто тлинка

С фраером гребёт! – послушно запел Наг, перебирая струны. —

Дайте, братцы, финку,

Я пойду вперёд.

Поинтересуюсь,

Что это за тварь.

Ноги пусть рисуэт.

Зин, это шахтарь!

Усики под носом,

Каска на манер,

И комбез по росту…

Сука – инженер!

Что же ты зараза,

Поца привела?

Лучше бы ты сразу

В шахту залегла!

Лучше бы ты сдохла!

А я ж тебя хотел!

Но теперь засохла

Ты в моей мечте…

Горын хмыкнул, приподнял капюшон и огляделся, далеко высовывая язык. За ними послушно следовало двое его бригадиров – для прикрытия. Каждый в термухе и капюшоне касателя, каждый с посохом этих приблудных монахов-репти, вездесущих и оттого незаметных. Хотя, чтобы не заметить атамана с его-то ростом, надо быть совершенным слепцом. Ох не нравилась Нагу затея атамана – пешим ходом в фармкопь проникнуть. Узнают заметного Горына, начнется заваруха, зашибут и сиротину Нага за компанию. А всё из-за трёх грудей, треш-пакет!

Солнце безжалостно жгло сквозь капюшон скверной монашеской термухи, и Наг откинул бы его совсем, да не положено краевику разоблачаться. В том и смысл глупой веры касателей, что затягивали они тканью каждый кусочек тела, окромя рта и клоаки. Ведь только пищу и воду мог в себя касатель принять и говно из клоаки извергнуть, а больше ничего не касался, даже самки членом, ибо дал зарок коснуться лишь Края Степи.

– А жизнь моя степная, – с надрывом запел Наг, ударив по струнам небольшой акустической домбры – хозяин подарил. – Злая жизнь моя!

Словно судейска́я

Мокрая скамья!

А срок не споловинить,

Не скостить контракт!

А на степной малине

Лучше – это факт!

На горизонте показался торговый караван из паровых машин, дымящий прямиком в фармкопь. Его на отдалении сопровождало два косых паруса Детей Ветра, просто в знак уважения и охраны – фарм караваны неприкасаемы, даже ходили по Степи без солдатской охраны – сам Горын прикрывал. И вообще сегодня атаман не собирался грабить. Пс-с, порождение ада в его старой религии, волок атамана В ГОС-СТИ, и очень это Нагу не нравилось. Наг собственным ухом в ковровую дырочку слышал, буквально на днях, как, привезя крайний раз положенную мзду, проклятая тригрудка зазывала его к себе! Словно мало ей было кувыркаться с атаманом в шатре. Уж Наг-то видел и слышал, что они вытворяли, и весь лагерь слышал, ибо голосила мэриха на всю округу, да так, что ни один ковёр не заглушит:

– ЕЩЁ-О-О-О!!! О-О-О!!!

И выла, и вопила как животное, а весь шатёр ходуном ходил. Уж так её Горын вертел, что не передать: стоя, лёжа, на весу, с лица и со спины, только три груди телемпались, Нагу прямо стыдно стало и пенис из клоаки вылез, а вслед за ним второй показался, к сожалению, один из бригадиров по хвосту похлопал, пс-сов сын, не дал досмотреть. Уж сколько атаман рабынь поменял, кого сожрал, кого отпустил за примерное поведение, а такого непотребства ни одна не творила.

Тянулось это непотребство ещё с прошлого Дня Спасения, когда мэриха впервые заявилась на своем жёлтом паромобиле с шофером, с данью в сундуке и котом в клетке. Слово за слово и, хотите – не верьте, сама к нему прижалась! А уж атаман не растерялся, даже не удивился, вмиг подмял и оприходовал как отбойный молоток, из всех, так сказать, стволов.

Теперь Горын полез, значит, с ответным визитом, и Нага потащил. При том, что ориентировки висели на всех столбах – живым или мёртвым, металла по весу. И эта маскировка под монахов-краевиков казалась Нагу глупой и напрасной.

– Эх, хозяин, – вздохнул он, – неужто ты запал на эту мэриху?

– Пс-с, – Горын ухмыльнулся во весь широкий рот. – На с-скотину? Ес-сли выгорит дело, с-сам вс-сё поймёшь…

Наг только крякнул из-под капюшона. «Если хумусы скоты, тогда ты – скотоложец», – подумал он.

Наг завидовал тому, с какой восхитительной лёгкостью Горын относился к своим человеческим рабам, коих держали в лагере всегда около пяти. Иногда троих или четверых, но никогда не шесть, так как число шесть атаман считал плохим, пс-совым. Он не привязывался к хумусам, как сплошь и рядом прикипали сердцами репти – те же тёплые! Чуть что не так – и вот она уже шкварчит на гриле. Впрочем, к тригрудке мэрихе относился чуть более почтительно, мог предложить степного травяного сбора на тлиных сливках, который Дети Ветра весьма уважали, да и Наг пристрастился. Само собой, на цепь не сажал, ни разу не шваркнул, ведь та деньги возила, но относился с насмешкой и неизменным высокомерным снисхождением к низкородному с мутацией. Самое странное, это презрительное отношение мэриху ничуть не огорчало, а словно только больше заводило, и визиты ярко-желтого паромобиля из ежемесячных превратились в еженедельные, как и вопли из его шатра.

К приезду мэрихи, когда дозорные сообщали о паромобиле, подальше прятали рабынь. Нынче держалась брюнетка с рогами, торчащими из причёски, и горбатая, но о-о-очень тёплая шатенка, Наг потрогал раз за ногу – истина. Две – по числу детородных мужских органов, коих у каждого репти имелась пара. И пока один работал – второй сидел в клоаке, набирался сил. Правда, над мэрихой, кажется, трудились оба. «Подожду пока напьётся и расспрошу», – решил Наг.

Тем временем они подошли к огромным парным воротам фармкопи, над которыми мерно размахивали лопастями ветряки, а от них тянулись вдаль рамы солнечных панелей. Одни ворота принимали и выпускали грузовой транспорт: паровые машины разных шахт и верблюдов. Вместо солдат дежурило полчище дронов и роботов в формах людских и животных. Управлял ими один единственный репти в караульной будке за пуленепробиваемым стеклом. Он просто смотрел в экраны и нажимал на кнопки пальцами, а уж роботы и чипы проверяли, и фейс контроль проводили – сканировали. В пешеходные ворота стояла очередь и четверо «монахов» в низко надвинутых термухах смиренно стали в её конце, поодаль, так чтобы никого не коснуться, как по зароку и аскезе им полагалось