Текст книги "До края Степи (СИ)"

Автор книги: Мари Пяткина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Глава 25
Плохие новости

Время замерло, застыло как слюда, и она с ним вместе. Ра перестала выходить из шатра, в ночное время суток порой ступала за полог, чтобы испражняться в траву, и сразу пряталась назад. Кевлар и балахон валялись у стены. Оружия больше не наблюдалось – Горын не доверял и всё попрятал. Пришло нечто вроде лекаря, посмотрело руки, и пластиковых гипсов стало два, большой и маленький. Большой раскололся, так его поменяли, а руку выправили, было это больно и целительно: физическая боль отвлекала от душевной. Также появились пилюли для костей, конечно же, с фармкопи, и какой-то особый пластырь-обезбол, который полагалось клеить на затылок, тогда Рахель быстро согревалась и засыпала. Грелки её жалели, горбатая грела драгоценную воду в тазу на жаровне и вытирала чешую флисовой тряпкой. Из рабов она была главной, Горын её выделял за повышенную температуру тела, и учила вторую, шестипалую, как обходиться с атаманом, чтоб не нажить проблем. Когда к нему прижаться животом, когда из шатра бежать (всегда смотри на гриву), и прочей рабской премудрости.

– Поешь, – горбатая совала Ра белковый батончик.

Рахель отворачивалась: не хотела. Единственное, что отчасти утешало – Адама здесь не было. Раз она не смогла вернуть его к родне, так пусть хотябы в копи остаётся. Мальчик умненький, где-то приживётся, генетический техник без дела не останется. Всё лучше, чем с няней, которая впервые в его жизни не может защитить.

Когда Гор приходил к ней как мужчина, Рахель не сопротивлялась: зачем, если без толку, да и руки. Просто ждала, когда он закончит, чтобы наклеить пластырь и уснуть, только этот пс-с подолгу от неё не отставал, тёрся головой, вкрадчиво урчал с вибрацией и нюхал. Иногда даже просто так, без продолжения, утыкался носом в бок или шею, и сидел, урчал, потом начинал тереться, словно они были настоящей парой. Стыдно, мерзко, проклятый высидиш. У самой Рахели острый запах его чешуи вызывал отвращение. Может, не стоило обнимать брата в тот злополучный день, прикасаться хвостом? Может, он попросту нанюхался её шкуры и гормон в башку ударил? Тогда Рахель сама виновата, выходит. Но в Горе родные и близкие так делали в знак расположения, подходили и тёрлись, меняясь запахом. Кто знает, что творилось в башке у брата, какая тьма там ворочалась, всегда он был таким, или в Степи сформировался, Рахель ведать не ведала, но если бы Горын издох во сне, она бы с радостью испражнилась на его труп. Однако, был он здоров, не считая заживающих укусов, которые в шутку называл брачными, в меру весел, и это совершенство в мерзости даже отчасти восхищало. В Горе б его сварили в гейзере заживо. Или при первых, юных ещё проявлениях мерзости тяжёлый на руку отец выбил бы из него всю дурь. Ра задумалась о том, почему её соплеменники жестоки друг с другом, и предположила, что иначе, наверное, нельзя, иначе дра все края потеряют, совсем как он. Также всегда оставались Держатели Камня, жрецы-научники, а у тех – остатки магии, точнее, науки древних дра, в любом случае брат получил бы коррекцию. Здесь же не было никого, кто мог его урезонить, вот он и развился в натурального пс-са из преисподней.

По вечерам родственник с тупой жестокостью усаживал её ужинать, предлагал хумятину и пойло, затем, игнорируя отказы, предлагал снова. И всякий раз, рассматривая брата, она размышляла, полезет он на неё сегодня, или обойдётся грелкой. Порой обходился, порой нет. Грелки, кстати, вполне легко переносили его похоть, воспринимали как естественную, не пытались драться, и он их не увечил. Использовал – уснул, та тряпкой вытрется – и тоже задремает. «Отравить бы его, – думала Рахель, пока он тёрся головой с ласково прижатой гривой. – Хорошим крепким ядом. Рассчитать по весу, чтоб наверняка. Да где же его взять…» И она мечтала, выдумывая сказочные небылицы, вроде хумуса с ядовитым зубом во рту. Перед самой смертью хумус его раздавит – и сам станет ядом, Гор нажрётся и в корчах сдохнет, когтями разрывая собственный живот… М-м-м…

– Чему ты улыбаешьс-ся?

– Представляю твою с-смерть.

– Пс-с, глупос-сти. Найди с-себе занятие. Пройдис-сь по лагерю, на с-солнце погрейс-ся.

– Не хочу.

– Ну, не иди.

Впрочем, вскоре выйти таки пришлось, когда приехала Лола Сталеварова и грелки стали поспешно проветривать шатёр и раздувать жаровню, прибираться, раскладывать новые подушки поверх новых шерстяных ковров – прежнее добро тогда перепаскудили, изорвали, даже не все голдеры найти удалось – Горын негодовал, подозревая, что грелки украли. Пришёл маленький музыкант, с любопытством зыркнул, начал раскладывать инструмент.

– Горын сказал тебе уйти, – негромко сообщила горбатая.

Рахель молча закуталась в балахон, опустив капюшон так низко, словно была касателем, и пошла смотреть верблюдов. Хорошо, что Лола появилась, значит, сегодня брат не станет её трогать, хотя пс-с его знает. Вдруг ей в голову пришла неприятная мысль, и Рахель поспешила к жёлтому паромобилю, стоявшему на околице лагеря. Ламия была на месте – сидела на сидении водителя. Паромобиль вонял раскаленным металлом, копчанка грелась в его горячем чреве и читала небольшую книгу.

– Процветания твоему роду, – сказала Рахель, приблизившись.

– И твоему… – Ламия кивнула, вежливо откладывая книгу. – Кто тебя покусал⁈

– Я с-спросить хочу, – глядя в сторону, сказала Ра. – А ес-сть у вас-с прививка, чтоб с-совсем яйца не зачинать?

– Нет конечно, – с удивлением ответила Ламия. – Они запрещены давно.

– А та, однояичная, с-стоит дорого?

Ламия внимательно посмотрела на неё.

– Ого…

Рахель ничего не ответила, по-прежнему разглядывая, как плавится от зноя Степь с царствующим над нею раскалённым золотым диском, и как неприхотливые верблюды щиплют иссушенный ковыль, а погонщик сидит промеж горбов у вожака, и перегоняет стадо, посвистывая.

– Я привезу препарат, – сказала Ламия. – Уколешь в живот.

– С-сколько это с-стоит?

– Бесплатно, – коротко ответила копчанка. – Кажется, тебе не позавидуешь.

Но в следующий раз она приехала нескоро, лишь когда пришло время платить дань, и Рахель всякий день с омерзением думала, что, возможно, в ней уже развиваются яйца, если этот монстр на токсичной свалке не утратил способности к зачатию. «В крайнем случае я передавлю их все, едва отложу» – думала она, и сразу вспоминала, что таких матерей тоже заживо варят в гейзере. Не часто, но порой какая-то давила кладку, не желая растить потомство. Ничего, больше никто из них не жил по законам Горы. Здесь свой степной закон: выживай как знаешь.

– Что так долго? – спросила она у Ламии, едва паромобиль с препаратами разгрузили и Ра смогла уединиться с копчанкой.

– Банкет готовим, – пояснила та, протягивая крохотный прибор с иглой и поршнем. – Нет, ниже, ещё ниже, да, сюда. Основная часть в Степи же будет? Но и роспись надо отметить, госпожа мэр распорядилась банкетный зал оформить в степном стиле. Мы семена полевых цветов заказали и систему полива, будет красиво, как после грозы. Ой, я сюрприз испортила?

Кровь в жилах у Рахели потекла медленно, как в холодном сне морозной ночью, наполнилась кристалликами льда, и каждый колол стенки сосудов, острый, как иголка крохотного прибора, который она успела опустошить.

– Какой банкет?

Ламия с непониманием смотрела.

– Ваш, свадебный.

Так Рахель узнала, что выходит замуж. Хвост заходил по ногам.

– Да он обезумел, проклятый выс-сидиш! – зашипела она, вздыбившись каждым отростком. – Да закончит Змея-Праматерь позором его дни!!!

– Тихо, – оборвала копчанка.

Мимо пробежал степняк с мешком в руках, нагнулся, поднял сухую верблюжью лепёшку для растопки и дальше бросился бегом, тонкий хвост так и мелькал. Опять нагнулся – собирал навоз.

– Найди мне яд. У вас-с в фармкопи должен быть.

– При всём сочувствии – нет. У меня яйцо в инкубаторе.

Они промолчали. Рахель переваривала новость, пока кусочки льда в крови таяли. Какая разница – холостой бежать или замужней, всё равно это будет фиктивный брак в книге мэрии, без Сердца Мира и Держателя.

– Как Горын это обьяс-снил? – чуть отдышавшись, спросила она.

– Сказал, что по браслетам вы чужие, а кровосмешение в традиции там, откуда вы родом. Имбридинг. Ты знаешь, что у него гражданство копи есть?

Рахель не знала.

– И что госпожа мэр?

– Госпожа мэр понимает разницу между естественной тягой к теплокровному и семейным долгом в культуре репти, – холодно заметила копчанка.

На этом разговор окончился. Ну, хоть за препарат спасибо. Раздавить одно яйцо всяко проще, чем пять.

– Ес-сли бы на С-степь обрушилась гроза из с-слов, и тогда бы их не хватило опис-сать, как ты мне ненавис-стен.

– С-совершенно без разницы, пока ты призывно пахнешь.

– Ты хоть других женщин нюхал, или только с-скотоложством развлекалс-ся?

– С-слабые они, измельчалые, таких же мелких высидят. Была у меня жена, недолго.

– С-сбежала или с-сам прибил в припадке?

– В походе с-сдохла. Даже жалко было. Окрас-с крас-сивый. Но твой лучше.

Рахель задумалась.

– А если выс-сидиш вылупится? Нас-стоящий, бес-схвостый?

– Ис-сключено.

– Но ты мой близкий родс-ственник. Людс-ская наука говорит…

– Пс-с, что они могут знать о дра? В Горе мы вс-се родня. В разной с-степени, но вс-се, давно и многократно.

– А что с-скажут Дети Ветра?

– Пока им капает золото, пока никто меня не с-свалит в драке, они будут повторять то, что с-скажу им я.

Рахель запоздало заметила, что разбойники и в самом деле готовят праздничные мероприятия. Для ямы наловили колорадских пауков: ярких, оранжевых в черную полоску, ядовитых и очень злых, их можно было раздобыть в подземельях погибших городов и целый день стравливать промеж себя. Для той же цели на цепи притащили мотылька, который, к радости Рахели, ночью подло издох. Наездники приводили в порядок животных перед бегами: натирали до блеска жвала, песком полировали горбатые панцири, вставали посреди ночи и выпасали на росе, дабы бегуны воды набрались, и щедро отдавали собственные энергетические батончики. Однажды Ра даже драку видела: кого-то поймали за руку, когда тот кормил верблюда тонизирующими пилюлями для верной победы в бегах. Брат привёз новое золото, чтобы вырядиться самому и её увешать «как в Горе». Оказалось, даже собственную маску отлил. Суета шла полным ходом, никто не знал, что свадьбы и не будет. Рахель не знала тоже, и с гадливостью наблюдала за этой суетой.

Глава 26
Степная свадьба

В парамобиле он ехал впервые. Трясло там покрепче, чем на верблюде, а может место ему неудачное досталось – прямо у котла. Также воняло железом и топливными поленьями. Однако было так горячо, что Наг даже кайфанул, хоть и знал, что возвращают его назад в рабство. Да плевать, где наша не пропадала. Сбежать от Ламии он не сумел, хоть и дважды целился, зато пожрал вкусняшек сперва у той дома, затем у мэрихи – чего обеду пропадать? Жили проклятые фармкопчане роскошно, держали прислугу. У Ламии, к примеру, оказалась премилая человеческая горничная, румяная и даже на вид тёплая. Её супруг, фармацевт-научник, держал целых двух котов, помилуйте боги! Так и вышел, в халате шёлковом, с кистями, да с котами под каждой рукой, окатил равнодушным:

– Дорогая, кто это?

– Мультикультурный проект госпожи Сталеваровой, – ответила та похожим тоном.

– А… – и ушёл.

По возрасту супруг был как Наг, и проплешины в чешуе имел похожие, но какую гордость нёс в лице, какую разницу имел в статусе! Хорош его гороскоп…

Впервые в жизни Наг гостил в такой домине, в таких апартаментах. Комнат было столько, что со счёту сбился, и кругом робопсы шастали. Наг с перепугу вёл себя как дитя невинное, капюшон касателя опустил пониже да струны перебирал, вспоминая все знакомые любовные песенки, чтоб хозяйке угодить. Та слушала вполуха, непонятно, нравилось или нет.

Румяная горничная его накормила: подала предивное мясо с густой прослойкой белого нежного жира, прямо при нём слегка поджарила его с натуральной – ей-ей! – круглой кольчатой овощью, да с солью, вышло ух как зашибецки. Называлось оно сви-ни-на, Наг такого и не ел никогда, зверь свинина явно был теплокровным. А уж с лагерным белковым батончиком, да тлятиной, да курицей по праздникам вообще не сравнится. Поили тоже вкусно, однако не вином, а бобовым горячим напитком, даже кумыса не налили, может и не водилось у Ламии простых бухлишек, а сложным, дорогим, угощать зажала. Спать его уложили в гостевом номере с горячей ванной как в хорошем отеле, вот тут-то Наг и оторвался по полной, отвёл душеньку, два часа из тепла не вылезал, воды халявной изжил – пропасть, правда, у дверей робопса поставили, чтоб не шастал. Особо в тех апартаментах не осмотришься – рычит сразу и лампочкой страшно мигает. Залез со скуки в шкаф – оказалось, это комната горничной, так он все наряды перемерял, потом назад развесил и спать пошёл на чистом. Лепота!

Наутро Ламия отвела его к мэрихе. Так и так, говорит, одного уберегла, остальные разбежались, прошу понять и простить, ты не пояснила, за кем меня посылаешь. А затем копчанки вернули Нага в лагерь – извините, простите, не ваш рабчоночек потерялся? Эх, почему нельзя было в фармкопи народиться?..

Кажется, у мэрихи не только три груди напряглось, но и донышко сорвало на этом ящере. Ах, куда же панатаман Горын Ветровый с фармкопи-то пропал? Мы его ждали, все очи проглядели, а он, де, в Степь вернулся, не отобедав, чаю не испив?

Оказалось, нанюхал пс-с дурной ту самую дикую девку, коея была не про-осто змеевичкой, а евойной прям сестрицей, треш-пакет, сам говорил потом, что запах редкий, хотя, к примеру, Наг ничего такого ни языком, ни носом не обонял. Ну, как от всех женщин репти, если та парфумом не обольётся, потягивало сладеньким.

Поначалу Нага эта новость напугала до того, что переваренная свинина в клоаке, простите, не удержалась, а вышла так же мягко, как зашла давече. Он как, сирота одинокая, думал? Родная кровь – святое, сперва идет Змея-Праматерь либо Край Степи, кто во что верует, а затем сродники сразу, так то: мамки, дядьки, сестры и племянницы. Боялся, что едва эта пс-сова сестра увидит Нага – сразу пальцем ткнёт: держите вора! Тут ему и конец за покушение на имущество кровинушки. Но, к счастью, была девка настолько заморочена неожиданным родством, что проскочил Наг без проблем, как батончик по пищеводу. Пронесло на этот раз.

Не до него обоим было, ибо происходили промеж них бесконечные семейные разборки, в том числе новая драка не на жизнь, и натуральное кровосмешение, тут уж все вокруг языки проглотили.

– Наш, кажись, с катушек съехал, – проронил бригадир с первым погонялом – Палын, и вторым погонялом – Звезда.

Негромко сказал, само собой, мало ли кто услышит. Стукачей атаман всяко привечал, даже мог одарить за лояльность голдером, отчего Дети Ветра порой «доводили до сведения» слова и проступки друг друга.

Наг с доносом не пошёл, но следил за событиями в оба глаза, в том числе новую дырочку провертел в новом ковре, потому что шатёр атаманский пришлось собирать и обивать заново из-за этой их семейной жизни, пошедшей в неожиданном ключе. Нагу не особо интересно наблюдалось, как другие репти спариваются, что он там не видал, хотя чего же, смог узреть, как Горын башкою о сестрицу трётся, дабы своим пометить запахом, так делают сродники промеж себя или мамки с детками. Кому кто нравится – об того и тереться принято. Ну а та сидит неподвижно, морду воротит, не шелохнётся, видно, что ни пс-са кавалеру не рада.

Когда атаман выловил Нага и велел писать свадебные песни, чтоб не обычные степняцкие звучали, типа «кузнечика заслышав стрекоток», а соответствующие торжественному случаю, Наг уже и не удивился, ибо любую Горынову придурь за эти годы лицезрел, теперь уже точно любую. Ну, жениться на родной сестре решил, подумаешь. Был когда-то репти в стародавние времена, из царей, Тутанхамоном звался, так поступил аналогично.

Наг выбрал пригорок повыше да посолнечнее, чутка на отшибе, чтобы всех видать и не мешал никто, и взялся за творческий процесс – стихосложение, и тут постигла неприятность: угораздило попасть в тяжёлую поэтическую прострацию. Сочинить свадебный гимн для атамана никак не получалось. Страх брал, что не попадёт в хозяйское чувство прекрасного, что не способствовало полёту мысли, треш-пакет. Про жизнь свою хоть нынче бы запел, строчки накатывали сами с сухим восточным ветром.

– По дороге караванной шёл я… как же? Ночью!

Это напомнило что-то знакомое, тем лучше: мышца рифмы в башке не перенапряжётся.

– Была она, пустая, ледяна… Только грянули волынки, что есть мочи – обосрался как последняя шпана!..

«Нет, – немедленно одёрнул себя Наг. – Вот не надо, как говорит атаман, этого гнилого реализма. Возвышенное надо, чтоб за душу брало…»

– И ноздрями повела тишина!

Ох, беда лихая, всё равно попахивал текст полными штанами, треш-пакет. Наг сердито зачеркнул в истрепанном блокноте последние строки. Так, что это звучало? Ну понятное дело – свадьба!

– А это свадьба, свадьба, свадьба выла, топотала. Верблюды эту свадьбу вдаль несли! Нет. И ветры эту свадьбу вдаль несли!

Дыхание певца участилось, хвост сам по себе принялся отстукивать ритм.

– И было этой свадьбе Степи мало, зато хватало выпивки и тли!

Пс-с, не годится. На атаманской свадьбе тлёй кормить не станут, козлятину найдут, а то и рыбу…

– И было этой свадьбе Степи мало, и неба было мало!..

И чего ещё? Козлятина не рифмуется. Чего не хватает широкой атаманской свадьбе, чтоб на ли заканчивалось, сопли, конопли? И атаман кричит всё время пли? Нет уж, никакой стрельбы, лучше тлю оставить. Тля – всему голова. Надо дальше петь, пока сочиняется, слово за слово – Горыну песня.

– Под разливы музыкального оркестра увевался ветерок за… Фатой! Был жених весёлым? Нет, Горын и веселится мрачно. Был жених серьёзным очень, а невеста была красивой репти молодо-ой!

Довольный Наг потёр ладоши.

– Промчались тройки верблюдов крылато, дыхание Степи пошло от них. Шагал я по дороге караванной неженатый, жалел о том, что… Я не жених!

И тут увидел целый отряд Детей Ветра. Облачённые в касателей, как сам ходил давеча, разбойники направлялись в ту сторону, откуда его привёз паромобиль. Это очень Нагу не понравилось, потому что за последние несколько дней в копь отправился второй отряд и не вернулся. Несмотря на то, что какие-то степняки оставались в лагере, кто-то по-прежнему пас верблюдов и резал тлю на загал, кто-то ловил пауков для ямы и проводил иные положенные мероприятию подготовки, народа стало намно-ого меньше. Что-то назревало, и дай-то боги, чтоб Горына просто заботила свадебная безопасность. Неспроста затеялся этот движ!

– Кузнечика заслышав стрекоток, припомню я забытое свиданье, у копи, где сломался ветрячок, в зараженных руинах без названия! – негромко напевал Наг, наблюдая, как приходят откуда-то тяжёлые грузовые верблюды, увешанные неизвестным скарбом, увенчанные погонщиками в свадебных пёстрых термухах кочевников-тлеводов, а на самом деле – Детьми Ветра. Животных поили водой со скважины, украшали их жвала цветами и лентами, покрывали тюки золотыми покрывалами, и тянулись они, нарядные, дальше, к фармкопи Сталеварова. Теоретически это могли быть, конечно, еда и вина для банкета, а также шерстяные ковры, чтобы сухая Степь на километры расцвела богатой тканью под ногами молодых, только Наг своими глазами видел, как лекарь трубку рядом с таким верблюдом закурил, так погонщик его чуть не убил на месте, курево отнял и утопил в корыте, чтобы ни искры пс-совой не упало…

К тому времени, как настал день свадьбы, Наг весь извелся. Если бы не спёр из проходящего груза чей-то пузырь с бродилым соком перекатиполя, неизвестно как выжил бы.

С утра верховых верблюдов увешали яркими лентами, покрыли шерстяными накидками с кистями, а зловредного атаманского – больше всех. На него жених с невестой и уселись меж горбов, оба в кевларе и увешанные – аж глаза на солнце режет, в золотых респираторах, ещё и скреплённые стальной метровой цепью от пояса к поясу. По сей причине двигались молодые со звоном, будто каторжники на руднике. То ли в Горе у них по брачными традициям полагалось это дело, то ли жених банально тревожился, как бы невеста не сдрыснула, и сам себя к ней приковал, чтоб, значит, жениться наверняка.

Распустила свадьба косые паруса, и с ветром полетела на фармкопь быстрей паромобиля. Впереди степняк-заводила в свисток для верблюдов верещит, за ним – жених с невестой, на крупе позади них Наг трясётся, в его руках гитара прыгает, а он по струнам лупит и кричит, всё как любит Горын:

– А гады лезли, знамо, кто куда!

Мутанты в диких трещинах кричали!

Трещали нам кузнечики тогда-а-а,

Когда хвосты с тобой переплетали!

Прошу тебя, пс-с розовый,

Напой тихонько мне-е!…

А уж следом с десяток всадников летят ковыля не касаясь, в воздух из стволов стреляют, чтоб верблюды ещё веселей перебирали шестью лапами. Свистит, орёт, воет Степь! Так к воротам копи и добрались.

А там их с хлебом-солью встречает администрация, штат тригрудой мэрихи расфуфыренный, живой оркестр целый играет рок-н-ролл, и вся фармкопь поздоавлять Горына высыпала, будто сам Сталеваров из гроба восстал. Лицеистов поставили с букетами, дети цветы под ноги верблюжьи кидают, ворота настежь распахнуты: милости просим! Так, под фанфары, в фармкопь караваном и заехали, никто не досматривал ни верховых, ни грузовых ряженых.

В чехле у Нага лежала спасительная бутылочка ковылихи, зловонного самогона, который он как следует хлебнул для храбрости. Только захмелеть не удалось, ибо нервы били крепкие: там и сям его взгляд выхватывал в любопытной праздной толпе капюшон краевика-касателя. Караван под музыку чинно двигался по широким мощёным коридорам, пока на центральной площади не спешились.

Лола Сталеварова не поскупилась раскошелиться для своего ненаглядного атамана – повсюду, на полу и стенах расцвели живые степные цветы как после грозы, сверкала иллюминация, журчали фонтаны, переливались огоньками. Целые гроздья пёстрых цветов формировали праздничную арку над огромным подиумом, устеленном коврами. Там же на подставочке лежала толстая книга регистрации. Другой живой оркестр играл торжественный марш во всю мочь инструментов, ударников у них аж двое было, и те выбивали прекрасные сложные ритмы, Наг с завистью и уважением констатировал – не чета скромному ярмарочному певцу, мастера своего дела, поди учились в шахтах – сам воздух от них звенел! Сияющая Лола Сталеварова в нарядной красной термухе поднялась на подмостки и взяла микрофон, ожидая, пока умолкнут барабаны, но те всё не утихали, разливаясь ритмичной дробью и грохотом, вдруг перешедшим в вибрацию.

Наг почувствовал, как дрожит пол фармкопи, заметил, как мелко трясут яркими головами полевые цветы, увидел, как растерянно развёл палочками ближайший ударник – мол, я тут не при чём, а потом титановая стена центральной площади треснула и рассыпалась, как калёное стекло.

Полетели во все стороны пластиковые щепки и куски металла, в дыру вползла, пыхтя зловонными парами охладителя, подземная лодка шахтарей с бешено вращающимся на носу лазерным прожектором, который тут же усыпало цветочным дождём. Наг впервые увидал вживую новейшую разработку людской инженерной мысли, драгоценнейшую оборудку, которая плавит и выжигает в земле тоннели! Лодка вывалилась из стены как пс-с из преисподней, за ней следом – вторая. С грохотом рухнула цветочная арка, во все стороны побежали копчане. Люки распахнулись, оттуда сыпанул десант в броне, с огнестрелом и щитами, все до единого – хумусы. Наг краем глаза выхватил эмблему на шлемах – оскаленный крот в кругу. Треш-пакет, это были песчаные кротики, элита шахтарской армейки!

Он прыгнул в сторону, рухнул на пол и гитарой голову накрыл за секунду до того, как началась пальба.