Текст книги "До края Степи (СИ)"

Автор книги: Мари Пяткина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Глава 31
Рыба

На следующий же день Адам потащил инертную няню к Бобу с доков – знакомиться.

– Он, конечно, триглазый, но вдруг мошенник? Посмотри на него, тебе что, жалко, ня?

И приставал, пока та не согласилась.

Доки занимали большой, полузаброшенный район. Когда-то в Шахте жизнь бурлила гораздо интенсивнее, в те времена порту уделялось большое внимание. Затем пробили сухопутные туннели, запустили поезд с мощным паровозом, шахтари стали активнее перемещаться посуху да товары возить. Порт принимал всё меньше грузов, отчего окраины доков разорились и вымерли, там завелись насекомые и беглые преступники, в какие-то места и полиция заглянуть опасалась. Отчасти ситуацию спасли рыбные хозяйства, занявшие часть пустых цехов и помещений, там в бассейнах разводили бесхвостых карасей и двоякодышащих мясных лягушек – капитальные твари, их Адам за курицу и принял поначалу. Перед доками закачивали чистую воду, за ними, у самого края туннеля, Шахта сливала канализацию и отходы производства. Но центральная часть доков по-прежнему бурлила жизнью: гудели вытяжки, гремели краны, жужжали погрузчики, перекрикивались рабочие обеих рас. Здесь стоял густой плотный запах рыбьих потрохов, вина, угля, людского пота, паров охладителя и горячего железа, царило всё то оживление, с которым принимали и отправляли грузы. Вальяжно прохаживались живые полицейские с огнестрелом за поясом и робопсами у ног. Вперевалочку гуляли богато одетые, с важными лицами речники́да капитаны, к ним льнули шлюхи в ярких термухах, выставляя напоказ телеса и уродства.

Чуть поодаль кипел доковский базар, где купить можно было всё на свете, хоть снарягу в Степь, хоть аккумулятор Ольге. На входе голая девчонка с четырьмя руками плясала танец Дурги, извергая пламя изо рта. А в каждой руке-то по ножу! Глаза разбегались по сторонам. Да только не до этого всего Адаму было, он выискивал знакомую дверь, и следил, чтобы ня не отстала.

В широких коридорах, рассчитанных на гружёные паровые машины, сверкали огнями распахнутые ворота казино, многочисленные таверны источали ароматы еды и выпивки, в них либерально набивались и люди, и репти. Хозяева доков взимали дань с каждого судна, держали собственную полицию и устанавливали правила жизни для многочисленных зависимых, а сами проживали лучшую жизнь внизу. И, к счастью, здесь обитал Боб, встретивший новых гостей со всей радостью мелкого решалы.

Боб словно носом учуял, что няня в их когорте главная, и принялся её обхаживать, поглядывая на золотую маску, сдвинутую на лоб подобно маленькому шлему, на так и не снятые хвостовые кольца, одно из которых было обручальным. Приодетая, отмытая ня, имела вид замужней зажиточной копчанки. Боб завёл компанию в уютный кабак и всем спросил выпивки: угощаю! Даже Ольге оплатил электричество и та немедленно всосалась зарядным хвостом в розетку удлинителя.

На маленькой сцене под басовые ритмы извивалась вокруг шеста юница-репти, светло-серая, гладкая и гибкая, как змея, обвивала шест то руками, то хвостом, то сползала по нему, то взлетала словно птица, звенела фальшивым золотом. Ритмика её движений просто завораживала. Наблюдая за изгибами танцовщицы, Адам потрясённо хлебнул бесплатного вина, а когда повернулся – за их столом уже сидел незнакомый репти. Мускулистый, сухой, со строго поджатым ртом, тёмным лбом и тёмной же гривой по зелёному телу. В простой, но крепкой термухе с сотней карманов, с сумкой через бедро. Оглядел мельком Адама с Ольгой, вперился взглядом в ня.

– Вишап, – представился он. – Боб сказал, вы на рейс попасть хотите.

– Пожалуйста, дорогой, окажи услугу! – меняла усиленно замигал всеми глазами сразу.

– С-сперва хочу пос-смотреть, за что плачу, – произнесла ня и, кривясь, выпила свой винный напиток.

Удивительное дело, раньше не пила ни капли.

– Это без проблем, – легко согласился Вишап.

Боб расплатился, и вся компания двинулась в путь по докам. Пёстрая толпа вокруг них редела, пока не иссякла, остались только рабочие рыбхоза с их тележками и бочками, затем исчезли и они, стих портовый гомон, только шаги пятерки посетителей гулко звучали в пустом коридоре.

– Мы эллинг арендуем у порта, – сказал Вишап, открывая магнитным ключом стальную дверь, и все друг за другом вошли в зал с большим бассейном, просторный и такой высокий, что эхо гуляло под сводами.

Гудел мощный компрессор, насыщал воздухом воду. Воняло илом и, особенно, несвежим тлиным жиром, а из угла в угол бассейна лежала длинная чёрная подводная лодка, с двух сторон привязанная чёрными же канатами, мокрыми от бурлящей воды. Хозяин включил неяркое освещение.

– На-аг!!! – тут же заорал он, короткая чёрная грива сердито вздыбилась.

– Аг, аг, а… – ответило эхо.

– Где ты, проклятый высидиш⁈

– Ик, ик, и?..

Невесть откуда выскочил парнишка-репти, совсем юнец, на ходу дожевывая лягушачью лапу и вытирая пальцы о комбез.

– За что я тебе плачу⁈ – гаркнул хозяин.

– У, у!

– А смена не моя, – бойко ответил парнишка, глазами обшаривая гостей, особенно внимательно – экзотическую няню. – Урика смена. К нему зазноба пришла, хвостом вильнула, он и свалил.

– Дармоеды, псы! – надрывался Вишап. – Давай корм, хватит трепаться…

– Как скажешь, хозяин!

Парнишка подскочил к открытому зловонному контейнеру, зачерпнул лопатой прогорклый жир, и подводная лодка распахнула огромную розовую беззубую пасть. Проглотила подношение – и распахнула снова. И так пять раз. Затем уставилась крохотными глазками, которые, лишь теперь Адам заметил, усеивали плоскую голову в самых разных местах, каждый размером в блюдце. Это и была та самая рыба, впрочем, не летающая, а вполне себе плавающая на поверхности воды. То, что Адам поначалу принял за канаты, оказалось её усами, ими рыба цеплялась за столбы-крепления. К телу прижимались длинные маневренные плавники-крылья. Громадный хвост лежал на поверхности воды почти неподвижно.

– Как оно полетит? – с недоверием спросил Адам.

– Не оно, а она. Натуральная Аэро Станция Триста, или просто Настя. Ещё как полетит, степняк! – хозяин с гордостью вильнул хвостом.

– Мы копчане, – поправила няня.

– Пацан загорелый, – пояснил свои догадки рыбарь. – А форма головы и черты лица – как у белого хумуса. Затем – мускулы ваши. Вы привыкли двигаться. Вы оба – степняки с гражданством копи, не пудрите мозги.

Его огромная питомица опять распахнула беззубый рот размером с двери, туда полетела новая глыба протухшего сала. Настя заправлялась.

– Как она взлетает? – спросила няня и, к великому изумлению Адама, схватила кусок гнилого жира прямо с лопаты. Хозяин покосился, как она проглотила жир, подобно рыбе, не жуя.

– Водород от пищи вырабатывает. В хвостовой части есть анальное сопло, – пояснил рыбарь. – Через него сбрасывается дерьмосмесь из кишечника, а водород поступает в систему нагнетания. Так что на взлёте тут всё обосранное будет. Зато внутри чисто, сухо, мы подушки кладём.

– А вниз как смотрите?

– По всему брюху растут прозрачные пузыри, чтоб смотреть. Такие мембраны, как веко у ящериц. Иногда Настя их жмурит, вот сейчас к примеру. Но может и открыть…

Адаму сразу стало ещё любопытнее.

– То есть, механизм поднимания – наполнение камер по телу рыбы тёплым водородом, полученным химическим синтезом из пищи?

– Мудрёно ты говоришь, степняк. Ну да, Настёна раздувается, особенно несколько основных цистерн. Водород выделяется постоянно, пока есть запас тлиного сала. А поднимемся – поставим рыбу по ветру. Ближе к поверхности всегда дует восточный. Несколько сотен метров вверх – и ветер другой уже, тоже постоянный. Ещё выше – новый пояс ветров. Так, поднимаясь на нужный уровень, она находит попутный ветер и движется, маневрируя хвостом и плавниками, скользит в пластах воздуха.

– А как садится?

Настя снова распахнула рот размером с двери. Глазки-блюдца требовательно взирали на гостей – давайте корм. И мальчишка выкатил очередной контейнер с дрянью, годящейся в Степи лишь на растопку.

– Если сбрасывать водород, она сдувается и опускается, – пояснял хозяин. – В кишечнике, в анальной части, лишний водород сжигается и реактивная тяга даёт скорость. Так что надо будет – быстро снизимся.

Адам не представлял, как работает это чудо биотехники. Ни единой привычной картинки-чертежа в голове не возникло. Но они оба расспрашивали, даже сонная няня, понемногу крадущая паршивый рыбий корм.

По словам хозяина получалось, что экипаж в десяток репти, пассажиры и груз размещались внутри Насти: заходили через рот, как Иона в чрево кита. Только в отличие от кита эта рыба имела костно-хрящевые помещения вокруг пузырей с газом и внутренних органов. И если кормление рыбы в эллинге происходило через ротовое отверстие, то в полете её подкармливали прямо в желудок. Управлял рыбарь своей питомицей из кабины в черепе. Там тоже росли усы, за них рыбарь и дёргал, чтобы Настя поворачивала в нужную сторону.

– Магнитолу с собой возьмем, она любит расслабляющую музыку…

Груза влезало довольно много, смотря насколько раздувались рыбоводородом пузыри. В этот раз Вишап планировал набить рыбу транзитными деталями для роботехники, имелся на них хороший покупатель в Шахте одиннадцать. А пассажирами собирался взять четверых людей: одного чиновника из администрации да троих делашей, да Адама с няней и Ольгой.

Всю троицу рыбарь взвесил на грузовых весах, результат записал в блокнот.

– Поклажа будет?

– Ручной багаж.

– Значит, скорректируем газ на новый вес, запасём на вас топливо в дорогу, тлиное сало кончается, а оно ещё протухнуть должно. Больше топлива – больше рыбоводорода. Раз вы добавляетесь – значит Настю надо побольше раздуть.

– И на с-сколько это затянетс-ся? – глядя на опустевший контейнер, спросила ня.

Работник Наг уже катил следующий, благоухающий не менее мерзким образом.

– Ты можешь и не успеть, – хозяин подмигнул. – Моя жена с первой кладкой вообще насекомых ела, очень вкусными казались.

– Няня, о чём это он? – немедленно спросил Адди.

– Ты ошибаешьс-ся, рыбарь! – прошипела ня, вздыбливая гриву и оживляясь тем неприятным образом, за которым следовала физическая расправа. Но Вишап совсем не испугался, наоборот, ободряюще коснулся её ноги хвостом.

– Как скажешь, степнячка, – произнёс миролюбиво. – В общем, отплытие рыбы примерно через неделю, ждём грозу, отчалим сразу после, чтоб на спокойном ветре уходить. Если погода не изменится.

За полезное знакомство Адам расплатился с Бобом магнитным голдером. Няня же сняла со лба маску, повертела равнодушно и протянула рыбарю.

– Этого дос-статочно за троих?

– Вполне, – кивнул тот, и золотой респиратор в узорах-завитушках скользнул в его сумку.

Ей-богу жалко…

Глава 32
Трещина

Сначала прилетел ворон с письмом, а уж затем червивые. Возможно, Наг и не узнал бы о вестях, да только как раз брынчал Горыну «что-нибудь душевное», как атаман любил, пока горбатая грелка палочкой чесала его шрамы, отшелушивая струпики и мелкие нежизнеспособные чешуйки. Хотя пардон, ошибочка вышла: письмо пришло потом, а сперва на грешную музыкальную голову грянула щель, и от этих всех событий потерял Наг и вдохновение и рифму.

Толком атаман так и не оброс, чешуя и грива остались торчать клочками. Наг и вовсе думал, что подохнет, да не тут-то было – лекарства с фармкопи кого угодно поставят на ноги. От Ламии прибыл настоящий, взаправдашний доктор, хирург, правда, хумус, но самый растолковый. Смерть хвостного родича мэриха приняла с безразличием, лишь бы тёплые места за ними с муженьком оставались, а в это Горын лезть не собирался.

Покачивая головой, хумодоктор вычистил раны от личинок, омертвелых тканей, промыл, перевязал и назначил антибиотики. Зажило на атамане как на собаке, – были когда-то животные такие, уже после динозавров, но ещё до медоносных муравьёв. Месяц в небе не успел округлиться под верблюжью лепёху, когда раны перестали гнить и затянулись, от холодных ожогов остались в чешуе да гриве чесучие проплешины, отчего атаман бесконечно скрёбся то своими, то чужими пальцами. Он изменился, раньше весь наружу был, а теперь вовнутрь стал, если можно так выразиться. Всё мозговал о чём-то, бригадиров не звал, никому не поверялся, может о жене грустил. Наг знал, что атаман повсюду ищет беглянку, что проплаченные глаза в сотнях поселений, шахт и копей внимательно смотрят по сторонам, а уши собирают слухи.

Внешне он стал страшным, как настоящий пс-с, а раньше-то какой красавец был: яркий, броский, чешуя блестит, грива гуще всех, теперь же носил широкую шерстяную хламиду с капюшоном, навроде плаща касателя. Прятал шрамы от солнца, чтоб зудели меньше. Впрочем, привычкам не изменил: с обычной сноровкой грабанул зарвавшуюся угольную копь, а в зловонных клетках на околице лагеря опять томились хумусы. Иногда Горын прежним образом пропадал на целый день, в одиночестве уезжая на новом верблюде, светло-буром, пока ещё молодом и норовистом. И если панатамана сея сволочь боялась и фамильярностей себе не позволяла, то Нага верблюд цапнул жвалами за хвост будь здоров, хоть и травоядный, сука-мать, и всякий раз, как Наг садился Горыну за спину со своею домброй, ибо тот любил под музыку кататься, есть и прочее бытовое, зловредная скотина пыталась лягнуться средней ногой, треш-пакет! Звали его Бурлей, и бежал этот верблюд как сухой пучок травы без всяких парусов, а уж с ними, да с попутным ветром – почти летал. Всё последнее время Наг прикармливал Бурлея белковыми батончиками, но подружиться пока не смог.

– Почему ты заиграл пес-сню мне, а не Звезде? – спросил Горын однажды после раннего завтрака свежей тлятиной с кумысом – ночью тлю и пригнали.

Наг плечами только и пожал. Откуда ему знать-то было…

– Музыканты нутром чуят, – пояснил свои мысли атаман, – им Праматерь прямо в голову шепчет, вот почему ты мне играл. Я хочу тебе что-то показать. Садись…

Горын кивнул на место позади себя, и Наг послушно вскарабкался в седло, стараясь держаться подальше от средних из шести, лягучих ног горбуна. Он повез Нага в Степь. Щупал ветер языком, смотрел по компасу и гнал, а верблюд лихо нёсся под косым парусом, мимо больших и малых руин, мимо кочевого стада дикой тли, мимо коптящих труб и ветряков каких-то копей. Остановился атаман в невзрачной руине без названия и надписи, не понять, что раньше в ней располагалось. Они свернули парус и привязали скотину к арматуре. Там и крыши не было ни единой, мутанту негде поселиться – несколько стен, поросших хилым кустарником, да царство ковыля меж ними. В траве валялся козий череп, в нём пряталась ящерка. Наг не понимал, зачем Горын его приволок в это место. Неужто хочет схрон свой золотой показать⁈ Неужто держит казну в таком нелепом месте? А ведь хорошо придумал, никто искать не станет посреди голой Степи, и в голову не придёт!

Атаман с натугой поднял зелёную от времени, крошащуюся плиту и отволок в сторону, обнажая опаленную молнией широкую трещину в земле. Репти послабее тот камень не сдвинули бы даже вдвоём.

– Я возвращалс-ся по С-степи, на одной злости и шёл, – негромко произнёс атаман. – Гроза зас-стала, не с-сбежать, и я забилс-ся под эти с-стены, чтоб ежами не порвало. Вдруг молния врезала прямо рядом, в землю, всё и повалилос-сь! С-славно с-скрылся, едва не подох… Однако, когда гроза ушла, она ос-ставила мне это…

Горын шагнул к трещине и спрыгнул вниз, лишь полы хламиды и взметнулись. Нагу ничего не оставалось, как отправиться следом.

Он на хвосте съехал по оплавленной стенке и шлепнулся на пол, поспешно встал и огляделся. Оба оказались в просторном, прекрасно сохранившемся бункере, полном древней пыли и костей. Человеческий бункер Великой войны. Пахло здесь тленом и временем. Хумусы, в остатках военной формы, во вполне целых касках, сидели и лежали на своих рабочих местах – за столами, с костлявыми руками на кнопках. Замерли навеки и сгнили над драгоценной аппаратурой, целой на вид.

– Это что, пульт управления ударной станцией? – не веря своим глазам, спросил Наг.

– Да. С-скотская наука, убившая с-старый мир и родившая С-степь…

Наг подумал о самой ударной станции, несомненно, до сих пор парящей в открытом космосе, несомненно, всё ещё рабочей, ведь тогда на века строили, и несущей смертоносные для всего сущего заряды.

– От чего они умерли? – чтоб нарушить тишину этого склепа, произнёс он.

– От мутагена. Весь бункер мгновенно выздох и не ус-спел с-сделать с-своего дела! Я с-слыхал, в те времена девянос-сто девять хумус-сов из с-ста умерли сразу, ос-стальные понес-сли уродства, кроме тех, кто под землю ушёл.

Наг хлопал глазами по сторонам и на атамана, а тот словно ждал чего-то, из-под капюшона в полутьме сверкал его пристальный взгляд, зрачки отражали скудный свет, льющийся из пролома. И вдруг Наг понял, что тот имел в виду. Тем самым, музыкальным чутьём догадался. Змея шепнула, сука-мать!

– Для меня ос-ставили, – Горын ухмыльнулся и потёр испещрённый ожогами подбородок с редкими отростками некогда густой бороды. – Я ис-спользую против Шахт и этот пульт, и с-станцию.

– Ох, Горын, – перепуганный Наг вздохнул с облегчением. – Ну ты и придумал. Ты, конечно, великий атаман, дал крылья Детям Ветра, при тебе банда разрослась как никогда и хабара гораздо больше стало, но чтобы эту штуку запустить, надо крепко в хумотехнике шарить, прямо гением быть. И сперва разжиться штатом инженеров, так сказать…

– А что говорит тебе чутьё?

Наг прислушался и не почуял ничего, кроме старой знакомой тревоги, но её музыкант всегда ощущал рядом со своим суровым хозяином, поэтому просто руками развёл.

– Любишь с-свои песни? – спросил Горын на обратном пути.

– Как не любить, – осторожно ответил Наг, покачиваясь на крупе верблюда спиной к хозяину, да побрынькивая о хвостатой зазнобе, ждущей степняка в развалинах.

Наг хотел поскорее забыть о мёртвом бункере и его смертоносном содержимом.

– Проронишь кому с-слово о виденном, больше не с-споёшь – язык вырву.

Наг даже обиделся.

– Я, может, и не первый храбрец на Степи, но уж точно не дурак, – буркнул сухо и больше не пел.

Даже песни писать его заперло, треш-пакет. Стрессанул.

И вот, когда музыкант почти забыл о трещине, ворон и явился откуда-то со стороны Соединённых Шахт. Рыжевато-выгоревший, мельче диких степных птиц. Влетел в шатёр атамана через отверстие в крыше и бухнулся на ковёр. Забрасывая голову, посланник долго пил, а когда перевёл дыхание, стал глотать куски холодной тлятины – не ел в пути, не пил, торопился. К ноге птицы крепился пластиковый тубус. Горын выгнал грелок из шатра, а Нага оставил, раскрутил трубочку и достал клочок бумаги. Сперва посмотрел мельком, затем продемонстрировал музыканту.

– Знакомая вещица?

С жадным любопытством музыкант глянул на квадратик быстрого фото и чуть домбру не выронил. Картинка достоверно изображала проклятый золотой респиратор, с которого все его мытарства и начались. Уж Наг-то на всю жизнь его запомнил, треш-пакет. М-да, плохо жена атамана спряталась, даже жалко её стало…

– Нашлис-сь-таки в шахтах, – бормотал Горын, сверкая глазами и потирая ладони. – Я зна-ал, что найду… Эй! Подай блокнот, пис-сать южанам буду. Прос-сить помощи.

– Кого просить⁈ – поражённый Наг впервые услышал, что Горын нуждается в чьём-то пособничестве.

– Червивых…

«Бредит, – уверенно думал Наг. – Как пить дать – крышей тронулся! Проблемы со здоровьем, плюс личные неприятности поверх амбиций…»

Пока помощь в самом деле не прибыла.

Они прилетели на закате, пятеро необычных всадников. Сперва казались крохотными мушками, но уже тогда Степь огласилась свистками дозорных – бли-изятся! Бли-изятся! Наг поначалу с пригорка в бинокль таращился на бесконечные ковыльные поля, лишь затем увидел, что атаман в небо смотрит. А в небе – на крохотных мушек. Нет, на среднего размера птичек. На огромных, с верблюда, летающих тварей с телом кузнечика, могучими хищными челюстями, цепкими ногами и крыльями, создающими низкий, басовитый гул. И каждая была горбатой. И этот горб был живым, треш-пакет!

– Разойдис-сь, площадку делай! – закричал Горын, и Дети Ветра брызнули в разные стороны, освобождая широкое посадочное место для невиданной местными южной саранчи.

Горбы на шее насекомых зашевелились и превратились в пятерых репти. Всадники стали отстегивать ремни и спускаться со своих летунов. Медленно, неловко сошли с кряхтеньем, и оказались стариками с облезлой чешуёй.

– Вот это да! – завопил кто-то. – У нас такое летучее и не выживет! Ночью-то холодно!

– Братуха, водички? Как добрался?

Новоприбывшие высокомерно не отвечали на радость и любопытство простого народа. Выглядели они экзотично: никакого кевлара для лёгкости полёта, дряблые рты как у копчан поджаты, редкие седые гривы собраны в пучки на затылках – у всех одинаково, термухи с десятком карманов сидят в облипочку на старых, обвисших телах. За поясами оружие: клинки да огнестрел. А от сморщенных лиц к насекомьим мордам тянутся не отстёгнутые провода. Но вот провод мягко шевельнулся и Наг понял, что оно живое. Это длинный ленточный червь одним концом вылезал из глаза репти, а вторым заползал в глаз летуна, соединяя всадника с его зверем надёжней любой упряжи. Один из стариков шагнул вперёд и церемонно поклонился, придерживая больную, очевидно, поясницу.

– Вождю Горыну поклон от вождя Ахава, – глухо произнёс он.

– И Ахаву не кашлять, отцы, – ответил Горын, разглядывая южан. – Что, помоложе бойцов не нашлос-сь в вашем племени? Иль пос-слал, кого не жалко?

У стариков аж пучки от возмущения вздыбились. Летуны, словно учуяв настроение своих наездников, гневно затрещали, поворачивая головы с огромными фасеточными глазами, левый из которых был белым от червя, и Наг понял, что звери тоже старые.

– Обижаешь, вождь, – с достоинством ответил всё тот же южанин. – Пос-слал Ахав всех, кто остался. Небесные давно летунов не готовят, мы больше не воюем с Шахтами. А жаль. Немало шахтарской крови в своё время я попил…

– Отведай и моего угощения! – Горын хлопнул в ладоши, и степняки начали сносить пойло и горячую тлятину на подносах.

– Сперва дело, – отказался старик. – Ты обещал Ахаву торий для реактора, так плата вперёд.

– Как с-скажешь, южанин! Я с-своё с-слово держу.

Сбоку тут же подтащили один из краденных давным-давно, ещё из каравана, сейфов. У Нага глаза на лоб полезли. Видно, сильно атаману помощь небесного племени понадобилась, раз он с частью драгоценного хабара решил расстаться.

Сейф загрузили на самого крупного летуна, седок взобрался следом, коснулся усиков, и саранча низко загудела крыльями, с натугой поднимаясь в воздух. Под весом она летела низко и медленно, но постепенно набрала высоту и исчезла из виду. Остальные червивые остались.

Спиртного они не пили ни капли, даже от лёгкого кумыса отказались:

– Для нас это запрет, – высокомерно глядя на весёлых Детей Ветра, пояснил всё тот же главный старик. – Звери взбесятся, на крыло не станут.

А вот жрали они все, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, поразительно. Хумятиной атаманской в том числе не побрезговали-наворачивали, а уж летуны траву точили – за пятерых верблюдов каждый, даже оторопь брала.

С саранчой своею всадников червями с раннего детства связывали, сызмальства. Помирать никто не помирал, но становились не разлей вода. Называли свою саранчу крыланами, с ними жили, ели, спали не далее длины червя. На ней же, как признавались с гордостью, брюхатили своих женщин. Дикари!

– А вдруг червь порвётся, что будет? – допытывался Наг у мелкого и сухонького старца.

– Он крепкий, не порвётся, – свысока поглядывая здоровым глазом на музыканта, заверил тот.

– А если перерубить⁈

– Ослепнем и я, и крылан, – спокойно ответил старик.

На ночь саранчу укутали в попоны, вокруг горячо натопили жаровни – очень к холоду она была чувствительной, а червивым дали лучшие меховые накидки. Атаман стал совещаться с ними и впервые за долгое время прогнал Нага. О чём Горын с южанами шептался – музыкант так и не узнал.