Текст книги "У каждого свой путь(СИ).Тетралогия"

Автор книги: Любовь Рябикина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 84 страниц) [доступный отрывок для чтения: 34 страниц]

Полковник Горчаков применил свою власть, предъявил удостоверение разведуправления и потребовал старшего. Один из ребят бросился к приземистому строению неподалеку. После “обмена любезностями” с солдатом, которые слышал весь спецназ, рысью прибежал не выспавшийся капитан:

– В чем дело? Что происходит?

Горчаков выдохнул:

– Пленники с Пакистана доставлены…

И рухнул на землю. Перепуганная Маринка одним прыжком очутилась рядом. Ухнулась на колени, невзирая на грязь. Повернула лицом к себе:

– Леня!..

Его лицо было в грязи, но он открыл сумрачные глаза. Поглядел ей в испуганные зрачки и улыбнулся:

– Стар я становлюсь для таких приключений…

Она широко улыбнулась и села в грязь рядом, вытянув ноги. Солдаты на посту застыли, не понимая, что происходит: эти двое вели себя, как сумасшедшие. Поглядывали на капитана, а тот молчал, растерявшись от всего. Женщина приподняла голову полковника. Устроила ее на своих коленях, прижала к животу и расхохоталась к ужасу капитана. Степанова хохотала, глядя в серое небо с плывущими облаками и никак не могла остановиться. По щекам текли слезы, а она смеялась. Смеялся усевшийся рядом с ней полковник Горчаков. Смеялся майор Андриевич, прислонившийся плечом к машине. Смеялись вылезавшие из кузова спецназовцы и даже пленные…

Маринка неожиданно прервала смех. Повернулась. Поглядела на Горчакова, потянулась к нему. Обхватила руками за шею и прижалась к губам полковника, не обращая внимания на прилипшую к ним грязь. Все замерли и смотрели на этот поцелуй, но ее не волновали взгляды. Больше минуты она не отрывалась от губ Горчакова. Отстранилась. Огляделась по сторонам и облегченно выговорила по складам:

– Вот-и-все…

Глава 5

Обнявшись, вошли в ту самую комнатку, где провели бурную ночь. По дороге узнали у дежурного насчет бани. Отрицательный ответ заставил вздохнуть обоих. Зато в комнате на стуле стояло ведро воды. Оба умылись, переоделись и привели себя в порядок. Сходили к полевой кухне за завтраком. Быстро поели, пока пшенка не остыла и прилегли на часок отдохнуть, прижавшись друг к другу на узкой солдатской койке. Маринке было так спокойно и хорошо рядом с этим уже не молодым мужчиной.

Горчаков, в десять утра, по радиосвязи доложил об успешно проведенной операции и ни словом не обмолвился Бредину о предстоящей свадьбе. Он и Марине ничего не сообщил. Просто взял за руку и пригласил прокатиться вместе с ним в советское посольство в Кабуле. Женщина не стала отказываться, все равно дел никаких не было. Полковник вошел в кабинет посла один и переговорил с ним. Степанова даже не предполагала, зачем он пошел к Костюкову. Она в это время сидела в кресле в приемной, разглядывая ковер на полу, изящную статуэтку и огромный кувшин с чеканкой. Горчаков выглянул из-за двери, улыбнулся и пригласил:

– Заходи!

Не было ни белой фаты, ни подвенечного платья, ни свидетелей. Их просто расписали в две минуты, вручили свидетельство, поздравили и отпустили на все четыре стороны. Каждый остался при своей фамилии. Степанова вышла из кабинета все еще не веря в произошедшее. Бракосочетание оказалось настолько стремительным, что она долго не могла прийти в себя. Женщина поглядывала на Горчакова, а тот улыбался:

– Это, чтоб ты не передумала. Прилетим в Москву, кольца куплю и свадьбу сыграем. Может, не такую шумную, как у молодежи, но “горько” нам тоже кричать будут!

Леонид Григорьевич, не смотря на все протесты, нес молодую жену от блокпоста до штаба на руках:

– Сейчас я чувствую себя лет на двадцать моложе! Бредин мне скажет: “Старого черта на молоденьких потянуло. Ну-ну…”. Мне не верится, что ты теперь моя жена! Я кричать от радости хочу! Чтобы все вокруг знали, как я счастлив! У меня самая красивая жена!

Он говорил громко, не стараясь снижать голос при встречах. Солдаты и офицеры оглядывались и улыбались. Кое-кто сообразив, в чем дело, поздравляли. Степанова расхохоталась:

– Леня, а ты возьми меня с собой, когда к Евгению Владиславовичу направишься. Я не думаю, что он при мне рискнет тебя так назвать. Ты же не старый. Что это за возраст пятьдесят четыре года? Мы будем долго жить…

Вечером улетал самолет в Ташкент. В Афганистане у Марины дел больше не было и они решили вернуться в Россию. Степановой очень хотелось в последний раз побывать на месте гибели первого мужа, но она понимала, что это опасно. Одну ее Леонид Григорьевич не отпустит, а рисковать его жизнью ей не хотелось. Она лишь тихо вздохнула, представив памятник из камней и ни слова не сказала мужу о своем желании.

Сразу после приезда из посольства, взявшись за руки и под охраной двух спецназовцев, они прошлись по кабульскому базару, накупив всякой всячины: подносов, кувшинов, тарелок и кинжалов с чеканкой, амулетов на шею и даже местную женскую одежду. Марина прощалась с Кабулом, с Афганистаном и с войной, решив начать новую жизнь. Жизнь связанную с полковником Горчаковым…

Москва встретила морозом и сугробами. Генерал-лейтенант Бредин был шокирован известием, что они теперь муж и жена. Искренне поздравил с удачной операцией и женитьбой. Они в ответ поздравили с очередным званием. Генерал подбросил молодых до квартиры Горчакова и оставил одних, пообещав заехать утром. Полковник перенес ее через порог на руках. Поставил на пол в коридоре и тихо сказал:

– Вот мое логово…

Квартира была современно обставлена, но в ней не чувствовалось женской руки. Это было похоже на скульптуру: красиво, но из камня и холодно на ощупь. Марина сразу же кинулась в кухню и удивленно сказала:

– Леня, а холодильник полон… Кто-то был здесь.

Он вздохнул:

– Наверное дочь забегала. Иногда в Вере проклевывается что-то человеческое…

По очереди помылись в ванной. Причем Марина предложила полковнику помыться первым, а сама, помыв руки, принялась готовить. Есть хотелось до умопомрачения. Пока муж мылся, она практически все приготовила. Ему осталось только присмотреть, пока все “дойдет” до готовности. Степанова забралась в ванну и только тут сообразила, что переодеться ей не во что. Выключив воду и прикрывшись полотенцем, крикнула:

– Леня! Подойди, пожалуйста… – Он просунул голову внутрь душевой и она попросила: – Мне переодеться не во что. У тебя рубашки старой не найдется?

Он, немного подумав, предложил:

– Если хочешь, я могу тебе дать халат моей жены. Правда, он будет тебе велик. Она была полной женщиной. А еще лучше пеньюар. Тот будет как раз, он безразмерный…

Марина поняла, что ему не хочется ее обидеть и предложил он вещи жены лишь потому, чтобы ей было удобнее и согласилась:

– Давай пеньюар!

Роскошный голубой комплект, весь расшитый кружевами, прекрасно смотрелся на фигурке Марины. Атласный пояс подчеркивал тонкую талию. В глазах Горчакова зажегся огонек, но он тут же опустил глаза. Пока Марины не было, на столе появилась бутылка шампанского и два высоких бокала. Она рассмеялась, а он распечатал игристое вино. Пробка улетела в потолок. Он протянул бокал ей, поцеловал в щеку и слегка коснулся своим фужером ее. Раздался мелодичный звон. Оба отпили понемногу и принялись за еду.

Перемыв тарелки, женщина обернулась. Муж сидел на табуретке в углу и смотрел на нее. В сумрачных глазах стояла тень. Он резко встал и шагнув к ней, подхватил на руки. Несколько мгновений постоял, словно привыкая к ее весу и сказал, слегка улыбаясь:

– А ведь брачной ночи у нас так и не было…

Решительно шагнул в коридор, направляясь к спальне. Маринка уткнулась покрасневшим лицом в его шею.

Родители искренне обрадовались замужеству дочери, ведь теперь она не поедет воевать. Прислали поздравительную телеграмму, но сами не приехали. В письме просили оставить Сашеньку у них и забрать, когда он пойдет в школу. Марина понимала, что они привязались к ребенку. Посоветовалась с супругом и согласилась. Она была счастлива с Горчаковым. Мысли о Силаеве практически не появлялись, а если и возникали то, как что-то очень далекое и несбывшееся. Полковник любил ее всей душой и она старалась ответить ему тем же. С его детьми отношения не сложились.

Началось все с того, что Вера, увидев Марину в пеньюаре матери, закатила скандал и прекратила приходить к отцу. Никита вообще заглянул лишь раз, чтобы посмотреть на “мачеху” и быстро ушел, бросив на ходу:

– Охотница за чужим наследством!

Ни один из них не попытался поближе узнать молодую женщину, поговорить с ней. Все происходило в отсутствие полковника. Маринка плакала, но мужу ни словом не обмолвилась о том, как относятся к ней его дети. Решила поберечь Горчакова. Счастье оказалось коротким. Через полгода, проснувшись июньским утром, она обнаружила Леонида Григорьевича заснувшим навечно. Проплакав больше часа над мужем, нашла в себе силы и вызвала “скорую помощь”.

– Сердце не выдержало, – сказал приехавший врач.

Так Степанова стала вдовой во второй раз. С похорон ее увел генерал-лейтенант Бредин. Ни дочь, ни сын Горчакова даже не подошли к убитой горем женщине. С поминок генерал увез ее в опустевшую квартиру и долго уговаривал взять себя в руки. Марина согласно кивала, но слезы продолжали катиться по щекам. Она торопливо вытирала их, стараясь подавить рыдания. Затем не выдержала и уткнувшись в грудь генерала, заплакала навзрыд. Он замолчал и лишь гладил по плечам ладонью.

После сорокового дня Вера и Никита начали давить на молодую женщину, необоснованно попрекая ее в желании захватить московскую квартиру. В течение недели они угрожали и всячески унижали ее. Марина пыталась поговорить, но они не захотели слушать, крикнув:

– Убирайся! Эта квартира наша! Здесь жила наша мать!

Она, уставшая от горя и скандалов, не стала спорить и оспаривать наследование в суде. Выписалась из квартиры, собрала свои вещи. В отдельный чемодан сложила все портреты мужа и уехала в деревню.

Уже в доме родителей Марина почувствовала что-то неладное с собой. Ее подташнивало, аппетит полностью пропал, кожа временами становилась изжелта-голубоватой. Помучившись неделю и смутно понимая, что это может быть, она все же не верила в симптомы, помня приговор докторов. В один из дней съездила на обследование в поликлинику. Вернулась ошалевшая от радости и с порога выпалила матери:

– У меня будет ребенок от Лени. Я на четвертом месяце! Врачи ошиблись!

Елена Константиновна разбила тарелку от неожиданности, а затем попыталась уговорить дочь сделать аборт. Степанова искренне удивилась словам матери. Как это – избавиться от дитя, которое подарил любимый человек? Твердо сказала в ответ, прерывая уговоры:

– Это мой ребенок! Мой и больше ничей! Вы воспитываете Сашу с пеленок, а я буду воспитывать его! Хочу узнать что это такое – счастье материнства по-настоящему! Как ты можешь так говорить, мама? Я уже потеряла одного ребенка и второго собственными руками губить не собираюсь! Прекрати эти бесполезные уговоры! Иначе я уеду и рожу его где-нибудь в другом месте…

Мать сдалась. 26 декабря 1988 года Марина родила девочку с серыми глазами, очень похожую на Горчакова. Обессилев от схваток, лежала и смотрела на крошечное чудо, которое ей показывала акушерка. Маринка улыбалась кричащему красному комочку, чувствуя, как по щекам бегут слезы. Ей так хотелось, чтобы Горчаков увидел это чудо. Она назвала ее Юлия Леонидовна Горчакова.

Написала огромное письмо в Москву. Сообщила генералу Бредину о заблуждениях врачей и рождении ребенка, попросила не забывать ее и если потребуется, обращаться. Евгений Владиславович в ответ прислал теплое письмо, где поздравил с дочкой, посетовал, что Горчаков не видит этого и пообещал вскоре приехать. Но это вскоре растянулось надолго…

Усама бен Ладен шел в атаку впереди своих головорезов и наравне со всеми кричал:

– Алла-а-а-а!

Поблизости разорвалась граната и что-то ударило миллиардера в лицо. Он почти перестал видеть. Усама поднял смуглую руку и попытался стереть пелену с глаз, ладонь окрасилась кровью. Несколько секунд араб качался на ногах, а потом упал. Его верные подручные подхватили тело предводителя и потащили назад. Вот так он лишился глаза и вскоре вернулся в родной город, чтоб зализать раны.

Но и там продолжал через компьютер заказывать оружие для моджахедов, оплачивал многомиллионные счета и стягивал вокруг себя таких же оголтелых воинствующих исламистов, каким являлся сам. Он все делал для того, чтобы русские убрались из Афганистана. Теперь он стал фанатиком джихада, не мыслящим своей жизни вне постоянной борьбы.

Через месяц после родов Степанова узнала, что в лесничество срочно требуется лесник. Ей хотелось побыть одной, прийти в себя после Афганистана и смерти мужа. В деревне же каждый встречный интересовался ее прошлым, не понимая, что ранит. Когда она отказывалась говорить, люди искренне удивлялись и упрекали ее в гордости. Марина в тот же день, как узнала о должности, отправилась в город. Из-за грудного младенца ей хотели отказать, но женщина настояла на встрече с главным лесничим, объяснила все и тот согласился, подписав заявление. Получила необходимые инструкции и отправилась вместе с крохой работать на дальний кордон. В помощь дали пару лошадей, а к ним телегу и сани.

Родители были в шоке от ее действий. Пробовали уговорить отказаться от “глупой затеи”, дочь вновь проявила мужскую твердость. Собрав вещи для себя и ребенка на первое время, погрузила их в сани. Пристроив закутанную Юльку на груди в огромную шаль на цыганский манер, она отправилась на дальний кордон и приступила к обязанностям лесника.

Кордон считался сложным. На берегу трех озер росли строевые сосны, на которые точили зуб многие из тех, кто собирался строиться или делать прирубы к домам. Лесничество разрешения на вырубку не давало. Пока лесника не было, многие пилили деревья по-тихому. Когда Степанова приступила к обязанностям, более сотни деревьев на берегу озера Глубокое уже были вырублены. Высокие пеньки истекали смолой. На грязном перепаханном снегу и сером мхе, вывороченном колесами и гусеницами тракторов на поверхность, лежали свежие янтарные опилки. Горы сучьев, покрытых ярко-зеленой хвоей валялись повсюду.

Женщина увидела все по дороге на кордон. Широкая, разбитая колея вовсе не напоминала лесную дорогу и вела мимо рощи. Марина остановила лошадь. Слезла с саней и прошла к месту порубки. Тяжело вздохнула, глядя на варварское истребление сосняка. Окинула взглядом оставшиеся шумевшие сосны, стоявшую за ними сплошную стену елей и заснеженную гладь озера, вековые дубы на берегу, заиндевевшие свисающие ветки березы. Еще раз вздохнула. Вернулась к лошади и сев на сани, отправилась к дому на кордоне, до которого оставалось не больше километра.

Весь оставшийся день и вечер она топила печи, чтобы вернуть тепло в полностью остывший без людей дом. Разговаривала с гукавшей на кровати дочерью, расставляла и раскладывала по полкам старомодного дощатого шкафа привезенные вещи. Обметала стены веником из лапника и приводила избу в более-менее годное место для житья.

Уже на следующий день женщина поймала двух порубщиков. Они были из соседней деревни. Степанова не стала обращаться в лесничество и устраивать мужикам “суд”. Она заставила их заплатить штраф. С обоих взяла расписку, что весной они обязуются выкорчевать пеньки и посадить на место срубленных сосен сотню молодых саженцев. Мужикам ничего не оставалось делать, как согласиться. Они начали корчевать пни уже в феврале. Возились по вечерам больше двух недель. В конце апреля посадили сосны, которые Марина привезла из лесопитомника при лесничестве. Деревенские, услышав уже через день о “воспитательных мерах” перестали появляться в роще, стараясь добыть строевой лес в других местах и очень надеясь, что лесничиха не успеет всюду.

Но не тут-то было! Она успевала. Еще с десяток мужиков попали к ней “на весенние работы”. Никакие уговоры и угрозы не помогали. Степанова была непреклонна. Мужики корчевали пни, чертыхаясь и ругая лесничиху на чем свет стоит. Она усмехалась, слыша их ворчание и говорила:

– Сумели уничтожить, сумейте восстановить!

Начиная с четвертого февраля 1989 года Марина каждый день приезжала с дочкой в деревню, чтобы почитать газеты и посмотреть телевизор. Советские войска выводили из Афганистана. Показывали неоднократно мост через приграничную реку Пяндж, уже покинутые советские военные городки на афганской территории.

Степанова была молчалива и тиха. Каждый раз, как диктор называл тот или иной населенный пункт в Афгане перед ее глазами мелькали картины, чаще всего связанные с этим местом. За семь лет службы Афган перестал быть для нее чужим. Иван Николаевич в эти минуты наблюдал за ее лицом и с точностью определял, где она побывала. Украдкой записывал названия. После ее отъезда смотрел на карту и ставил новые точки. В конце месяца на каждом отмеченном в ней населенном пункте горной страны была точка. А сколько еще оставалось мест, где побывала дочь – их на карте просто не было.

Саудовские власти с трудом терпели неугомонного Усаму. Больше всего лояльно относившегося к Америке шейха Эр-Рияда досаждали публичные выступления бен Ладена, в которых он говорил о нарастающей угрозе всему мусульманскому миру со стороны таких стран, как Америка и Ирак. В конце концов шейх не выдержал и отправил национальных гвардейцев арестовать Усаму.

Тот бежал в Афганистан, из которого были выведены советские войска. Но и там не смог ужиться. Теперь моджахеды начали драться за власть друг с другом. Бен Ладен пытался примирить враждующих лидеров, чтоб не ослаблять исламское единство, но успеха не добился. Зато пакистанские спецслужбы начали предпринимать попытки устранить диссидента…

Слухи дошли до лесничества и в марте на кордон нагрянул главный лесничий. Дорогу развезло, рыхлый снег “держал” только по утрам и поздно вечером. Ковалев пешком добрался до кордона. Сосульки висели по всему периметру крыши, роняя прозрачные капли в выбитые на земле лунки. Звонкое шлепанье слышалось издалека. Яркое солнце слепило глаза, отражаясь в ледяной корке, образовавшейся на снегу. Оплавленные грани снежинок нестерпимо сверкали и резали глаза, мешая смотреть. Узкая тропка вела к крыльцу.

Женщина встретила главного лесничего в доме. Она как раз кормила дочь грудью. Сразу отвернулась, поздоровалась со спины. Мужчина разделся и сел спиной к печке, разглядывая грубо обтесанные потемневшие бревна стен. На них висело с десяток портретов худощавого мужчины с седыми висками. На трех фотографиях он был в форме полковника. На остальных в гражданском костюме. Пара фотографий была со свадьбы. Рядом с ним в белом платье стояла смеющаяся Марина.

Ковалев огляделся. В полупустом, практически лишенном мебели, доме царил порядок. Степанова уложила дочь спать в старинную липовую колыбель, найденную ею на чердаке. Предложила гостю позавтракать. От еды Ковалев отказался, но попить чайку согласился с радостью. Женщина тут же поставила угольный самовар кипятиться, а сама накрыла на стол. Поставила варенье и сушки в тарелке. Села напротив начальника, спокойно и обстоятельно поведала ему о происшествиях и спросила:

– Заплатят они штраф, а лес-то не вернешь! Деревья вырубленные сами не вырастут. Не лучше ли вместе со штрафом обязать порубщиков посадить на место срубленных сосен, новые деревья? Пользы больше. Я не смогу одна все восстановить, а деревенские и не подумают помочь. Для них ведь как – лес ничейный и сам вырастет! Сейчас от покушений на рощу многие отказались и не суются, так как знают, что будет, если я поймаю. Я отметила предназначенные к вырубке места и показывала их тем, кто приходил. Их не устраивает – “надо бы поближе к дому делянки давать”. А ближе вырубать нельзя и так лес все дальше и дальше от деревни становится. Все кустарником зарастает. Вот почему я так поступаю…

Лесничий согласился с доводами. Спросил:

– Марина Ивановна, не тяжело вам с дочкой-то? Ведь крошечная, а вы ее с собой по всему лесу таскаете. Не боитесь, что в спину выстрелят?

– Не боюсь! Юлька у меня крепкая. Большую часть времени спит. А угрозы, ну что греха таить… – Марина вздохнула, – Были угрозы и неоднократно! Один даже кинулся, да забыл видно, кто я. Пришлось напомнить. Сейчас притихли. По большому счету, в деревне нет таких, кто бы на убийство пошел.

Лесничий усмехнулся:

– Вообще-то я вами доволен! Крепко взялись за дело. Ну, что же продолжайте ваши “воспитательные меры”. Я и другим лесникам передам ваш опыт.

Степанова подбросила начальство на санях в деревню. Ковалев попытался отказаться:

– Да я и сам дойду!

Она усмехнулась:

– У меня картошка закончилась, а Юлька страсть как пюре любит. Да и в магазин надо. Не думаю, что сегодня кто полезет, снег слабый. Так что поехали!

В тот же день сынишка изъявил горячее желание уехать с матерью на кордон. Пока она ездила в магазин за продуктами, он спорил с бабушкой. Елена Константиновна пыталась уговорить внука остаться, но мальчишка твердо заявил:

– Я к маме хочу! Сама же говорила – вот весна наступит и поедешь.

Иван Николаевич был настроен более оптимистично:

– Лена, пусть едет. Через неделю он в лесу соскучится и сам запросится назад. Это же кордон! Стоит ли запрещать? К тому же Марина мать и он, по сути, должен жить с ней.

Жена, скрепя сердце, согласилась. Когда Степанова вернулась домой, одежка Сашки была уже собрана, вместе с кучей игрушек, а сын закричал, прижимаясь к ней:

– Мама, можно я с тобой? Бабуля не против.

Марина улыбнулась Саше:

– Конечно! Я и сама хотела предложить, да думала ты в лес не поедешь.

Погрузила сумки на сани, сверху положили с отцом несколько мешков картошки. Закутав дочь и сына в одеяло, устроила их между мешками и направилась на кордон, идя рядом с санями с вожжами в руках. Временами глубоко проваливалась в снег, но садиться на груженые сани все равно не стала, жалея лошадь. Так и шла до самого домика. Дети на санях тихонько возились. Временами Юлька начинала смеяться. У матери сложилось впечатление, что брат с сестрой понимают друг друга, не смотря на большую разницу в возрасте. Девочке было лишь три месяца, хотя выглядела она на все пять, а мальчику пошел седьмой год.

Иван Николаевич ошибся. Сашка не только не желал возвращаться, он вообще не вспоминал о деревне. Бабушка приходила на кордон, уговаривала его вернуться, но он не желал слушать:

– Как ты не поймешь, бабуля, мне же здесь интересно! Здесь мама!

В апреле он уже вовсю самостоятельно возился с Юлькой, отпуская мать копать огород. После старого лесника тот еще не успел покрыться дерном и копать было легко. Степанова самостоятельно вспахала на лошади и засадила картофельник. Полностью засадила огород. Дочка пробовала ползать и с удовольствием трясла игрушки, все пробуя на зуб. Шестилетний брат внимательно следил, чтобы в ее цепкие ручонки не попалось что-то мелкое.

Еще зимой привела купленную в колхозе корову. Весной завела пару поросят и около полусотни куриц и уток. Благо водоплавающей птице было где развернуться: дом находился на берегу озера. Привезла от родителей двух овечек с ягнятами и барана. Двор и сарай при доме были огромными и места хватало всей живности.

В мае у Марины начались проблемы с браконьерами. Утки и гуси образовывали пары, откладывали яйца, насиживали их. Люди продолжали отстрел, хотя охотничий сезон уже закрылся. Не один раз в течение мая и всего лета лесничихе пришлось выступать против браконьеров и порубщиков. Каждый раз Марина выходила победителем. Безжалостно штрафовала и конфисковывала ружья. Никакие уговоры “пойти на мировую” и предложенные взятки не помогали. Драться с ней никто не рисковал.

Прошло лето, за ним наступила осень. Саша отправился в деревню к радости Елены Константиновны, хоть ему и не хотелось. Он пошел в школу в первый класс. Среди сверстников выделялся высоким ростом, кудрявыми черными волосами и смуглой кожей. Уже через пару месяцев стал лучшим учеником в классе. Осенние каникулы провел у матери на кордоне. Юлька пошла в девять месяцев и брату заботы хватало. Приходилось следить в оба, чтобы она не успела что-то стянуть со стола и опрокинуть на себя.

Происшествия на кордоне случались все реже и реже. Люди в окрестных деревнях наконец-то поняли, что с лесничихой лучше поступать по закону. Ее нельзя купить и уговорить. Выправляли документы для заготовки дров и для осенней охоты. Платили деньги в конторе. С оплаченными разрешениями приходили к ней на кордон и она выделяла участки.

Перед Новым Годом Марина неожиданно получила поздравительную открытку от Юрия Лозового. Телеграммой пригласила его с семьей в гости. Ответ с согласием пришел через сутки. Тридцать первого декабря Степанова встала рано. Накормила скотину. Протопила русскую печь, поставив чугуны с пойлом для скотины и чугунки со щами и картошкой для себя. Сразу же протопила маленькую печь. Закрыла заслонку пораньше, чтобы тепла хватило на целый день и в подвале ничего не померзло из овощей. Запрягла лошадь, накинув ей на спину войлочную попону. Забросала сани сеном и кинула пару овчинных тулупов и ватное одеяло сверху. Одела дочь, закутала ее в санях в одеяло и поехала встречать гостей.

На улице было еще темно. Предрассветная синева окутывала лес. Заиндевевшие ветви свисали вниз сказочной бахромой. Месяц еще не успел исчезнуть и несколькими яркими звездами подмигивал женщине с высоты. Щеки уже через сотню метров начало покалывать: мороз был не слабым. Снег хрустел под ногами и копытами. Морда лошади вскоре заиндевела. Юлька заснула через пять минут после выезда из дома.

Она оставила дочь и лошадь в деревне. Каурого распрягла и завела в сарай, не снимая попоны, чтобы уставшая коняжка не простыла. Через час Иван Николаевич напоил лошадь теплым пойлом. Степанова спокойно добралась до города на автобусе. Зашла в автостанцию и принялась ждать нужного автобуса. Он вскоре появился на станции.

Через заснеженное окно “Икаруса” Марина заметила старого друга. Юрий поздоровел и поправился. Он был одет в темно-синюю куртку с капюшоном, джинсы и шапку из норки. Его жена оказалась худенькой блондиночкой в сером пальто с большим песцовым воротником и такую же шапку, из-под которой выглядывали коротко остриженные волосы и огромные светло-карие глаза, выглядевшие удивленными. Из автобуса Юрка выбрался с девочкой на одной руке и сумкой в другой. Он тут же бросил поклажу. То, что на руках у него ребенок, ничуть не помешало ему обхватить Маринку за плечи и крепко прижать к себе:

– Здравствуй, Искандер! – Обернулся к остановившейся рядом жене, державшей за руку старшую дочь: – Вот она, моя спасительница! Знакомьтесь! А это Лена, жена. Наша гвардия Маринка и Сашка.

Марина разрыдалась, глядя на его детей. Лозовой, смущенно поглядывая на жену, неловко принялся утешать:

– Марин, ты чего? В Афгане не ревела, а тут на тебе! Я Лене рассказывал, какая ты сильная, а ты…

Жена оттолкнула его в сторону и обняла Марину. Посмотрела с укоризной на мужа:

– Дурак ты! Женщина и на слабость право имеет.

Через пятнадцать минут сели в автобус и отправились в деревню. Степанова рассказала по дороге новости:

– Собиновы сейчас на Урале служат. Петру Леонидовичу два года осталось. Варнавин сейчас в Москве, где-то в Генштабе обитает. Тут письмо прислал, пишет, что тоже еще пару лет и на пенсию уйдет. Жалуется на здоровье. Где Павел Малых, не знаю. Надо бы у Шурановых поинтересоваться…

Вышли на остановке и всей компанией направились к Ушаковым. Елена Константиновна и Иван Николаевич уже накрыли для гостей стол. Чета Лозовых ничего не знала о том, что у Марины появилась дочь. Она ни единым словом не обмолвилась об этом по дороге, решив удивить Лозового. Юрий считал, что она просто уволилась из армии, даже о ее коротком замужестве он не знал. Когда они с женой раздевались, из комнаты, держась за руку Саши, вышла розовощекая толстушка с сумрачными серыми глазами и потребовала у Марины:

– Мама, Юля домой коцет!

Он был сражен наповал. Присел, разглядывая чудо в серой юбочке и спросил:

– Эт-т-то еще что за явление?!.

Девочка строго уставилась на него и вполне внятно ответила:

– Я Юля Горцякова, а не ивление.

Обошла, направляясь к матери и не отпуская руку братишки, пока не подошла вплотную. Марина подхватила ее на руки и пояснила:

– Врачи ошиблись. Я была замужем полгода, но мой муж умер от сердечного приступа. Ты его знал, Юра. Это полковник Горчаков. Я была его законной женой. Мы расписались в советском посольстве в Кабуле после последнего моего задания. Юля родилась, когда Лени уже не было. Если бы родился мальчик, назвала бы Юркой…

Лозовой потрясенно молчал. Потом сказал тихо:

– И мне ни слова… Эх, Маринка! Все в себе носишь! Нельзя так! Друзья на то и даны, чтоб поддерживать. Спасибо, что хоть об Олеге рассказала…

Повернулся в сторону мальчика и, как взрослому, протянул руку:

– Ну, здравствуй, Александр Александрович! Тебя я совсем маленьким видел, а теперь ты вон уже какой большой стал. Слышал, что ты маме хорошо помогаешь. Молодец! Так держать!

Ушаковы, по настоянию Марины, тоже отправились встречать Новый Год к ней на кордон. Набили сани сумками с продуктами, усадили детей, Елену Константиновну и Лену Лозовую. Лошадью уверенно правил Саша Степанов. Юрий, Иван Николаевич и Марина шли следом за санями, переговариваясь вполголоса. Дорога была ровная, мороз к вечеру немного спал и идти было даже приятно. Лозовой тихо спросил:

– Сашка у тебя знает, что он тебе не родной?

– Знает. Отец в три года рассказал ему и как ни странно, ребенок понял. Он любит нас, мы его. Считает родным отцом Сашу, я показала ему фотографии. Конечно, врать не стоило, но и рассказывать настоящую правду я не собираюсь. Слишком горько все это и слишком страшно.

Лозовой замолчал. Затянувшееся молчание прервала Лена. Она обернулась с саней:

– Марина, а тебе не страшно в лесу одной? Я бы со страху умерла!

Сашка услышал и расхохотался так, что с нависавших еловых лап снег посыпался, а лошадь вздрогнула:

– Маме страшно?!? Ой, как смешно! Моя мама любого здешнего мужика на лопатки с одного раза уложит! Ха-ха-ха….

Мальчишка хохотал, подняв смуглое лицо с ярким румянцем вверх. Сестренка вторила ему, хотя и не понимала, почему брат смеется.

Появившись на кордоне, Иван Николаевич и Юрий установили посреди комнаты елку. Две Елены с детьми принялись наряжать ее привезенными игрушками. Затем все три женщины принялись готовить, а мужчины в это время занимались с детьми.

Новый Год встречали весело при свечах и лампе “Летучая мышь”. Стол накрыли в углу, чтобы не мешать детям водить хороводы у елки. Марина повесила на стенах два закрытых фонаря, чтоб ребятишкам было светлее. Проводили старый год и встретили новый за разговорами. Телевизора не было, так как электричество на кордон не проводили, но о нем и не вспомнили. Разговаривали о настоящем, вспоминали прошлое. Два тоста выпили за присутствующих. Третий тост Марина выпила молча. Просто встала и ни слова не сказав, выпила. Юрий посуровел лицом, Иван Николаевич тоже. Оба мужчины встали и присоединились. Это был тост за тех, кого нет…