Текст книги "Второй Беличий Песок (СИ)"

Автор книги: Марамак Квотчер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 23 страниц)

– Сто пухов, – кивнула белка, – Нужно понимать, что тара всё-таки требуется ограниченное количество, по крайней мере пока, так что гнать цифры смысла нет.

– Но смысл увеличивать производительность есть прямой, – цокнул Макузь, – В любом случае, надо начать с тестового варианта, как мы это сделали и с черпаком, а дальше по результатам.

– Он не собирается, – показала на него пальцем Пушира.

– Собираюсь, – признался тот, – Но после доцоков, естественно.

– Тогда в пух.

Впрочем она и сама потёрла лапки, представив себе, что можно по производительности заменить несколько громоздких платформ на одну не особо громоздкую скважину. Учитывая структуру хузяйства, это не грозило трясам остаться без работы – просто пока им не найдут занятия получше, они будут ковырять старый тар новым способом, затрачивая на это пропорционально меньше времени и сил.

– Йа потёрла лапки, представив себе.. – цокнула она.

– Мы всё видим, – хмыкнул Мышыш.

– Хотя есть и ещё один песок, – добавил Макузь, уже открывший книжку и лопавший её глазами, – Соль в том, что у этих в полупустыне только еле-еле заметный выход тара на поверхность, так что им ничего не оставалось, как бурить. А у нас он сам льётся в огромных объёмах.

– Так всё равно будет лучше, если больше.

– Йа про то, что может быть если мы начнём качать снизу, его не станет сверху, – пояснил грызь.

– Ммм... – глубокомысленно изрекли пуши.

– Мэ не мэ, а книжку оставь!! – предуцокнул Макузь грызю, который порывался улизнуть с.

В любом случае, было над чем пораскинуть, и белки уважали это состояние головы. В нулевую очередь пришлосиха идти в копировальню, искать бумагу, убеждаться что её нет и идти собирать тину из каналов вокруг Избы. На одно только вот такое копирование печатных листов уходило очень прилично возни, как и на производство бумаги. Впринципе, в Щенкове была мануфактура, которая гнала бумагу из опилок и прочей пухни, но грызи предпочитали свою собственную. когда была возможность. А учитывая то, что Ольша налопатила каналов, это было не так уж трудно... Спускаясь с верхних ярусов, Макузь услышал во дворе Ситрик, которая махала хвостом и крутилась на месте от годования.

– Что Ситти, сбросила тряску? – осведомился он.

– Сто пухов! – с нескрываемым удовольствием ответила она, – А ты куда?

– Йа не куда, йа кто, – как обычно поправил Макузь, – За тиной.

– Фыщ, вроде допуха бумаги завозили, опять всё съели? Ну ладно, пойдём, раз за тиной.

– О, это в пух! – обрадовался грызь, – Сейчас только два решета принесу.

– Воду носить?

Как было цокнуто ранее, канал проходил по периметру Избы снаружи и пересекал её в центре, соединяя две ветки, а совсем в центре проходил через круглый пруд. Каналы эти были по большей части просто канавами, хотя и ровно выкопанными, так что по берегу росли камыши, осока и прочие растения; центр оставался свободным, потому как дно уходило достаточно глубоко, более чем на рост грызя. При всём при этом, тину собирали в основном в туннелях и возле причалов, где грузились на лодки – там берег был не земляной, а выложенный сырым кирпичом, на котором и произрастала всякая пухня, составляющая тину. Как раз более всего этой дребузни накапливалосиха по стенкам туннеля возле выходов, так что туда и лезли.

Макузь и Ситрик были рады в очередной раз шевельнуть хвостами на две пуши, так что дело пошло быстро; при помощи больших решёток в мелкую ячейку они выцеживали зелёную жижу и сливали в ведро, влезши в воду по колено. По краю канала в туннеле проходил уступ из кирпичей, так что по нему и следовало ходить лапами. Мимо то и дело проплывали утки с птенцами, а пуши везли на лодке кучу табуреток, дабы не таскать лапами, раз есть канал. Само собой, пуши не собирались немедленно переработать тину в пригодную бумагу – процесс довольно долгий, как ни выкручивай. Они собирались взять уже существующие запасы, а на их место сунуть то, что наберётся – так и выкручивались всегда.

Послухивая на грызуниху, у которой намок и обвис хвост, Макузь то и дело облизывался, и когда пуши сели перегусить, ласково прикусил её за ухо.

– Что? – хихикнула Ситрик, поджимая лапки.

– Да вот думаю, – прямо цокнул Макузь, – Потискать тебя сейчас, или до вечера оставить?

– Послушаем-послушаем, – мотнула ушами белка и брызнулась в грызя водой.

Всё-таки более головным вариантом всегда было оставить до вечера, потому как Изба не самое удобное место для тисканья пушной тушки: на единицу времени и площади тут появлялось самое большое количество пушей в окрестностях, а это мимо пуха, когда цоканье об эт-самом. Пока же грызи вывалили тину сохнуть на лотки на крыше хузяйственной пристройки, и пошли в саму пристройку мучить печатное оборудование; как уже было уцокнуто, в Избе имелась практически вся подсобка, которая затребована для функционирования, что было в пух.

Копировали довольно хитрым способом, посыпая лист химическим реагентом, накрывая другим листом и затем нагревая под горячим железным листом – именно под, а не над. То что находится над ним, греется восходящими потоками воздуха, а то что под – только прямыми лучами тепла, что и нужно: чернила нагреваются быстрее, чем чистая бумага, и нагретый порошок превращается в краску именно в нужном месте, создавая зеркальное отражение страницы, с которого потом можно печатать копии. Также знаменательное свойство порошка, получаемого довольно сложным способом из кучи компонентов, состояло в том, что после спекания он превращался почти в такую же краску, и скопированное можно было копировать ещё и ещё.

Ситрик и Макузь, само собой, делали всё вышецокнутое отнюдь не в сосредоточенном молчании, а катались по смехам, как горошины по миске – тем более что в мастерской стоял дым коромыслом из-за забитой трубы, заставляя то и дело чихать. Благо, как и в большинстве подобных мест – грызниц, как это называли – одной стены не имелосиха, и пространство проветривалось не намного хуже, чем открытое место. Вдобавок лезущие кусты и трава вызывали довольное поматывание ушных раковин, что тоже далеко не всуе.

– Отнюдь не! – подтвердила Ситрик, сорвав сочную земляничину с кустика.

– Ну вот, – цокнул Макузь, склеивая листы в книжку, – Теперь есть что прочитать о скважинах!

– Начнёшь прямо сейчас?

– Ммм... нет, – почесал подбородок грызь, – Не горит, отнюдь, так что пусть позреет. Пошли к белочи нашей, чтоли.

– УИ! – цявкнула Ситрик, вскакивая.

И оставив буквенные залежи другим грызям, они бок о бок пошли к дому ближе – а теперь норупло на собственном огороде они иначе и не воспринимали, как домъ. Жара сидела на зеленеющей земле, как курица на яйцах, а сверху опять пролетел гусак, потряхивая жировыми мешками на окороках.

– Послушайте-ка ушами, – цокнул Баклыш, проводив взглядом гусака, который всё летал и летал над посёлком, – Почему гусь это гусь, а...

– А другой гусь – это другой гусь? – звонко засмеялась Речка, – Потому что гусей больше, чем один.

– Чисто цокнуто, – катнулся по смеху тот, – Йа имел вслуху широко, почему гусиха несёт яйца, из которых появляются не курицы, не утки, и даже не бобры, а именно гусята! А?

Тут уже грызунята уставились ушами на Макузя и Ситрик, потому как все четверо пушей шли через поле к дальней делянке, потрясти хвостами и произвести кормовые операции. На небе, затянутом многослойной облачностью, было ясно написано "дождь", но это не только не подгрызало, но и радовало – как само по себе, так ещё сильнее после жары.

– Йа – в пуше не грызу, почему, – цокнул Макузь, – Это весьма сложный зацок.

Ситрик повела серо-фиолетовыми ушками и привспушилась.

– Но если подумать о песке, – подумала о песке Речка, – Представь себе, что из гусиных яиц вылупятся коровы!

– Косяк, – согласился Баклыш, представив и проржавшись, – Хотя вслуху того что мы не знаем причин наблюдаемого положения, нельзя цокать и о том, что не может быть другого положения. С одной стороны...

Ситрик и Макузь с плохо скрываемыми улыбками послухивали на своих грызунят, которые цокали, цявкали и пока ещё иногда сбивались на конкретное чириканье, как настоящая белочь. Конечно, с ходу решить вопрос о гусе было нельзя, но пуши собирались взяться за него и трепать, пока не будет готово. Уверенности в результатах прибавляло и знание того, что уже очень много всего оказалосиха готово.

По пришествии грызей на участочек на краю поля они немедленно схватились за лапные плуги, полоть картохлю и репу – ну всмысле, полоть грядки овощей от сорняков, а не полоть сами овощи! А то пуши часто катались со смеху, вспоминая, как неосторожно цокать "прополи редиску":

– Эй грызо, будь бобр, прополи редиску.

– Кло!... Кло, прополол!

– Тщательно?

– Более чем! Только один вопрос – а сорняки полоть?

Баклыш и Речка на такие вещи уже не покупались и знали, как растить картохлю и прививать плодовые ветки на деревья; инстинктивная тяга к производству корма была очень сильна у белочи, да собственно и потом не особо куда девалась, так что пуши получали тонны хрурности как от процесса, так и от результатов.

– Ну, вслуху того что спешить не будем, – зевнул во все резцы Макузь, – Надо бы испить чаю.

– Йа сейчас наберу дребузни! – цявкнул Баклыш.

– Йа с тобой! – подпрыгнула на пол-роста его сестра, мотнув пушным хвостом.

Грызунята с шуршанием скрылись в густых зарослях высоченной травы, подступавшей к самому огороду; собственно трава упиралась в полосу, засыпанную толстым слоем старого игольника, и тут же торчала изгородь из редких жердей, оплетённая хмелем. Поотдаль возле ручья вопил медведь – судя по всему не вслуху какого-то события, а чисто из любви к искусству. Медведей, как было цокнуто, никто не опасался, потому как его и слышно, и носом чуется за много шагов, и главное вообще это не тот зверь, который только и думает о крови. Крупные пуши продолжали неспеша культяпить почву.

– Йа диковато рада, – цокнула Ситрик.

– И к тому же оригинальна, – добавил Макузь, – Что именно ты имеешь вслуху?

– Пуховых мячиков, – счастливо прищурилась она, – По-моему они очень сгрызлись друг с другом, как тебе кажется?

– Вполне себе сгрызлись, – подтвердил грызь, – Чего бы и нет.

– Бывает по разному, – цокнула белка, – Йа никак не могу цокнуть, что не люблю свою сестру, но мы с ней как-то не часто вместе трясли, так что и.

– Ну да, – подумав, цокнул Макузь, – Но ведь это в пух, а не мимо.

– Это в пух? Это точно по центру пуха! – поправила Ситрик, – Очень радостно слышать, когда грызунята радуются.

– Главное, чтобы бока не заболели.

Грызи в очередной раз покатились по смехам, потому как бока у них действительно побаливали от этого процесса. Когда же Макузь не катался – а всё-таки он не катался большую часть времени, иначе понятно что – то картина Мира, попадающая в раковины и яблоки, отчётливо светилась Хрурностью, как золотое солнце на восходе, как зелёные еловые свечки весной... короче цокнуть, картина была в пух. Будучи белочью, Макузь как и все остальные животные зачастую испытывал страхи – от непонятности окружающих процессов, таких как гуси, от возможных опасностей, и тому подобное. Однако по мере того как он вёл перецокивания с пушами и узнавал всё больше, становился сильнее тот самый свет Хрурности, практически ощущаемый пушными рыжими ушами, как солнечный.

Кстати цокнуть, цвет ушей тут роли не играл, потому как достаточно было слухнуть на довольную мордочку Ситрик, чтобы понять что и она тоже эт-самое. Макузь с той самой упомянутой диковатой радостью слышал, что ничто не может помешать продолжать возиться в Лесу, и даже если и помешает – то они и так же пошевелили хвостами вполне достаточно. Грызя нисколько не огорчала мысль о том, что его собственная жизнь конечна, потому как он слышал своими ушами, что бесконечна жизнь Мира, а это было для него гораздо важнее. И что немаловажно, пуши прикладывали к этой жизни свои лапы, чтобы ярче был свет Хрурности, ну и всё такое.

В частности, Ситрик и Макузь обельчились только по здравому рассуждению, а не как белочь, от нечего делать. Они знали, что если так делать – пухни не оберёшься, и не делали. После рождения грызунят мысли родителей всё время возвращались к ним, причём отнюдь не столько в плане того, чтобы накормить их, потому как накормить дело крайне нехитрое, с которым справляется на сто пухов и белочь, и любая улитка. Пуши раздумывали над тем, как передать грызунятам то самое чувство хрурного света, что заставляло их выматывать уши. И никак нельзя цокнуть, чтобы это у них не получалосиха – Баклыш сам спросил, а где грызи учатся считать и писать буквы, а Речка за компанию. Конечно крупные белки подвели его к этому, но не напрямую, и уж тем более им не пришло бы под уши настаивать на том, чтобы грызунята учили грамоту и счёт – в частности просто потому, что это бесполезно.

Рыжие уши в количестве четырёх штук появились на тропинке уже с другой стороны – Баклыш и Речка обошли край поля по осиннику и березняку, набирая веток на костёр, и теперь пёрли полные охапки. Хотя они явно набрали куда больше, чем стоило, и еле тащили тяжёлые связки, Ситрик и Макузь только переслухнулись и хихикнули, а крошить на уши грызунятам ничего не стали, потому как это мимо пуха. На песчаной площадке возле навеса, который на этом участке заменял дом, затрещал костерок, и достаточно быстро подоспел обещанный чай, сдобренный сушёной сахарной репой. Пуши уселись на скамеечки, уставились ушами на грядки и небо – так чтобы поровну попадало – и поцокивали, как обычно.

– Как думаешь с этой штукой, Ситти, – Макузь мотнул ухом на участок вокруг, – Вроде место самое в пух, должны вырастить достаточно корма.

– Ну, вон оттуда сосны затеняют, – показала на сосны белка, – Но в остальном да, в пух. Тут главное что? Не упираться чрезмерно, как иногда бывает.

– А кто собирался?

В ответ грызуниха показала на Речку и Баклыша, которые пухячили лапами землю, как кроты.

– Им можно, – улыбнулся грызь, – А нам нельзя. Летом конечно покормиться самое в пух, а полные запасы картохли и зерна пусть колхоз обеспечивает.

– На колхоз надейся, а сам распушай, – цокнула Ситрик старую пословицу.

– Распушим, – заверил он, – Как йа прикинул, у нас за зиму примерно мешок муки изводится.

– Так мы не растим зерна! – удивился Баклыш.

– В запятую, зерно растят другие, а мы картохлю и моркву. Мешок муки это примерно десять мешков картохли, плюс ещё десять мешков самим слопать, итого двадцать. Вот если что будет больше этого – обменять.

– Не говори цок, пока не перегрыз, – хихикнула Ситрик, – Ты слышал, что на картохлю нападает какой-то жук?

– Один? – покатился по смеху Макузь.

– Да если бы, тучей. Если вовремя не сделать чего – сожрут начисто.

– Надо прочистить, – вспушился грызь, обеспокоившись за судьбу картохли.

Впрочем, была ещё репа; на неё тоже нападали гусеницы, но грызи умели от них избавляться с помощью настоев, обрызгивая ботву в частности настоем простой полыни. Вслуху наблюдательности и главное отсутствия надуманных выводов из наблюдаемого, пуши издавна умели не остаться без корма, а уж теперь об этом не шло никакенного цоканья; в крайнем случае можно было завезти недостачу из других областей, но этого случая вообще никто не слыхивал в самые неурожайные годы. Основанное на ужирнении, а не укрупнении, беличье хузяйство не катастрофически зависело от погоды – как правило имелся свой полив и средства затенения на случай чрезмерного пекла. Вслуху этого никто из пушей не беспокоился о том, что будет вообще нечего есть, а думали над тем, чтобы не грохнуть на огород больше времени, чем следует.

У грызей в любом случае было чем заняться, даже помимо вспушения. Баклыш расцокивал, что один из грызей, которые трясли в школе в качестве учителей, работает над нитконаматывательным механизмом – тот показывал грызунятам всю эту пухню, интереса для. Тот грызь работал раньше в Щенкове в мастерской с часовыми механизмами, поэтому и ниткотрон оказался того же свойства – маленький и заводящийся от пружины. Соль состояла в том, что достаточно накидать перед машинкой, размером с курицу, какой-нибудь волокнистой пухни типа цветков репея, и механизм начинает сам зажёвывать её и перематывать в нитки. Самое то развлечение для мелкой белочи, а заодно и нитки, которые лишними никогда не будут.

Вообще о том, чтобы потешить белочь, грызи думали постоянно, как оно того и стоило. Например была мысль поставить в пруду возле школы макет морского корабля со всей пухнёй – якорями, мачтами и парусами; собственно, впоследствии так и сделали. В Тарове, как впрочем и в одинадцати беличьих посёлках из десяти, белочи было куда сунуть нос и где потрясти хвостами. Впрочем не только белочи, но и всяким прочим животным от зайца до медведя, но просто у белочи, как у растущих грызунят, были более широкие запросы по этому поводу.

Сидючи прибочно с согрызуном, Макузь и Ситрик как обычно получали полные уши довольства, а учитывая возящихся рядом грызунят – ещё в несколько раз больше. В воздухе ворочал боками сырой свежак, впрочем очень тёплый, учитывая южный ветер; с восточной стороны висела серая облачность, сквозь которую кочевали синие пятна дождевых туч, а к западу в прорехи между облаками светило солнце, клонящееся к закату со смеху. Как это обычно и случается при низком солнце, свет становился особенно мягким, золотистым, так что его прямо таки хотелосиха мять лапами.

– Какой свет! – восхитилась Ситрик, – Хочется мять его лапами.

Что она собственно и сделала, помяв лапами макузьевый хвост, на который в том числе и падал свет – если хвост не сгребать совсем в охапку, то мять его лапами это примерно тоже самое, что мять пустое место, потому как он крайне пушон и состоит поэтому по большей части из воздуха.

– Думаю он будет не против, – хихикнул Макузь, поглаживая белочку по шёлковым ушкам.

С одной стороны рекой лился этот самый свет, а с другой ветер доносил мелкую дождевую пыль, которая даже в рассеяном освещении переливалась радужными кольцами. Над огородом, свободно раскинув широкие крылья, пролетели гусак и гусиха.