Текст книги "Второй Беличий Песок (СИ)"
Автор книги: Марамак Квотчер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)
Зато уж теперь грызь не упускал случая потискать хотя бы хвост Марисы – ну а лучше конечно всю белку, что уж там пуха таить. Единственное чего грызь никак не мог сообразить, так это что ему нравится больше – непосредственно тисканье или то, что тисканье нравится белочке, которая урчала, чивкала и вообще выслушила исключительно счастливой – всмысле ещё больше, чем обычно. Разбрыльнув мыслями, грызь пришёл к выводу что оба пункта однопухственно, а следовательно можно зафиксировать уверенное попадание в пушнину.
Во внепоходном положении белочка не отягощалась одеждой типа пухогрейки, так что в лёгкой юбочке была исключительно прелестна на слух, и Макузь вылавливал себя на том, что постоянно таращится. Более того, восторг от белки был настолько велик, что он постоянно возвращался к мысли, а не ну ли её напух, эту разницу в возрасте? Как можно ухитриться определить, когда сойдёт, а когда уже нет?... Пожалуй только почуять собственным хвостом, подумал Макузь, и выслушал мнение хвоста – тот молчал, стало быть был согласен, только непонятно с чем именно. Мариса на подобные зацоки только отфыркивалась, а грызь не хотел излишне грузить ей голову.
Голова была загружена помимо этого: что ярким весенним днём, когда пригревало солнышко, что лунной и ещё холодной ночью, мозг Макузя получал по себе мыслями про дёготь, смолы и перегонку. Порой даже порядочно уставши ворочать брёвна, грызь не сурковал, а прохаживался возле установки с печью и издумывал, почём перья и как пилить эту жажу: наглядность при этом помогала. Примерно за десять дней работы огромная куча брёвен была перелопачена на чурбаки, вся кора снята и из неё выварили дёготь, истапливая печку полученными дровами. В округе теперь несло дёгтем – запах достаточно характерный, чтобы не спутать. Любое грызо знало его по смазке, применяемой для любых вещей – что дверных петель, что паровозов, а также по дегтярному мылу, каковым измывали шерсть и лапы.
Когда приступили непосредственно к перегонке, хлопот у грызуний прибавилось – потому как несильный огонь в печке поддерживали постоянно, то есть и ночью тоже, так что дежурили посменно. Перед началом собственно опыта через установку прогоняли много воды, чтобы замерить, сколько выйдет, а сколько улетучится в виде пара через неплотности; на основе этих данных и собирались высчитывать. И если пораскинуть в целом грызи могли все вместе, то делать постоянные замеры, записывать и считать кучу цифирей приходилось в основном Марисе, потому как белкачи пилили дрова и пихали их в топку, а Пушира взвалила на себя всю текущую возню и оттого тоже была не особо свободна. Хотя, конечно, никто до апуха себя не доводил даже близко, стараясь чтобы не наблюдалось вообще никакой усталости.
Вдобавок грызи использовали старую технологию, которая обеспечивала много чего – цоканье. Хотя все они были причастны ушами к ХимУчГнезду, раньше не пересекались, так что имели допуха чего цокнуть как чисто, так и не чисто поржать. Лущик и Пушира, как выяснилось, несколько лет назад были намеренно посланы в Щенков от своей большой семьи, обитавшей в цокалище Махришин, каковое находилось на берегу моря...
– На берегу чиво-чиво? – уточнил Макузь.
– Моря жеж, – цокнул Лущик, – Ну, это очень большое озеро.
– Большое мягко цокнуто, – хмыкнула Пушира, – Такое, что не видно противоположного берега даже в самую светлую погоду и с холмов. Грызи, которые плавали вдаль, утверждают что там тысячи килошагов сплошной воды!
– А что тут удивительного? – пожала плечами Мариса, – Ведь есть же тысячи килошагов леса, мы их слышим лично, кло? Так почему бы не быть тысячам килошагов воды.
– Логичечно, – согласилась Пушира, – Но лес это привычно для грызо, а вода не очень. Тем более знаешь какие там волны, оягрызу и мать моя белочка!
– Постоянно? – удивился Макузь.
– Нет, только когда дует сильный ветер, – пояснил Лущик, – А когда ветер умеренный, он помогает плавать под парусами на лодках. И да...
Лущик мог долго, очень долго цокать про то, как под парусами и на лодках. Собственно большая часть возни в их цокалище крутилась вокруг этого, так что неудивительно. Осенью вернулись грызи, проведшие несколько лет в подробном расслушивании далёких южных островов, и по полученным данным начали готовиться к некоторым распилкам. В частности, экспедиция выяснила наличие и примерное количество акул в воде, а акула была первой в списке рыбой на вылов и употребление в пищу. Это было не только явно выгодно вслуху того, что хищная рыба не убегала, а сама набрасывалась, но и практиковалось вслуху чисто слышимой нехрурности вылова других рыб, которые не набрасываются. В любом случае, задача довезти в целости рыбное мясо на огромные расстояния не была лёгкой ни разу. Предполагалось использовать как следует теплоизолированный паклей трюм корабля как ледник, чтобы морозить продукт; рассчётов сделать было нельзя, но любая хозяйка знала, что в погребе лёд лежит себе в самое жаркое лето.
При этом давняя практика самовылова акул имела основной целью даже не добычу мяса – с кормом у грызей всё было более-менее ровно – а добычу плотной прочной шкуры, так называемого рыбьего меха. В частности, из рыбомешного клоха делали непромокаемые сапоги самого высокого сорта. Косяк заключался в том, что так сапогов много не получалось, хоть весь пух с хвоста выдерни – пока поймать акулу, пока обработать – только на один материал бухалось невгрызенное количество возни! В частности, это была задача для химиков, изобрести способы обработки клоха без использования дефицитных товаров, и Лущик с Пухой внимательно слушали, что получается по этому поводу.
– Кстати, Вспухина тут дала песку, – цокнула Мариса, – Они там допёрли, как из тара делать что-то вроде воска, и этой погрызенью пропитывать клох.
– И что получается? – уточнил Макузь.
– Получается восковый клох, – точно ответила белка, – Как они цокали, если толстый клох положить на землю, это будет как мульча.
Под мульчой она, как и всякая огородная грызунья, подразумевала воспрепядствование росту сорняков. Чаще всего грядку засыпали старым игольником и корой, чтобы она не заросла, а потом убирали и вскапывали.
– Да, рулоном-то оно пошибче пошло бы, – вспушился грызь, – Тар, цокаешь? Это болотная торфяная жижа?
– Ну да, похожа на такую погрызень, которую называют "нефть".
– Этой дряни пух много наковыряешь, – цокнул Макузь, – Чтобы столько клоха фигачить.
– Надо разбрыльнуть, – пожала плечами Мариса.
Они и разбрыливали. По результатам первых двадцати перегонок продукта начало вырисовываться новое и интересное: сверху в ёмкости для охлаждённой жижицы стала скапливаться прозрачная жёлтоватая жидкость – это было слыхать через стекло, специально вкоряченное в бок железной посудины. Грызи почесали уши, намереваясь понять, что это вообще такое, и продолжили трясти. Когда ерунды в бачке стало вполне достаточно, провели подсчёт и выяснили, что происходит какое-то преобразование вещества...
– Это вы с чего взяли? – осведомилась Пушира, хрумая клубнем топа.
– А вот, слухани, – показал на нацарапанное на доске Макузь, – Общее количество полученного практически равно количеству исходного, исключая потери. Поскольку вещество ниоткуда не появляется, то.
– А что это такое?
– В душе не грызём, – уверенно ответил грызь, – Но затем собственно и.
Далее грызи собрали научный совет в составе четырёх морд – благо, для этого стоило только цокнуть – и составили программу дальнейших действий. Она была, но не особенно подробная, так как в основном рассчёт был на то, что в результате опыта подтвердится отсутствие в дёгте чего-либо кроме дёгтя – ан нет. Макузь немедленно задался вопросами про плотность полученной жидкости, её испаряемость, растворимость и так далеко далее; приспособления для того, что провести замеры, на месте имелись, так что оставалось их сделать.
– А напушища вот это, плотность, жажкость? – уточнил Лущик.
– Ну, в нулевых это стандартная процедура, – цокнул Макузь, – А поскольку она стандартная, то если результаты замеров совпадут с уже известным веществом, значит скорее всего это оно и есть.
– Понятно, – кивнула Мариса, – Вот в пушнину же, неведомая жижица из обычного дёгтя!
– Это она пока для нас неведомая, а может очень даже и.
– Всё равно заставляет разбрыливать, – вспушилась белочка.
Тут уж поперёк цокнуть было трудно, так что они продолжали разбрыливать и жечь в топке здоровенные поленья – извели уже очень приличную кучу, надо заметить. Золу при этом, естественно, аккуратно собирали, потому как из неё много чего можно сделать и куда применить – за ведро золы было немудрено получить ведро клубней, например. Эту погрызень использовали и на огороде, для опыления листьев от жуков и добавляли в почву, если на ней росло слишком много щавеля – так щавель рос тише, а всё остальное громче.
Постепенно количество полученной жижицы достигло нескольких уверенных зобов, а взятые пробы были измеряны всеми возможными способами. Чисто на слух жидкость напоминала ламповое масло, которым заправляли светильники – но его получали отстоем и фильтровкой подсолнечного масла, а никак не из дёгтя. Впрочем грызи знали, что одни и те же вещества можно извлекать из самых разных источников, так что шока от этого не испытывали. Мариса цокнула очевидное, что однако не сразу пришло в голову остальным – а именно возможность проверить, насколько хорошо жижица светит при горении. Наскоро сварганив фитиль, Макузь подпалил его от печки и занёс полученную лампу в норупло, закрыв двери и занавесив узкое окошко – так становилось хоть ухо выколи. Небольшой язык пламени вертелся на фитиле, бросая отсвет на бревенчатые стены и сурящики.
– Так себе, – фыркнула Пушира.
– А по-моему вполне себе ярко, – почесал за ухом Лущик.
– Надо проверить ночью, – цокнула Мариса, – А то днём глазы к свету привыкли.
– Это да, – кивнул Макузь, – Но лучше всего – взять обычный светильник и сравнить, будет точнёхонько.
– И то правда, – цокнули грызи хором.
Макузь затушил фитилёк и принюхался – запаха было не так много, и он вполне соответствовал тому, что бывает при горении обычного светильника. Так-так, задумался грызь, открывая дверь для проветривания.
– А это будет в пух, перерабатывать дёготь в светильное масло? – поинтересовалась Мариса.
– Ну пока йа бы так не цокнул, – не цокнул так Макузь, – На эту банку мы извели такое количество дров, что куда проще обычным способом. Из подсолнухов за это время можно бочку выдавить, наверное.
– Это надо тоже расслушать, – заметил Лущик, – А то чем гусак не шутит.
В любом случае, грызи годовали по поводу того, что хоть что-то получилось из этой затеи – они бы не особо расстроились, если бы и ничего не получилось, а тут такой вброс профита!...
– Слушай Маки, – тихо цокала Мариса, когда грызи сидели прибочно ночью и пырились на луну, – Какой профит имеется вслуху, йа что-то не совсем понимаю.
– Факта, – пояснил тот, поглаживая шёлковый хвостище белочки, – Знание держится на двух песках: на том чем разбрыливают, и на фактах. Мы весьма задёшево добыли факту, что из дёгтя можно сделать ммм... ну вот эту ерунду.
– Ну и??
– Само по себе ничегошеньки. Точно также само по себе не особо интересно, например, что если ввалить в землю золы, то на неё не будет расти щавель, кло? Но вместе с другими фактами получается знание, профит и хрурность.
– Пожалуй оно так, – кивнула ухом Мариса, – А вот это что?
Грызунья показала лапкой на луну, которая лезла по звёздному небу над тёмными верхушками елового леса.
– Нуэээ... – закатил уши Макузь, – Вообще невооружённым ухом это похоже на круглый камень.
– Это? – усомнилась грызунья.
– Ага. Возьми достаточно плоский камень сходного цвета, промой в ручье и услышишь, что весьма похоже.
– Но почему камень висит наверху?! – резонно цокнула Мариса.
– Без понятия, – точно ответил грызь, – Но рано или поздно мы и в этом разберёмся, есть такое предчувствие.
– Кстати волк, – показала в кусты белка.
– Хвост положить, там колючки, – зевнул Макузь.
Негромкий взвизг уколотого животного подтвердил, что там действительно колючки. Грызи знали, что бережёного бережёт даже хвост, так что провели некоторое оборудование своего погрызища, находящегося по сути дела в далёкой дичине. Волки, медведи и рыси сдесь были далеко не редкими гостями, и если не придерживаться правильных линий поведения – то велик шанс стать кормом для. Хотя шанс был и куда меньше, чем в неосквиряченном лесу, потому как пропушиловцы постоянно работали над тем, чтобы зверьки не бросались хотя бы на грызей и не воспринимали их как еду. Поскольку эта деятельность продолжалась со времён задолго до ПВ – Посчитанного Времени – то и результат накапливался. Совсем дикий медведь например не стал бы, почуяв грызя, сразу предупредительно орать "АЭЭЭЭЭ", дабы не вышло чего – а сдешние орали все как один.
Вообще грызи никогда не мыслили Лес или ещё какое место, как обиталище одних только грызей – любое белко расслушивало лес как сообщество деревьев, грибов, птиц, зверьков и так далее, а разумных белок – как проводников рассудка для всего этого великолепия. В жилищах грызей всегда обитали не только сами грызи, но всевозможные организмы, начиная от улиток и заканчивая лосями, когда мороз. Слыша своими ушами, что лось никак не осиливает построить себе гнездо – что странно, учитывая его мышечную массу – грызи и пускали животных к себе, когда те ломились, и без зазрения совести забрасывали свои постройки, чтобы их могли использовать другие звери. И когда подрастающая белка всё более полно осознавала такое положение вещей, укреплялось чувство попадания в центр пушнины.
После того, как паводок сошёл на твёрдое нет, а на ветвях попёрла в рост замечательная свежая листва, четверо грызей стали закругляться со своей вознёй, для чего следовало законсервировать всё хозяйство, забрать то что следует забрать, и дойти обратно до ХимУчГнезда. Они получили вполне уверенную факту, подтверждуённую результатами замеров, и почти пять зобов того самого, что составляло предмет расслушивания: жижицу тоже тащили с собой, предъявить и подвергнуть дополнительным опытам в более широком круге морд. Дёгтя оставалось зобов сорок, так его тащить не стали – потом можно и на паровике забрать, если что.
Сворачивание операции назначили дней за десять до первомая, как назывался традиционный общий грызосбор по цокалищу, посвещённый весне. Белконаселению надо было собраться и обцокать, всё ли в пух и как пилить дальше жажу, да и вообще – поржать. Дело в том что деятельность грызей зимой коренным образом отличалась от деятельности тех же грызей летом – практически редко где можно было услышать, чтобы грызо занималось одним и тем же делом и зимой, и летом. Зима как правило была временем для втыкания в работу, как вилы в сено, потому что как минимум это в пух – согреешься, пока что-либо сделаешь. В то же время летом большая часть грызей растекалась в рыже-серые плюхи и ничем большим, чем свой огород и сбор даров леса, не занималась – ну, всмысле, обременительным. Нельзя цокнуть что грызи не могли проработать всё лето – но они знали, что это просто незачем делать, и не делали. Всё что можно было оставить на зиму, оставляли на зиму.
В частности, зимой работал один из заводиков, где часто тёрлись грызи-химики – там из желудей гнали дубльные вещества для производства клоха. В морозы работа там кипела как чай в котелке, так что имелись специальные ответственные уши, следившие за рабочим временем и когда оно выходило, выгонявшие грызей домой. Печка заводика дымила круглосуточно, как на пуху, и даже посередь ночи во дворе возились и поцокивали. Зато летом можно было целыми неделями не услышать ни единого грызя, разве что бригады строителей появлялись подлатать постройки, пока никто не мешает. В разгар лета так выслушило всё цокалище, так что дубильный завод отнюдь не был уникален.
Пройти оказалось проще чем до этого, но всё равно ноги месили грязь – уже не ледяную кашу, но всё таки грязь, потому как окончательно всё высохнет, может быть, вообще только когда снова замёрзнет. Лето на лето не приходилось, и могло быть как засушливым, так и дождливым. Грызи кстати цокнуть работали и над этим, собирая данные о том, как можно предцокнуть погоду, и кое-какие результаты имелись. В частности, все знали погодомеры, сделанные из перьев и растительных волокон – намотанные на щепку, они определённым образом изгибались при изменении давления, работая как барометр, и тем помогали предугадывать погоду.
Пока же погода была солнечная, свежий тёплый ветерок выдувал из леса остатки мороза, и белки вспушались и ловили ушами живительные лучи. У грызя имелось полезное расположение глаз на голове, так как он мог одним пыриться на Марису, а другим на изумрудную зелень листочков и травки – и слышимо, в центре головы это накладывалось одно на другое, составляя бесконечно большую величину Хрурности.
– УИ, сморчаки!! – громко цокнула Пушира, ломанувшись в кусты.
– Пошевели хвостом, убегут! – напутствовал Лущик.
Это были первые весенние грибы, похожие на сморщенные коричневые мешки в пару лап размером – впрочем, своим видом они вполне намекали на кормопригодность. У грызей, которые не особенно объедались, заурчало в животах и в рот побежали слюни – тем более, это не какие-нибудь там сухари, а сморчи! Которые даже изо всех грибов отличаются отменным вкусом, следует заметить. Пуши немедленно сошли с тропинки и прочесали участок леса, набрав очень прилично продукта, после чего отошли в сторонку, разгребли игольник и запалили костерок из хвороста. В воздухе крайне располагающе понесло дымком, а потом и грибным бульоном, к тому же у Пуширы имелся сушёный чеснок для приправы и соль. Правда, солить и чесночить следовало отнюдь не сразу, потому что первый и второй бульон просто выливался напух, ибо в него из сморчей выходила горечь, неполезная организму и невкусная – а без горечи грибы становились первосортными! На запах прилетел какой-то крупный птиц, уселся на ветку невдалеке и попыривался глазом на котелок и белок – хотя могло так статься, что на белок и котелок; Макузь выловил пару кусков и отнёс на бревно подальше, пущай клюёт. Птиц грузно слетел и стал пущай клевать.
– Наблюдается толстощёчие! – озабоченно цокнул Лущик, налопавшись грибов.
Под толстощёчием он как всегда имел вслуху тот факт, что в Лесу хоть не грызи – корм, солнышко, пушнина, и всё точно в пушнину.
– Подумаешь, – фыркнула Мариса, – Оно с самого начала наблюдается, и ничего же?
Судя по тому что на ветке сверху дремала на солнышке мелкая векша, ещё как.
– Ну это сейчасушки, – заметил Макузь, – Потому как слегка шевельнули хвостами зимой, а то были бы сейчас тощие и голодные, как медведи, а это не особо похоже на тостощёчие.
– Эт да, – подтвердила Мариса, – У нас в прошлом году Житный вылез весной – вообще в никакашку!
– Так что цокаем верной дорогой... кстати, верной ли дорогой мы прём? Что-то не слыхать избы.
– Мы к реке забрали, избы не будет. Вон там, – лениво показал в лес Лущик, – Жужжалкина гарь.
– Дюю, гарь... – поёжилась белочка.
Гарь действительно была не самым пуховым местом, зато оттуда можно было без зазрения совести вывозить тонны древесного угля и распахивать большие площади под корм. Правда, в основном распахивали не под корм, а под всякие промышленные растения – например коноплю, из которой делали волокна для клоха, а где сыро – насаживали ивняк, который потом срезали в качестве хвороста для топок. На гари можно было возиться лет десять, а потом следовало просто забросить – и на месте пустыря быстро поднимался новый лес, сначала лиственный, потом хвойный. Грызи уделяли огромное внимание противопожарным мероприятиям, потому что точно знали – случись засушливое лето и хоть одна сухая гроза, пожар мог уничтожить такие участки леса, что хоть не грызи. Для этого приходилось пробивать просеки, а дерево, выпиленное с них, шло на промышленные нужды; кроме того, каждая просека давала возможность вытаскивать с широкой полосы леса сушняк, которого там навалом, и получать воистину невгрызенные количества топлива.
– Йа как окину всё ухом, у меня раскоряка, – признался Макузь, – Одни вопросы! Типа что такое луна и почему волк это волк, а не курица.
– Не оригинален ни разу, – фыркнула Мариса, – У меня тоже.
– Ну, кажется мы этим и занимаемся? – хмыкнул Лущик.
Они этим и занимались. По большому счёту, прокормить грызя и обеспечить ему жильё было несложно, и даже самые древние сообщества белок уже справились с этим. Дело было не в росте производительных сил, а в отсутствии неограниченного потребления: никакому грызю не придёт в голову городить себе вторую избу, если есть первая, и накапливать барахло, как сорока в гнезде. Исходя из этого, цокалище производило прорву избыточных ресурсов, которые следовало направить. На предыдущих первомайских собраниях белконаселение, не без подсказок из других цокалищ, решило направить деятельность именно на раскрытие вопросов. И про луну, и про волков с курами. Чтобы иметь возможность работать над вопросами, грызи должны были меньше времени тратить на корм и жилище – что и обеспечивалось организованным сообществом. Ну и вслуху этого, все четверо наличных пушей потирали лапы и потряхивали ушами.
Белушка по приходу в цокалище убежала к своим родичам, так что на растерзание по поводу дёгтя были отданы уши Макузя. Почувствовав явное утомление в них, в ушах, грызь понял, что получить передёготь это одно, а объяснить другим грызям – совсем другое, и годна для второго более всего именно Мариса, а не он. В общем это было давно известно и применялось на практике – одно грызо пилит жажу, а другое доцокивается. Потому как знать слова – это ещё отнюдь не значит уметь чисто цокать и ясно слышать; у Марисочки были все признаки и того, и другого, так что грызо это было ценное во всех отношениях.
Как бы там ни бывало, Макузь кое-как цокнул что требовалось и ввёл причастных ушей в режим хохолка дыбом. Та же Майра Вспухина просто подняла хохол так, что на неё уставились: вообще у белки была гривка обычного светло-рыжего, так цокнуть соснового цвета, а тут она враз превратилась в попугая!
– Так, спокойно, – цокнула себе Майра, закрыв глаза, – Без апуха...
Когда хохол опустился, она уже более спокойно расспросила и Макузя, и Лущика, и Пуширу, а за неимением Марисы – снова Макузя. Вдобавок Майра была далеко не одна, кому нужны были уши грызей, так что те стали подумывать об утекании. Делу это никак бы не повредило, потому что не менее пяти дней они потратили на составление подробного письменного отчёта о передёгте. Пушира в самую нулевую очередь пошла в копировальню и отпечатала по две копии каждого листа, потому как писать всё это снова – уши завянут.
Встреченные в учгнезде, а точнее рядом, потому как погода отличная, Зуртыш с Речкой тоже потрепали уши, а также поведали об открытии истечения горючего газа из древесины при её нагреве. Это имело далеко отлетающие последствия, учитывая что всё топливо производилось именно путём нагревания древесины, пока не получится сухой уголь – калорийности у него было чуть меньше чем у полена, а вес в разы меньше. Вообще же грызи больше ржали, потому как были рады услышать друг друга после перерыва – судя по звуковому фону, они были не оригинальны в этом.
– А вообще мы собираемся что? Бельчиться, – прямо цокнула Речка.
Под бельчением она как и все подразумевала обзаведение потомством, и главное взращивание оного. Грызи, особенно жившие в цокалище или недалеко от, подходили к этому вопросу с крайней вдумчивостью – потому как если размножаться как кролики, цокалище враз превратится в лютейший муравейник, а следовательно его тут же и не станет, потому как терпеть грызаный стыд никто не будет. Кроме того, грызи могли вполне отчётливо определить, могут ли они вцокивать соль бельчатам и вообще растить их, или не особо – вслуху этого, как правило примерно половина двоегрызий из самца и самки заводили щенков... тоесть, бельченят. Тем более что чаще всего дело не ограничивалось одним, а ограничивалось тремя пушами.
– А, ну если, – раскинул ушами Макузь, – Тогда в пух.
– Только гнездо за лето и осень подпилим, чтобы тёплое было, – пояснил Зуртыш, поглядывая на белку и щурясь, – И тогда, думается, кло по полной программе.
– А йа слышала, ты с белушкой какой-то сгрызся? – хихикнула Речка.
– Ну, не то чтобы уж, – цокнул Макузь, – Но да, сгрызся, бельчона нулевого сорта... Ты кстати тоже пуша.
– От пуши слышу.
Цоканье в таком ключе, как и было цокнуто выше, продолжалось по всему цокалищу. Грызи слегка суетились, чтобы умять всякую возню до первомая. Макузь инвентаризовал свои запасы корма, счёл что кормиться пока есть чем, и подумал что-нибудь сделать. Для этого он прошёлся по избам учгнезда – тем самым, трёхэтажным, которые стояли единым массивом – и в итоге оказался нагружен и послан. При этом следует заметить, что если зимой огромная изба хитро выгрызанной формы была как гнездо – закрытая наглухо, то весной все рамы со стёклами выставляли просто напух! Так впрочем делали со всеми рамами, где они имелись. По комнатам и узким корридорам гулял свежий ветерок, уже несущий первые запахи цветения белени – обычных кустов с большими белыми соцветиями, которые буйно пёрли весной и издавали отличный запах. Закрытыми, воизбежание отсыревания, оставались только книгохранилища – естественно, Макузю приспичило именно там убраться. Вслуху наглатывания пылью белкач подумал о том, как бы сделать хранение факт более удобным, чем записывая их на бумаге; грызи уже знали, что можно набирать текст из клише букв и так печатать одинаковые страницы ровным шрифтом и в огромном количестве – но это не отменяло гор бумаги, пыли и возни со всем этим.
Как раз выбрасывая очередную корзину хлама, Макузь услыхал скопление пушей во дворе учгнезда, и подошёл попыриться. Как выяснилось, грызунья показывала... цокающий горшок!
– Цокающий что?! Всмысле, какой горшок?!
– Это довольно просто, белки-пуш, – цокнула невысокая черногривая белочка, показывая на устройство, – Сдесь мы наблюдаем что?...
– Предметы! – раздался неизбежный ответ и ржач.
– В запятую. А именно горшок, вращающийся на оси, – белка крутанула горшок, показывая что ни разу не шутит, – А также вот эту лапку, которая скользит по бороздкам, сделанным в глине. Она присобачена к...
Грызунья щёлкнула пальцем по мембране, натянутой на рамку, и послышался характерный звук.
– ...к барабану, проще цокнуть. Если цокать громко и прямо на мембрану барабана, она начинает колебаться. Колебания передаются лапке, когда она скользит по ещё не обожжёной глине, и она оставляет вмятины. Потом мы обжигаем горшок, и запускаем процесс в обратную сторону – лапка при вращении горшка попадает на вмятины и колеблет мембрану, которая издаёт звук.
– Оягрызу.
– Да нет, коллега, йа бы цокнул по другому – мать моя белочка!
Белка выслушала все междометия, попросила тишины и запустила горшок. Если прислушаться, то можно было уловить еле заметное бубнение от мембраны; сначала оно казалось совершенно несвязным, но после минуты привыкания Макузь с невозможным удивлением понял, что различает слова!
–...шесть тысяч зобов посевных – бобов! И не меньше пяти кормовых... – бубнил горшок.
Большинство грызей пришли в большущий апух, так что уши белки, которая демонстрировала эт-самое, реально пострадали от обилия зацоков. Грызунья пояснила, что не является изобретателем цокающего горшка, а только показывает его действие. Собственно, особой разработки цок-горшков пока не велось, так что всякие зацоки не имели внятных ответов. Макузь понял, что пока его мозгам достаточно, и пошёл по своим пескам. Горшок весьма заинтересовал его, и сразу появились различные варианты применения – если удастся записывать достаточно много цоканья и сделать его более различимым для уха, то это будет хорошая альтернатива буквам на бумаге! Ведь для выслушивания не нужно даже света, и яблоки напрягать не придётся ни разу, что в пух. До чего дошло, цокнул себе белкач, и захихикал.
Через несколько дней, пролетевших достаточно незаметно, состоялся и белкосбор. Впрочем, было полно не только белок, но и голубей, волков, лосей и даже кабанов – у многих грызей были прилапнённые зверьки, которые и пришли вместе с. В качестве единого места сбора избиралась обширная пустошь на берегу реки, ранее затопленная водой – теперь там подсохло, нанесённый паводком мусорок убрали и притащили брёвна для посадки хвостов. Такое скопление пуха было крайне непривычно, поэтому самым ходовым товаром в любой торговой точке стал чеснок. Грызи инстинктивно опасались, что скучивание может привести к распространению какой-нибудь заразы, и эт-самое.
Макузю пришлось выслушать марисовских родичей, которых собрался полный песок – ну всмысле не то чтобы это его особенно напрягло, но всё равно пришлось. Пуши не то чтобы особенно о чём-то цокали, а скорее просто ржали, хватало пары слов или даже жеста, чтобы началось снова; у некоторых заболели бока от смеха. При этом, поскольку в железные тазы никто не бил, шум стоял на весьма приемлемом даже для чувствительных беличьих ушей уровне, и внезапное многопушие было даже скорее в пух, чем мимо оного. О чём собственно Макузь и не замедлил цокнуть.
– Ну да, Маки! – цокнула Мариса, – Когда раз в год, то очень даже!
– А когда не раз, то это погрызец, – добавил её скольки-то юродный брат, – Йа на станции трясу, так что знаю.
После того как практически весь пустырь оказался запружен грызями, как единым пятном рыже-серого пуха, на деревянное возвышение влезли ответственные уши цокалищного хозяйства, доложившие о. Нудных чисел они старались не приводить, а просто сообщали, что в общих закромах топа – допуха, а капусты мало, так что если кому охота капусты – пусть растит лично, время ещё есть. Мариса при этом слушала в пол-уха и подтолкнула Макузя, показав в сторону – там имелось совершенно чёрное грызо! Белкач редко слыхал таковых и весьма удивился, но вспомнил что такое бывает, как и белое грызо, каковое тоже попалось на уши.
Что ему ещё попалось на уши, так это какая-то белка... учитывая, что вокруг белок было несколько тысяч, это конечно немудрено. Соль однако состояла в том, что слух Макузя сразу зацепился за пушистую гривку, выкрашенную в тёмно-красное; грызуньи иногда так делали, смеха ради. При более подробном расслушивании выяснилось, что серая белочка перецвечена не только гривой, но и лапками, ушами и хвостом – пушнина на лапках ниже локтей и колен была фиолетового оттенка, как и часть хвоста и ушек, а кисточки выделялись чёрным. Макузь, просто проходя мимо, увидел что у неё судя по всему разноцветные глаза, один голубой, а другой тёмно-синий, чуть не фиолетовый.
